Горько!

      Миракл никогда не возражал. Сколько я себя помню, сколько мы с ним знакомы — он никогда не возражал. И сейчас, провожая меня возле зеркала, он лишь качнул головой и выдал:       — Удачи, не натвори глупостей.       Видимо, должно было прозвучать, как дружеская шутка, но нет. Сегодня это звучало как приказ, как предостережение — все вместе. Я не ответил. Да и был ли смысл? Хоть в чем-то? Нет, его давно уже нет.       Зеркало пошло рябью. Я сжал ручку дорожного портфеля и плотнее стиснул зубы. Сколько мне? — сорок семь. Почему-то мне кажется, что именно в этом возрасте начинаешь понимать, как облажался в жизни. А я облажался крупно. Но я не сожалею. Почему? — некогда.       Миракл коротко кивнул на прощание, и я шагнул в переход. Мне разрешили навестить ее только спустя шесть лет. Шесть долбанных лет я ждал, умолял, снова ждал. И мне позволили, но почему-то я не чувствую радости, наоборот, мне горько, очень горько и больно.       Переход был длинным и замысловатым: летели шестеренки, зеркала, даже расчёски. Но я почти ничего не замечал, шел вперед, гоняя мысли и кривя губы.       Василиса долго отговаривала, рыдала, обижалась. Боялась, что я испоганю ее новую параллель, где она, возможно, счастлива? Наверное, не зря боялась.       Я криво усмехнулся, припоминая, как дочь, так дико похожая на нее, долго убеждала меня, что все это — глупая затея, и не нужно ворошить прошлое. Прежде всего, так сказала Василиса, больно будет мне. Миракл не возражал и тогда, но почему-то согласился помочь настроить переход, хотя говорил, мол, не ошибись.       Мне было все равно на их предостережения. Я рвал и метал, я, как только узнал, что возможно, возможно навестить ее, я был вне себя от жажды. Даже и вспоминать жутко — такая дикость бушевала внутри.       Но сейчас, шагая по этому чертову переходу, я лишь чувствовал горечь, мерзкую, жгучую горечь. Смысл идти к ней, если она даже не помнит? Не помнит того, что было?       Я снова кривлю губы и напрягаюсь — переход почти закончился, впереди сиял белый, чуть зеленоватый свет.       Меня встречали фрейлины — две феи, суровые, напряжённые. Их предупредили.       — Господин Огнев, мы приготовили для вас комнату. Пройдемте.       Я молча кивнул, пройдя за ними по ветвям Малого Дуба. Домики были такими же, как и всегда, как во все те разы, когда я бывал здесь. Безмолвные, аккуратные, как игрушки послушной девочки. Моя Лисса очень любит красивые вещи.       Я снова усмехнулся, обратив на себя недовольный взгляд фрейлин.       — Господин Огнев, через час мы проводим вас в Тронный Зал. Гости уже собираются.       Я почувствовал, как сжимается сердце. Да, Миракл предупредил, что я попаду прямо на свадьбу. На ее свадьбу с каким-то уродом. Как несправедливо Время.       Закусив губу, я кивнул, ничего большего и не ожидая. Я не верил в наказания и подарки судьбы, но в этот момент мне почудилось, будто это самая жестокая кара для человека, который захлебывается собственной гордостью.       Но мне было плевать на этого фира, или кто он там, я просто жаждал увидеть ее. Стоять рядом, вдыхая ее запах. Нет, у меня есть жена и дети, у меня есть семья, и я не собираюсь предавать ее и свои принципы, но эта жажда… Она гложет меня изнутри, заставляя вспомнить, что я натворил, что испортил.       Ее жизнь.       И сейчас, прямо на моих глазах, не помня меня, она станет счастливой. Не со мной.       Через час, как и было обещано, меня провели в Тронный Зал, вместе с остальными гостями. Я рыскал взглядом, пытаясь увидеть ее на возвышении подле алтаря.       Рыжие волосы лежали аккуратными прядями на хрупких плечах. Я замер, и, устало скользнув взглядом, она остановилась прямо на мне. Я зарделся, как мальчишка, выдохнул, стараясь не шевелиться. Но Лисса, моя Лисса, в глазах которой не было ничего, кроме радости от приближающегося события, продолжила разглядывать гостей.       Во мне что-то сломалось. Она и правда не помнила меня. Ничего, что с нами было, что мы пережили, что чувствовали.       И тут я заметил его. Высокий светловолосый фир в белых одеждах и суровым лицом стоял на другой стороне платформы и не сводил с невесты нежного, безумно влюблённого взгляда.       «Урод», — вот и все что вспыхнуло в мыслях, зато в сердце росла ненависть к этому фиру. Она сжигала изнутри, заставляя сжиматься кулаки.       Но тут я резко выдохнул, выпрямляясь и принимая безучастный вид.       На Остале принято кричать на свадьбе «Горько!». Я узнал это, пока находился в ссылке. Глупая традиция, но в этот момент я понял ее смысл.       Я буду самым пьяным гостем на их свадьбе и громче всех буду кричать: «Горько!», потому что мне действительно будет горько, очень горько.       Когда началась торжественная часть, я смог протиснуться в передние ряды, не спуская с Лиссы жадного взгляда. Эта диадема из жемчужных камней, это платье — все бередило во мне воспоминания. Сердце сжималось от одной мысли, что всего этого я лишился по собственной глупости.       Было больно. Но к концу церемонии, когда жених поцеловал невесту, во мне не осталось эмоций. Я стоял пустой, но когда моя Лисса обернулась к гостям и улыбнулась, я почувствовал, что тоже улыбаюсь.       Я очень давно видел ее такой же счастливой — когда мы узнали, что у нас будет дочь. Но потом все пошло под откос: ложь Астрагора, дар Лиссы, бой с матушкой… И больше я не видел ее улыбки.       Но сегодня, сегодня я улыбался вместе с ней, потому что вдруг почувствовал, как она была счастлива.

***

      — Господин Огнев? Я очень рада с Вами познакомиться.       Я вздрогнул. От выпитого алкоголя подкашивались ноги, но я нашел в себе силы обернуться и посмотреть прямо в ее глаза.       Она улыбалась.       — Какая честь видеть Вас… Ваше Величество, — промямлил я, ставя бокал на место. — Роскошное торжество.       — Спасибо, — она виновато улыбнулась и, кивнув на прощание, поспешила к другим гостям.       Я остался один, чувствуя, что внутри меня что-то умерло. Что-то важное и необъяснимое.       Я мрачно усмехнулся, схватил бокал и тихо, почти шепотом, сказал ей в след:       — Горько.       Опрокинул в себя шампанское и поморщился.       — Господин Огнев, вам пора.       Я кивнул, даже не глядя на подлетевших фрейлин. Все равно мне делать здесь больше нечего. Я последовал за ними, не удержался и оглянулся, пытаясь найти глазами Лиссу. Но она сама смотрела на меня.       На мгновение мне показалось, что она все вспомнила. Таким знакомым и родным был ее взгляд. Таким любимым.       Я задохнулся, едва сдерживаясь, чтобы не совершить какую-нибудь глупость: крикнуть, что все еще люблю или подбежать к ней, сжимая в объятиях.       Но моя Лисса быстро заставила себя вежливо улыбнуться и отвернулась к своему мужу.       — Господин Огнев.       — Идёмте, — сухо ответил я, опережая своих проводниц.       Горько. Очень горько осознавать, что в жизни столько упущено и что многого не вернуть.

***

      — Как все прошло? — с ходу спросил Миракл, принимая дорожный плащ.       — Превосходно, — хрипло отозвался я, чувствуя, что все еще пьян. Я повел плечами и застыл, заглянув ему за спину.       Около двери стояла Василиса, едва сдерживая слезы. Я напрягся, приготовившись слушать ее обвинения.       Но вопреки всему, дочь сорвалась с места, судорожно обнимая меня и утыкаясь носом в грудь. Я замер, не смея даже выдохнуть.       — Папа… Папа, прости меня! — в сердцах воскликнула она.       Я вздрогнул, несмело проведя рукой по ее волосам. Прижал к себе, целуя рыжую макушку. О, Время! Как она похожа на нее!       — И ты меня прости, — прошептал я, прикрывая глаза и касаясь щекой ее головы.       Моя Лисса счастлива с другим, а я слишком много потерял, чтобы лишиться еще и дочери. Она — единственное, что мне осталось в память о прошлой и самой счастливой моей жизни.       Мне горько, но я найду в себе силы и обрету покой. Хотя бы ради нее, ради Василисы.       — Я люблю тебя, дочка.