PRIMAVERA

Златокудрый Зефир, насытившись ягод, почивал в тени кипариса, раскинувшего свои тонкие веточки на любование солнцу и небу. В его зеленых стеблях томилась неспешная жизнь, наполненная соком и живительной молодостью. Каждый листочек был заточен самой природой, но мягок, с мощными прожилками и каплями утренней росы по серединке. Зефир поднял свои глаза к небу и уловив белоснежными ресницами яркий солнечный свет, склонил голову к коленям, слегка прижимаясь к ним румяной щекой. - Мне хочется, чтобы любовь никогда не заканчивалась. Чтобы к ней внимало все окружающее, в околдованные ею, никогда не сходили с правильного пути и служили ей, так отчаянно, насколько им позволяет собственное сердце. Эта вечность, могла бы украсить все темные углы вселенной и соткать в ней изумительный узор из хрупких и трепетных слов и самых нежных объятий. Наш мир и мир людской, навсегда остались бы сплетены между собою и люди могли бы являться к нам, и мы бы чествовали их любовью так же, как и они нас. Забавляясь и радуясь сердцем, мы бы ощущали себя еще более живыми, нежели прежде. Ах, если бы весь этот трепет был заметен не только в моем нежном касании ветра, но и в солнечном проблеске на кромке воды, или в чарующем пении птиц ранним утром. Мне показалось, что имея смелость причислять себя ко всем влюбленным, я бы чувствовал любовь общую, а не увлекался бы лишь своей. Это так заманчиво, чудесно, не вторгаться в душу иного, но любить ее наверняка, просто за то, что она так же распахнута к твоим незримым объятиям сердца и чутка каждой струной своей души. С каждым мигом, я ощущаю, как во мне дребезжит родник свежих чувств, увлекая за собою всю мою красоту и юность, и я следую ему, слепо и с гулким сердцем, потому что люблю ощущать любовь. Я бы купался в ней безмерно, по принципу ее совершенства для меня. Ничто бы не изрекло лишнего слова, когда прикосновения могут быть более говорящими, или же терпкий вздох. Мне всегда хотелось, чтобы слышащий, нашел мои тайные молитвы и обратился ко мне с тайной любовью. Принял меня и с незапамятных времен, влюбился так отчетливо и дико. Я бы отдавал ему все свои тревоги и печали, по одному лишь ему, но вместе с тем, тешился бы его тяжелым роком, что повязал его со мной, зная, что возлюблю его сильнее, нежели кто-либо. От этого, мое сердце бы клокотало, словно трель сладостного соловья на опушке летом. Мне не важно, сколько сил бы моих ушло на одно лишь упоение его образа, ибо со мной была бы рядом мать-природа, которая давала бы мне эти силы в замен на то, что я так причудливо люблю и созидаю ее творение. Она бы слушала все мои тихие мольбы по ночам и отдавалась бы мне в самых страстных думах, там, где я очарованный образом любимого, сливаюсь с ним в жажде страсти и едином сплетении души и внешней оболочки. Я бы страдал, зная, что нам предстоит разлука, но всякий раз, когда мне доводилось бы думать о нем, я бы вновь отдавался искушению и томил себя, теплясь в груди и сердце. Так, я бы называл это как самая сильная любовь, что когда-либо посещала эту землю, превращенная в настоящий хрусталь и обласканная самый нежным солнцем. И я в желании своем, готов возлюбить каждого, что в тайне возлюбит меня. Не по просьбе и не по гиблому рвению, а по чуткости своей души, что разглядит во мне сокрытую красоту любви, которая буквально рвется из меня, как птица из клетки. И будучи очарованной ею, предложил бы мне вступить с ним на ненадежный и хрупкий путь, предполагая, что это до конца, и я бы остался с ним, пусть это был бы даже человек. Образованный или не очень, главное искренний и чуткий, не живущий в страхе потерь, ведь они всегда будут, как только ты вступаешь в жизнь, ту теряешь ее с каждой прожитой секундой, от того он отдавался бы мне еще томительней и более страстно. А приумножив эту любовь и воссоединившись бесчисленно, мы бы воплощали собою все стадии любви и ее каверзы, не робея перед своей горькой участью, нас бы тешили те моменты, когда мы могли бы быть наедине и тихо шептать друг другу наши имена. Я бы вечность за такое отдал, случилось оно со мною сейчас. Но не хочу искушать судьбу, поэтому прилежно жду, вдруг треснет эта веточка кипариса и явится тот, кто несомненно послужит мне первой ступенькой до любви. В паре шагов от задумчивого юноши, стоял Гермес. Он метал свои копья, не понаслышке удивляясь этому виду спорта, и запуская каждое копье, прикладывая к нему силу, он замечает, как вольно оно поддается его напористости и взлетает так высоко, что вот-вот могло бы сшибить венок с головы Зевса, и будто дразня его, он не прекращал, пока не услышал, что речь Зефира окончена. Тогда же, он откинул за плечо свои длинные темные волосы и переложив копье в другую руку, потянулся к кувшину с молоком, а испивая из него тайком подсматривал, как по румяным щекам юнца текут хрустальные слезы. - Что же ты совсем заробел, юнец? Не уже ли так тяжко даются тебе думы о хорошем? – подбадривал его Гермес, прикладывая длинную и ухоженную руку на мягкое плечо. Юноша приподнял голову и с мучением в глазах, посмотрел на Гермеса, которого венчала золотая диадема с широкими золотыми крыльями от висков. - Мне не доводилось думать об этом так часто, нежели сейчас. Что же не так со мной? – с тревогой в голосе залепетал он. Гермес улыбнулся рядом белых зубов, искря своей богоподобной харизмой и легкостью, и не скрывая своей губительной радости за минутное помешательство красавца Зефира, ответил: - Это primavera! Божественная весна. Весна священная. Все отдается ей, все смущения и сомнения. Все клятвы и все верности. Вся жертвенность и все предвкушения. Робея еще больше, под лучезарной улыбкой друга, Зефир ответил: - И как же от нее избавиться? Пусть бы не мучала меня тогда уж. Я изгоняюсь духом каждый раз, когда вдыхаю ее пленительных цветочных чар. - Не получится, мой милый. Это вся ее природа. Вся ее красота, от которой не может отвернуться ни одно сердце, а твое, самое робкое и самое незапятнанное из всех из нас. - Ах, Гермес! Да толку? Если так тяжело живется мне, а ты так смеешь горько улыбаться надо мною, то в чем же суть? Неужели ты не погибаешь от любви? Гермес еще шире улыбнулся, вытянулся и подхватив копье, метнул его высоко-высоко, прямо под светлое небо. - Нет, не погибаю, и вовсе к этому не стремлюсь. - Ах, чёрствый! – еле сдерживая слезы и сокрушаясь на милейшего, всхлипывал Зефир. – Да что же вообще тебе угодно на этом свете?! Перекрестив руки на своей атлетической груди и выступив одной ногой вперед, Гермес ответил: - Знания, друг мой. Именно к ним я питаю самые сильные притязания и самую крепкую любовь. - Но как же? Знания не отогреют тебя по холодным ночам и не подарят тебе полевых цветов? Знания не поцелуют твоих золотистых щек и не прошепчут тебе имя в тишине. К чему же они тогда нужны? – подняв заплаканное лицо, но слегка подуспокоившись, допытывался юнец. Гермес как всегда не растерялся и не уклонился от ответа. Уж очень он любил говорить, особенно, если это по существу и не терпит излишней критики. Расположившись рядом с Зефиром в тени кипариса, он преклонил одну ногу на другую и вольно взмахнув волосами, засмотрелся в небо. - Мне не нужны слова, в которых нет смысла, за которыми не стоит, ровным счетом, никакая участь. Что стоит слово, примененное не в тот момент и не по своей цели? Оно забыто. Повядшее в своей ужасной природе, созданное и принужденное к мучительной жизни, утопающее среди грязных болот себе подобных. Слово должно оправдывать себя, а закрепить его можно только знаниями. Что стоят слова людские, если они не знают, о чем говорят? Ничего. Они кидаются ими или отмахиваются, словно от мух, совсем не вверяя им никакого смысла, от того их жизнь наполнена лишь наполовину, ибо то место, что отдано уму, попросту пустует. Если бы они все пылали тягой ко знаниям, как пылаю я, то не было бы воин и сор, не было бы распрей среди людей и всякой лжи, а значит, любовь возникала бы сама собою, ибо она является противной стороной от этого всего. Ты говоришь, что впусти сюда людей, они бы окружили тебя заботой и любовью, но надели их разумом и оставь, тебе бы самому захотелось прийти к ним, и насыщаться их чувственной жизнью, так как знания, в которые они были бы облечены, манили бы тебя больше, нежели всякая плоть. Такое действо принуждает к более чуткому понимаю, мой друг. Оно склонно вверять человеку не только чужое сердце, но и чужой разум, раскрывая его, словно бутоны роз, и видя, о чем помышляет любимый, это равносильно тому, как и познать его, а значит возлюбить сильнее, нежели прежде. Ведь суть души познается не только в ее флере влюбленности и утехи, а в ее движении в этом мире, направлении, которое движет ею, а если же душа не знает, к чему ей стремится, она томиться и становится мрачной, а мрак, это не то, где может расцветать любовь, словно цветок, лишенный всякого солнечного света. Она завянет, как только ты ее не поливай и не умоляй. В такой душе она погибнет, ибо это будет душа несведущего и вечно блуждающего. Знания дают нам силу предотвращать события, которые заключали бы нас в тесные рамки и вели к гибели, но саму смерть обыграть невозможно, лишь боги способны заключить с ней впечатлительный союз, в котором, и она должна считаться с силой знаний и любви. Это означает, что вечен тот человек, который многое знает, и осознавая это, он больше не потянется к телесному и мирскому, а навлечёт на свои мысли лишь желание подниматься разумом все выше, под небо, и там уже скрепляя свою любовь и знания, совершает настоящий вечный союз. Возвышенная любовь, это любовь со знанием, а такое знание может касаться абсолютно всего, будь то знание душ или же ее причуд, будь то писательство или астрономия. Во всем человек может найти свое благо, найти то, что двигало бы его выше. Чувство свободы от всего мирского и отсутствие страха перед смертью, ибо и ее бы он признал, как свое сущее, подвело бы его к итоговой любви, и не к человеку, и ни к одному и не ко многим, а к целому миру. Это я и называю истиной любовью, милый мой. Поэтому, утри свои слезы, Зефир. Ты создан для того, чтобы даровать прилив цветочного воздуха, чтобы наполнять людей радостью и обожанием, а не для того, чтобы грустить по несбыточному и былому. Приободрив близкого друга, Гермес озарил его своей лучезарной улыбкой и вновь взялся за копье, как вдруг здесь раздался чей-то голос. - Кто-то упоминал смерть? Ах, и тут без нее никуда? В этот прекрасный день! Среди чащоб и хрустящих под ногами веток, появился на встречу радостный Аид, сверкая своей хитрой ухмылкой, оценивая взглядом своих верных слушателей на сегодня, и потирая руки, уселся на сброшенное к низу древо, что еще питалось корнями в сочной земле. По его холодных тонким губам пробежалась ухмылка, а в черных глазах заблестел огонек. Он не был так страшен, как все привыкли думать, а его статная и утонченная фигура, весьма пленила взгляд Гермеса, который был избирателен в красоте и всех ее оттенках. Тут же он ответил ему: - Аид! Мой милый брат! Наш разговор с Зефиром вошел в странное русло и, казалось, что вошел в русло Стикса, как вдруг здесь появился ты. Быть может тогда рассудишь нас: кто прав, а кто сгущает краски? Можешь ли ты сказать, в чем суть любви? Аид рассмеялся своим холодным, но пронзительным голосом, перекидывая темную тунику чуть выше колена на бедро. - Не мне ли говорить о любви. Быть может мне следует воззвать к возлюбленной Персефоне? С ней то я и поведал это чувство, хоть оно всю жизнь и обходило меня стороной, но скажу я вам следующие, мои братья. Я не хочу разделать вас на правых и бедствующих умом, как не хочу создавать понятия, при котором кто-то чувствует больше, а кто-то меньше. Я лишь поведаю о своем опыте, пусть он скуден, но зато вечен, как и вся моя жизнь. Ах, вот это метафора! Но, ближе к делу. Любви, как таковой, я вообще чурался и не понимал, в чем же ее так воспевают и кому она вообще нужна? Понимал, что каждой птичке или зверьку какому, нужна своя пара, дабы продолжать род свой и тем самым, восполняя утраты жестокого убитых или умерших в страданиях сородичей, но какова сама цель у нее была, так и оставалось мне неизвестным. Мне не мешало это продлевать свои дни, а дни продлевать в ночи, но под покровом тьмы все совершенно одинаково. День перетекает в месяцы, а месяцы в годы, и как такового, времени для меня не существует вообще. Его важность ощущают лишь Мойры, когда накладывают на человека продолжительность его жизни, но для меня это явление настолько устаревшее, что кажется, оно старее меня самого. Я не внушался рассказами тех несчастных, что попадали в клыкастые пасти Цербера, которые умоляли меня пощадить их и дать спокойно уйти, лишь потому что они кого-то там любят. Я не понимал, откуда у них, таких обреченных и убогих, такая горячка, относительно этой самой любви? Где они берут в себе последние силы на вздохе, чтобы выкрикнуть имя любимой? Баловство, вот, что я думал. Пока, в моей жизни не появилась Персефона. Дерзкие и злые боги свели нас, словно в шутку, ведь я просил ее руки не столь серьезно, сколько в пакость, но мое желание было удовлетворено, но я все еще не ведал, что есть смысл всякой теплоты и ее ограничений, поэтому, я держался от нее подальше. Она же, смущенная девица, стала очень скоро смелой и даже назойливой. Таскалась за мной то туда, то сюда, везде допытывалась до того, как я живу. Поверьте, мои братья, я пожалел стократ о своем решении забрать ее в свое царство, но что-то в ней меня пленяло. Там, где я был холоден и прозорлив хладнокровно, она могла отдать с лихвой и впустую все свое тепло. Стали мы править царством мертвых вместе. Она выслушивала просьбы усопших, успокаивала их души, пока я то и дело снимал с их мертвых тел золотые монеты. Она первая, кто стала ко мне обращаться без страха и без вспышек ненависти, словно и не зная, кто я такой. Я не рассуждал о том, что ждет нас в будущем, но то, что она являла собой, было больше того, что заставляло меня приковывать ее к себе еще ближе. Вскоре, я дал ей свободу, но она сама не возжелала уходить навсегда. Лишь на кроткий час, ради земли, она несет свое тепло души в этот мир, озаряя его и делая живым, пока я занят своим привычным делом. Без слов и замеченных мною лишних жестов, мы стали с ней близки. Она спокойная и ясная, а я же настоящая язва и непоколебимый скептик, но она будто бы это все не замечала и лишь лелеяла во мне свою доброту. Ни то, чтобы я на нее купился, но мне стало интересно, до какой поры она готова стерпеть меня таким? Я исчезал уже от нее сам, уходил на самые дальние глубины ада, лишь бы не встречать ее лазурных глаз, но что-то возвращало меня само обратно и уже тогда я лицезрел, как становилось дурно ей, будто бы одиноко. И взяв ответ за нее, сказав ей об этом, она настоятельно оповестила меня, что держит ответ и за меня. И подружились мы скорее раньше, чем любовниками стали, но таков итог. Заключенная гибель с возрождением, не испытывают ничего, кроме любви, вездесущей и безо всяких слов. Поэтому ты, Гермес, немного удручаешь меня своей мыслью, что без правильной речи, теряется дурман души. Вся самое важное можно сказать и взглядом, поэтому, по большей части, согласен я с Зефиром! А юноша улыбнулся и в миг оттаял: - Аид! Уж я не думал, что славная Персефона на тебя так живо повлияет, но истина близка! Без слов любовь прекрасна! Гермес засмеялся, вскинув одну бровь и притоптывая одной ногой в золотых сандалиях. - Уж чему вы радуетесь, дурачье? Тому, что есть лишь одно мгновенье? Что можно высказать и взглядом, но коль ты слеп? А если ты не молод, то всякое красивое и к тебе липнет перестанет. Не думали ли вы об этом оба? Зефир? Аид? А вот тебе послушайте, о чем скажу я вам; вы пререкаться о многом здесь способны, но покуда существует слово, его силы вам не удастся преуменьшить, ибо оно способно как создавать, так и разрушать судьбы. Оно манит и угнетает. Одно лишь слово способно устроить войну, но также и заключить мир, Понятие слов, говорит и о понятии любви, ибо как, если не словами, вы ее же мне и объясняете? Довольный собою, Гермес попал в точку. Аид задумался, а следом и Зефир, но им на помощь поспешил иной мудрец искусный. Со звуком лиры он вступает в диалог, сам себе же подпевая по легким струнам скользя рукой. - Не в музыке ли счастье обитает? Не в ней ли смысл скрытый сей? Не между струн ли сладость назревает, спускаясь песней на душ цветущих радостных полей? Я вам причуды песен обозначу, в слегка прикрытых сладостных устах, в любви же ведаю и радость и удачу, среди молитв и святости постах. Не говорите, что песнь мою не знали, не говорите, что сном во мгле ночной не озаряло душу? Касаясь сердцем к трепету, к печали, не познавали как образ ваш разрушен? Вы, умолявшие о благе, к нему устремившись, отягощали бремя, в любви однажды оступившись, лелеяли, покуда сгинет время. О, слов печальных кружев, не подостыл ли брег твоего сердца золотого? Чему устам коснуться, чтобы забыть? Да только с горем и виною обнаружив, волей метнуться, к истине, дабы врагом любви не слыть! Чему с опаской ты тягостно взираешь? Не потому ли жизнь твоя беспечна вновь? Ведь ты Аид, и ты Гермес, все верно понимаешь, что истина всему всегда любовь! Забренчав по струнам, он прижал лиру под бок и поклонился, как настоящий артист. Аид громче всех захлопал в ладоши: - Браво! Браво, Орфей! Ты удивительно нас развлек сегодня. Даже удивительно, ведь в последний раз, что я тебя видел, ты то и дело скрипел коленями и весь дрожал от ужаса, желая вернуть свою суженную Эвридику. Но что же пошло не так? – иронично взглянув на юношу, спросил повелитель смерти. Орфей откинул волосы назад и гордо расправил плечи: - Ох, как ты смеешь, хладнокровный мучитель, так осуждать ее и меня, ведь ваших чар мир полон, и одно другого коварнее! Ты издеваешься, ведь тебе приносит только это благо, а мне же музыка. Кстати, о ней! Музыка, вот, что любви достойно всякой! Даже немой может с помощью нее высказать все то, что у него на сердце. Она прекрасна и чиста. Она не подвержена ревности и гневу, ибо она сотворенная, незримая, лишь с помыслами чистыми, звучит так прекрасно и в ней же можно сыскать всю ту любовь, о коей говорит вселенная. В музыке сокрыта вся природа! Ее чувственность поймет даже тот, кто далек от всяких искусств, будь то молчаливый старик или же мечтательный пастух. С помощью ее мелодий, можно отправится вслед по рифам в сказочное творение или на битву с самими богами. От этого нет равных музыке, и она достойна величайшей любви, на которую способны люди и божества. Музыка управляет чувствами, наводит печаль или радует, греет душу и возносит твой дух, к тому же она не ревностна и ею можно охотно поделиться. Ее дары можно вкушать наедине, в отличии от слов приятных, которые всегда нужно кому-то обращать, музыка она творит внутри тебя и красит. А можно и разделить ее со многими, тогда же вас это объединит в единое чувствующее сердце. Словами можно лишь ее дополнить, слегка украсить, но музыка основа всей любви! Как достучаться до сердца любимого, если не через струны лиры? Как известить о том, что чувствуешь ты сам, если не посредством флейты? Пробуждая чувства, она разговаривает с ними и выманивает вновь воплотить в себя. Музыка бесконечна, а любовь, вложенная в нее, зарекается обещанием вечности и трепета души. - А как же те чувства, что пробуждены силами природы? Их никто не забыл? Ступая вдоль узкой тропы, мягкие сандалии почти не касались земли, а из под них прорастали сочные виноградные лозы по разным сторонам. Они окручивали все, до чего могли дотянуться: камни и старые пни. Даже то преклоненное к земле дерево, на котором сидел Аид, расцвело пышным цветом и в нем заиграли соки, которые ощутил царь мертвых. Зеленоглазый Дионис вступил в разговор, расправив широко руки, и буквально охватив всех своим сладким ароматом и радушием. На его голове красовался пышный венок из широких виноградных лоз и сочных гроздей синего винограда. Представая перед всеми, он благоухал, затмевая самого Зефира, который тихо сидел в тенях кипариса. Но вниманием удостоил каждого, позволяя всем прислушаться к тому, о чем же он говорит: - Вам не кажется, что вы стали забывать о воплощенном единстве, что нам сулит природа? Что ее дивные дары посланы самим Зевсом, чтобы мы все обретали в них силу ? Свой рассвет! И там, где меркнут всякие слова и звуки лиры, не в обиду тебе, любимый Гермес, и не в обиду тебе, о, прекрасный Орфей, но там же всех всегда была и остается природа, а именно то, чему она нас учит. Быть щедрыми и радостными со своими ближними. Приучать к единству и братской любви! Стремиться быть лучше и краше! Я, Дионис, всегда славен тем, что люди меня любят. Я приношу праздник в их сердца, при этом не произношу ни звука. Они сами наполняют меня своими песнями и танцами. Я же дарую им сказочный урожай, которым они стирают всю свою смуту и благодарят меня. Именно благодаря мне люди счастливы, а раз они счастливы, то им легче отозваться любовью к друг другу и вместе ее воплотить! Они созывают меня в час своих торжеств и во времена посева. Они хотят видеть свою жизнь яркой и безбедной. Их богатство это их радость и безмятежность, которой они полны. Поэтому, мои милые братья и друзья, я хочу, чтобы вы все поняли, что где нет радости и взаимности, там нет и любви. Природа благоухает к каждому, что старается ее впустить в себя. Она щедро вознаграждает и любит каждого из своих старательных детей. Тогда же, прихожу я и стократ воздаю эту любовь земли-матери, передавая в эти славные уста соки их собственного труда, и величая меня, они величают себя и своих близких. Ах, как ошибаетесь вы, предвещая, что любовь в одно лишь навеки остается! Ваши идеи лишены всякой глубины. Не будь бог так добр и не отдав своих детей из пущей глины на эту землю, перестала бы любовь существовать? Ох, нисколько! Она буквально в воздухе летает! Эрот бесполый и бестелесный. Он словно дымка, что кружит разум. Им можно дышать, к нему можно стремится, но точно имени его даже не знать. Таков он! И я такие чувства окрыляю, своим теплым взглядом со дна каждой килики! Люди хотят любить, они же к этому стремятся и ответом им должна быть сама любовь, но будучи воедино, любовь их крепнет и границ не знает. Так, в час торжества, они открыты духом, не заперты моралью, что тяжкий разум на них наслал. Они свободы и горячи собою, своим палящим духом! И испивая дара, что почва созревая им отдала, они становятся так схожими на нас! Ах, разве вы не замечали? Вы приглядитесь! Они вольны. Крепки собою. Многословны. И так отчетливо не знают всех преград. Я готов поспорить, что каждый бог в тайне завидует, что он не человек, ведь прибывая в своем безмерном утешении, не ведает он сам, что есть погибель, а так и вкус добра в нем явно утихает. А человеком быть, это… Познать страдания! Испить сначала целый кратер боли, вперемешку с ядом слез, а уж затем отдаться всем рассудком в томительные чары винограда. И вот тогда, исчезнет разом грусть! А где нет грусти, там ближе всех любовь! Сопутствую я ей! Я вечный любви праздник! Со мной всегда друзья и братья. Со мной любовники и вольные сердца! Я почва для прекрасных чувств и их же стимул ярчайших проявлений. В них нет вины, аки стыда и диких ущемлений. В них сама любовь, увенчанная простотой и вольным сердцем. В них искренность и преобладание всех красок, которыми полна сама природа. И всех касаясь, она как мать, бережно ровняет и жмет к своей груди, не стыдясь быть нагой и настоящей, к чему взывает каждого, что корни свои чувствует и знает, ведь человек он слеплен из земли, и ее частью станет в конце своих живущих дней. Он чувствует всю близость своей крови, прильнув устами к чаше для вина. Ведь что есть человек без ясной нам природы? Он просто оболочка, в которой есть душа! Но с ней в союзе, он близостью ровняет к прекрасным чувствам тесного родства, к любви мгновенно воспаряет, сверкая радостью, лишенный всякий сна! Ах, я прямо рифму на месте сочиняю. Орфей! Ты ли это так ко мне взываешь? Гляжу, что века не смыкаешь, все глазеешь и взгляд свой оторвать от меня не можешь. Юноша вспыхнул румянцем на щеках и отвернулся, что позабавило Диониса и тот вольно опустил ему на плечи руку, что обвита была сочным и златистым виноградом. - А знал ли ты, почему на симпосии не звали женщин? Тот встрепенулся, его лира почти упала, но он подхватил ее, чуть та не коснулась земли, и покачал головой: - Не знаю, о прекрасный Дионисий. И почему же? - Ах, я расскажу тебе, да только ты отведай этого… - и разомкнув уста Орфея, нежным образом вложил туда немножко винограда и сам же рот ему прикрыл. Орфей послушно на нежность отозвался и незначительно, но ближе, прильнул к высокому богу. Прожевав ягоды, его улыбка выдала в нем прелестного юнца, который редким часом дары сии вкушает. Дионис, словно чувствуя удачу, приобнял нового любимца и речь свою продолжил: - Мужчина, он любит отдыхать, глазами, мой милейший, телом, мой прекрасный. Заветный труженик он, что умом, Гермес не даст мне соврать, что потом и кровью, тут подтвердил бы Арес, но я его здесь не наблюдаю. А вот уже после битв и всякого труда, после громких речей с трибуны или в музее, он хочет волю чувствам дать, а в целом, созиданию. Он жаждет благодарности за то, что он мужчина. За всю несносность своего упрямства и жестокости, что воспитывает в нем сама Мать-Природа, ибо исторгая мужчину, женщина исторгает себе противоположное, себе не принадлежавшее, но принимая его в себя, она жаждет его снова. Жаждет его жестоким и властным, он ей иная сила. Проблема в том, мой милейший Орфей, что после всех битв и не малой рутины, мужчина жаждет отдохнуть душою, мягким быть, собою стать, мягким помыслом, но оставаясь крепким телом. Женщина, она, конечно же, прекрасна, она чарующа, но не более того. Женщина всегда нуждается в своей противоположности, ибо всем телом ощущает, ту нехватку, той силы, которая присутствует только у мужчины. Природа создала ее такою. И потому, женщина требовательна к тому, чтобы ей ее красоту доказывали, постоянно. Но юноши. Ах, тут иное дело. Юноша же влеком собою без принуждения. Он состоятелен и его тело совершенно, словно подобие нашего Зевса, но в своей упругости и юности, оно еще притягивает ласку и заботу, словно незавершенное творение скульптора. Им хочется глазами наслаждаться. За ним приятно наблюдать и сам он, юноша, довольно скоро понимает, что глаза к нему прикованы вокруг у многих, но что же с этим сделать может он? Давать себя любить или отмалчиваться на всякие лестные советы, что грубостью считаю лично я, решать ему. Он совершенен и зная это, он никого охмурять не станет, в отличии от женщина, что распускает свои чары, словно яд, а добиваясь всего, чего желала, сбрасывает откровенную личину и снова становится унылой. Поэтому ветреная влюбленность женщины расточительна и сказывается, в первую очередь, на ней самой, ведь каждый раз она распаляется собою, так желая впитать мужскую силу, заманивает, словно раскрытый цветок иную пчелку. Мужчина же влюбляясь, влюбляется глазами и готов бы многое отдать, но сам сперва желает насладиться. Он ощущает каждый фибр наслаждения. Его вкушает, да еще и под тон вина! Это наслаждение! И приглашая таких прелестных юношей как ты, Орфей, симпосий являет собою волю наслаждения и красоты, где мужчина может становится мягким духом, оставаясь крепок телом. В таком случае любование и насыщение становится последовательным, поэтапным, детальным и очень лаконичным. И в тебе, мой милый, любой мужчина всегда рассмотрит все те детали, подчеркивая их красоту, которую не заметит ни одна женщина. Уж поверь мне! - О, Дионис! Какие речи упоительные ты вещаешь! А как про женщин речь, так тебя вовсе не остановить. Быть можешь скажешь мне в лицо, чего же женщина так тебя смущает? С игривой улыбкой явилась в роскоши своей телесной Афродита. Распущенные волосы реками золота стекали по ее фигуре. В ней бурлила жизнь, которая все в округе согревала, заставив плодоносить все то же дерево, на котором восседал Аид, яркими и красными яблоками, от чего царь мертвых снова вздрогнул. Афродита окинула всех нежнейшим взглядом, в котором пылала губительная страсть и чуткость девицы, и вышла в самый центр. Птицы и бабочки окружили ее, порхая и славя ее имя в своих трелях и взмаха хрупких крыльев. Она оставалась прекрасна собою до сих пор, не постарев ни чуть, ибо являла собою все блаженное и недосягаемое в одночасье. - Что же ты молчишь, мой милый братец? Не можешь глаз своих зеленых оторвать? – она скинула с груди своей упругой, волны мягких локонов, и вся пред ним предстала, выдыхая робко, словно испуганная птица, какой уж не была подавно. Дионис сразу понял, что же тут за дело. - И вот об этом я и говорил, родная! Вы, женщины, не можете без чар. - Ах, а что, на вас мужчин прикажешь любоваться? Угрюмые здесь вы, довольно часто. Себя вы преподносите превыше всех, мол чувству у вас побольше и понятий, да вот как далеки они от правды? Не задавался ли ты, братец, сим вопросом? Почему вас женщина чарует? Быть может потому что вы сами так подвластны ей? - С чего же вдруг такие изречения? – хитрый Дионис руку с юноши убрал, крепчая в жажде разукрасить спор. - Да потому, что жизни нет без женщины. Сама природа это и есть женщина! - Ох, родная, никто же и не спорит. Я сам был в женщине зачат, но хоть и был рожден я Зевсовым коленом, все же мать свою родную почитаю и каждый раз на небеса к ней возвращаюсь, но это совсем того не опровергает, что будучи с мужчиной, не ощущаю я любви! - Женщина и есть любовь! Ты, глупый варвар! Как можно без женщины иное сотворить? Лишь силы все свои теряешь на созидание, как это молвишь ты, на грубости непочатый край, но даже всем творцам, всех сказочных империй, всегда наследник нужен, будь он хоть с десяток раз неравнодушен к юношам. Я есть рождение. Я есть жизнь и продолжение рода. Я есть тот смысл, который обретает каждый, едва ли сделав свой первый вздох. Уж не желаешь ты оспорить это? – сведя свои тонкие брови, Афродита подалась вперед, казавшись будто смелой, но красоту свою в разы лишь приумножив. Дионис очень громко засмеялся и шлепнул Орфея по упругим ягодицам, подался воле и вновь раскинув руки, все лозы виноградные направил к нежным ступням дивной Афродиты. - Ах, вы только посмотрите! Как женщина себя лелеет, гордо любит, за то, что просто волю жизни исполняет. Здесь не уместен разум или иная тому наука, коль просто есть природы зов. Ложась мужчина с женщиной, уж он прекрасно понимает, что порождения себе возымеет вскоре, как всякая почка на ветви распускаясь, от солнечного пристального света, но не на этом любовь его мужская возлежит. Мужчина телом волен и это знает, он полон сил, чтоб волей этой обладать. И никому, заметь, в заслугу он не ставит, что может дела природы сим осуществлять. Он больше направлен мыслями и духом в наслаждение, построенное в знания и прочности ума. Покинув ложе, он похоть покидает, а женщина всегда же в ней живет, ведь она считает, что функция ее, которой ее сия природа и обогатила, важнее всех. Отчасти, права она, но лишь отчасти. Не возыметь наследников, коль не сойдется с королевой царь, но не приплодом он своим таранил стан врага и не своим достоинством махался он в сражении. Умом! И только им, добыл себе он славы, и тех земель, которые должны распухнуть в новых соках и жизни, куда уж женщину он нежно пригласит. - Так вот о чем здесь грезишь ты? Что путь рождения весьма и не зазорный путь? Тогда попробуй отдать самого себя не раз в постели, а соком плоти от себя иную мигом породить? Ты, бог уделов, плодородий, бог радости и празднеств, уж понимать то должен, что та земля, что все плоды всем людям порождает, собою жертвует всецело! Золотые локоны Афродиты стали подскакивать от пылкости ее речи, и даже начали подкручиваться. - Ну вот, а ты о всем и том же. Где усомнился я в достоинстве твоем, скажи мне, Афродита? Но пусть старания земли так изнурительны, но это ее смысл, разве нет? Об этом речь идет, прекрасная сестрица. Любовь к природе несомненно воплощает в себе и любовь к зарождению. Уж назови того здесь, кто благ сих не почитает? Здесь нет таких, прелестная девица! Мы честь, хвалу тебе возносим. Но не заставь меня поверить в то, что это малое, чему обязана сама ты своим же назначением? – он ухмылялся своей сестре, которая отказывалась принимать его слова всерьез. - А что же осуждаешь ты тогда ее обильность в страсти? За что же женщин ты в этом порицаешь? - Всем ли нам не знать, как резво потешались, когда Гефест, твой муж, в сетях вас с Аресом обнаружил. Как горько ты рыдала и как гневался он! Но гнев его понятен, но стыд то твой был тогда за что? Не перед мужем ты стыдилась, дорогая и за союз ваш ты не переживала. Ты просто поняла, что чары все твои, интриги, раскрылись так болезненно и резко, что перестали быть чем-то интересным, для всех для нас! Ох, что за чудный день то был! Или же вот, упомяну Гермеса! Любовь ваша гудела во всем небе. Гермес хорош в любви, уж я то это знаю, но он настолько оказался хорош с тобою, что семя им зачатую мужскую силу сохранило и уступать не стало, когда чрево твоё порождала себе подобное создание. Так и случился тот подарок неба, чье имя есть Гермафродит. Бедняга, так мучился на солнца. Так понимал, что смысл его скорбный и никчемный. Ведь не стать ему ни любимцем женщин, ни мужчин. Что сам себе он боль и утешение. Вот, до чего приводит связь противоборствующих сил! - Постой. Послушай, друг любезный. – Гермес на плечи опустил накидку, с холодным взглядом пронзая брата. – О смысле тебе не предстоит так много говорить, сколь ты того желаешь, ибо его истоки лежат лишь в действиях и разуме, что их и создает. Посему, прошу тебя любезно, переиначивать в хмельном поту, те вещи, которые созданы другими кем-то, никак уж не тобою, иначе представиться вести мне диалог с отребьем, что бьется столь несчастно с женщиной в словах, ничего не припася с собою, чтоб доказать нам, чем же славен здесь мужчина. Остолбенев немного, услышав грозный, но здравый тон, Дионис попятился назад, а уж затем, хлопнув в ладоши, уж вовсе разорился в щедрой улыбке. - Сам не представляю, к чему нам женщину с мужчиною ровнять! Ведь ясно, что сути у них разные, по-своему, однако. Поэтому и делу здесь конец, а вот потехи час! Любви достойный всякий, но как я уже упоминал, она дается только со вкусом особенной свободы! Ну же, братья и милая моя сестренка Афродита, выпьем! Ганимед! Где же ты? Ты явишь нам амброзии своей? Оборачиваясь, Дионис стал выглядывать за каждый куст и каждый пень, разыскивая услужливого Ганимеда, но нигде не появлялся он. Тогда боги и их прекрасные юноши, стали перешёптываться между собой, покуда Гермес, слегка смеясь, не молвил: - Быть может радостный Зевс, утолив свою жажду в напитках, утоляется уже самим юнцом? А что? На него это похоже. Урвать такого безупречного мальца и из всех людей, сделать его в мгновение бессмертным, это огромное желание нужно в боге распылить. Афродита милейшим образом вздохнула, на слете стона с пухлых уст, к себе вниманием взывая. - Вы только о юнцах и говорите. Как можно столь слепыми быть? Не понимаю. К чему краса иная все ваши силы сводит? Что вы пьянеете в тени оливы и духом сходите к себе подобным? Ведь красота заключена в противоположном, а том сама Гармония мне говорит. - Любезная. – с улыбкой ясной и лукавой, Гермес сестре спешил ответить. – Гармония постигается лишь между разумом и сердцем, и столь она не очевидна, и столь хрупка, что в теле бренном сама не состоит. Она витает в небе. Она есть сама любовь. Гармония! Я красоты твоей не отвергаю, любовью к ней пылаю явно, но есть ли смысл утверждать мне, что равноценна она по существу и с той, которую питаю к небесам? Ведь там я тоже сердце свою оставляю, целуя кудри золотые младого пастуха, лаская взглядом стан знатного атлета? - Ох, прекрати! – слегка смеясь, отшучивалась Афродита. – Я как сама любовь все рамки тела подавляю, но если ты, любимый мой Гермес, женщину в равных ставишь, то остальные будто в упрек ей совершают козни! – насупив личико, она зыркнула своими глазами на Диониса. Бог радости и виноделия, стоял прислонившись к дереву, почти срастаясь с ним ногами, обвивая виноградной лозой все, что вокруг него, а как только заслышал свое имя, махнул рукой капризной сестрице и вновь продолжил вести свой диалог с неким мальчишкой, что прядь своих волос накручивал на палец. Внезапный интерес воспламенился в деве и Афродита, слегка поджав губу, спросила: - А кто это такой? Стоит вон там и так собой сверкает? Уж точно и не Ганимед, его я помню, а этого я наблюдаю здесь впервые. По кокетливому тону сестры, проницательный Гермес понял в мгновение, что сердце девы заклокотало громче прежнего, и тут же решил ей подыграть. - Я думаю, милая сестрица, что для тот час настал, когда ему должна себя явить ты. Во всей своей красе. Он будет ею сокрушен и ты поверишь, что далеко не все мужчины иными же мужчинами любезны. Ну что же ты? Как ты прекрасна! Ну же! Поймав чарующий уверенности флер, прекрасная Афродита свела все свои златые локоны к себе на грудь, и невзначай руками их плавно расправляя, неслышно подошла к юнцу, задав игривый тон. - Откуда в этом райском саду, такой цветок прекрасный? Кто семечко оставил здесь? И чьих рук оно коснулось, чтобы в итоге прорасти и стать таким прелестным? Юноша слегка вздрогнул, а на его глазах застыл испуг, как будто кто-то узнал его слишком близко. Он тут же опустил голову и по его щекам скользнули темные мягкие пряди. - Ох! –спохватилась Афродита, взяв того за плечи и голову его приподнимая, совсем откинула власа свои с нежной груди. – Тебя, должно быть, речь моя игривая столь смутила? – мягко улыбаясь ему и горя глазами, она осматривала его прекрасный лик. Постояв с немного времени, юноша поднял на нее свои большие глаза, чистые как само небо, и с робкой улыбкой тонких уст, к ней негромко обратился: - Я Гиацинт. Не уж по мне так видно, что род цветам я проложил собою? - Гиацинт…- проговаривая и будто пробуя его на вкус, Афродита пыталась что-то вспомнить. Темноволосый юнец стоял весь оробевший, пока его не растормошил приятный голос, столь родной ему и близкий, что едва его заслышав, его глаза наполнились слезами, то от любви или от муки, или от радости внезапной, но весь дыханием ветра наполнился внезапно и слово в слово за ним устами повторяя, манился всем к нему нутром, а голос тот такое говорил: - Любовь не имеет определений, ибо собой не определяет ничего. Светясь величием и воздух опьяняя нежностью своею, добротой, а с ней и славой и подлинным признанием, явился в сад сей прекрасный Аполлон. И юноша темноволосый стремительно так бросился к нему, слез град своих роняя, что позабыл об остальных вокруг. За это же любовью безграничной отвечал ему взаимно бог, увенчанный золотым венцом, приняв на грудь к себе объятия его, целуя локоны его, а затем и губы, что дрожали под прикосновением неравенства и совершенства. - Мой Гиацинт! Мой мальчик! Как я тебе рад. – словами, полными заботы, окружал любимца своего прекрасный Аполлон. Вокруг плясали его музы, одна другой краше. Здесь и превосходная Эрато, что песни о любви прям на ходу слагает, раскидываясь всеми вокруг цветами. И незабвенная Терпсихора, что танцы прославляя, по всем этим цветам пустилась в пляс. И гордая Клио, что руки свои тонкие к небесам вздымает, резвит взгляды зевак, которые до сели истории не знали. Пылкая Полигимния и трагическая Мельпомена тут же под руки взялись и в голосах своих защебетали гимнами святыми о боге и любви. Смеялась громче всех плутовка Талия, что юбкой своей настил цветов вздымала, кружась на самом центре, ведь для нее, что ни миг, то комедия и радость! Загадкой веяло от Урании, которая в небеса взирая, давала звездам счет и ясную трактовку, а Евтерпа терпеливо ждала, чтобы рассказ фривольный свой об этом обозначить, и зазвучал прекрасный голос. Настолько он приятен был, что подпевать ей стала Каллиопа, в эпическом своем ладу, верзила о неминуемых победах и грозах, что только больше доносили радость Аполлону. А тот всю юношу в руках сжимал и верный Гиацинт ему покорен был. Как только музы в стороны вспорхнули, как рой кружащих бабочек, любимец скверных судеб, Аполлон, наградив поцелуем юноши уста, отпустил его и охватил всех взглядом. - Ну что же, господа! Давайте речь продолжим. Я долго слушал из множества всех доводов одни лишь ваши. Задайте же и мне вопрос. Чего бы мне не знать? Я творчеством являюсь воплоти и знанием всех знаний, что посвящены любому внеземному. Теперь у вас есть, о чем со мной поговорить. Внимайте же! А говорю я чудно и просто в одночасье. Стало быть, ты, Зефир, один из моих любимцев, сидишь в тени стройного кипариса, жаждущий любви так явно, ко мне не повернул и лика. Так от чего? Скажи, милейший? Не потому ли, что погубив Гиацинта, тебе его погибель добра не принесла, и ты коришь себя сейчас за эту глупость? Ведь я же бог и даровал ему бессмертие вновь и воплотил в прекрасное. Как много сделал я, но не для тебя, прискорбно. С тобою счастлив был я и не мало раз, но вот, сгубила тебя ревность, и ты сидишь там одинокий, хоть до сих пор любим мною. Как может не любить тебя солнце, твой лик прекрасный озаряя? Но гордый ты, не по уму, Гермес мне в этом свидетель, а по густоте своих необузданных порывов. Ох, этот ветер! Дыханием ты должен быть, а не духом смерти. Уж извини Аид, но он похлеще тебя будет. Пристыдись же! Или же мне шкуру с тебя снять, как с гнусного и чванливого Марсия?! Зефир, словно околдованный, поддался на слова Аполлона, что уже не светил ему как прежде, а выжигал его стыдливые глаза всей праведностью и искренним мышлением своим. Тогда же, ступив на землю, юнец направился к нему, в нелепой пытке. Суть таковой была она, что не хотел он словом причинить вреда ему, но будто ощущая, что каждое слово в оправдание, его же самого и ранит, не мог и выполнить ни звука. Улыбкой ясной разразился Аполлон, ведь видел он, как стыд того сжирает. - Вот видишь, мой милейший, как жалок ты сейчас. Тот, кто о любви здесь начал говорить, а сути доброго не видел никогда. Как упоительно ты жаден стал и ненасытен, что даже с моим голодом к прекрасному не сравниться твой. О, как же ты ужасен! Как мелок стал собою! Как отвратен! - Хватит! – вскричал юнец, упавши на колени, закрыл лицо руками и всхлипывая часто. – Не видишь? Я безумен! Я горький! Жалки! Не нужны сам себе! Ты в горе от смерти Гиацинта совсем меня покинул. Я виноват тому, что доброту твою так подло променял на ревность! Прощенья нет. Испепели меня на месте! Умоляю! И это был самый горький плач, что сад этот услышал. Смутилась лицом и Афродита, уходя подальше в рощу, но взглядом ока одного всю драму созидая. Дионис, не выдержав несчастья, все лозы распустил, что землю барахлили, и в сторону ушел, присев подле Аида, а тот, весьма воспрянул станом, ощупывая взглядом как глубоко раскаянно лицо Зефира, что слезами умылся, аки водами Стикса. Гермес же был внимателен ко всему, чему свидетелем он стал, и замер где-то в самой середине, меж Аполлоном и юнцом. К нему же Аполлон и обратился: - Будь нам свидетелем, мой любимый брат. Ведь ты здесь самый умный. Тебе известны тайны и все тонкости души. И рассуди нас здраво. - О чем же суд здесь будет и над чем? – поинтересовался тот. - О том, о чем вы впредь здесь говорили. О любви и всех ее началах. И вот вам спрос с Зефира, кто жаждой чувства в убийство воплотил все пылкости свои. Прав он или не прав? Кругом замолкли даже листья, перестали жужжать пчелы, остановился рост цветом. Все будто повисло в ожидании верного ответа. Аполлон приподнял бровь и мягко улыбнулся. - Ну же! Смелее будьте! К чему тогда об этом говорить, коль каждый останется здесь не услышан? - И что же скажешь ты сам? – отозвалась благая дева, выходя из поросли высокого куста. Набравшись смелости, спросила Афродита. Аполлон окинул взгляда зареванного юношу и мягким голосом ответил той: - Что нет ей равных. Любовь совершенна по всей своей природе, но так же и безжалостна она. - И убийственна! – прикрикнул Аид, вставая с дерева, что вот-вот готово было угаснуть в своем цвете. Подойдя поближе к несчастному Зефиру, немного выдохнул и вновь заговорил. – Любовь убийственна, потому печальна. Она не ведает границ разумного и потому, таким решением очевидным казалась ему смерть. Ох, поверь мне, юноша прекрасный, я был бы рад столь искреннему собеседнику как Гиацинт в своих просторах, но боги то дают, то отбирают. Губя кого-то ты воли жизни не даешь, как смерть собою ты не призываешь, быть может только участь ты свою сводишь в погибель. Не думал ли ты об этом сам? - О, нет! Гибель меня уже настигла! В тот час, когда прекрасный аполлон обо мне всякие позабыл заботы. Всю нежность обронил. Всю доброту. И был я так несчастен, что будто и не жил. – он больно сокрушался. - Занятно. – прохладно вымолвил Гермес, рукой касаясь подбородка. – Так значит любовь и жизни лишить может. Быть может это яд? - Ну что же! – возмутилась Афродита. – Любовь дарует только жизнь! Она прекрасна! Она как мать! Она блаженна и славы полна, не зря же те, кто любим всеми, всегда живет в их сердцах! То, что сотворил Зефир, то чары ревности, но не любви, однако! И вот она уж яд. - А не синхронна ли она любовному явлению? – задорно спрашивал Дионис. – Как бурное похмелье после всякого шумного застолья? Не бывает же сначала похмела, а потом уж выпитых кувшинов! Так вот значит и ревность эту посеяла никто иная, как сама любовь! Уж много тех, кто горе свое топит в моих дарах, а все из-за нее чертовки! Из-за любви! Вот говорю же вам не зря, что лучше всю любовь питать к радостям живым, к которым можешь прикоснуться, а любовь… Ну что она? Ее ведь даже не пощупать! Ее ведь даже не долить! Кощунство! - Ах, ты все об этом, веселый Дионисий. – качая головой, проговорил Орфей. – А как же все те чувства, что она дарует обладателю своему? Быть может, своей жертве, но все же эти чувства выше всякого земного дарит. Любовь как музыка незрима, но влияние ее огромно. Она на вкус у всякого разница, не то, что твое терпкое вино, Дионис. Она так уникальна и приятна, что с другим ею совсем не поделиться. Ох, как она трагична…- переполнившись чувствами, Орфей взял в руки лиру и стал струны ее перебирать. Дионис совсем не унимался и лишь улыбкой озарил безумца. - Не представляю, как можно посвящать всю жизнь чему-то, просто вкушая незримое и вечно меняющееся? - Ты много чего не представляешь! – фыркнула Афродита, упершись руками в бока. – Не так давно ты и смысла в женщине не представлял, куда тебе аж до любви! – порхнула она громкими словами. И тем временем Аполлон все не сводил взгляда с раскаявшегося Зефира и поддавшись к нему, привстал на одно колено перед ним и опустил ему на плечи свои руки. Тот вздрогнул, не поверив чуду, и взгляд своих печальных взгляд сменил на искренний и важный. Святостью своею, заботой и добрым нравом, счастливый Аполлон ему изрек: - Любовь может жить в одном, но умирает вскоре, но живя в двоих, обретает вечность. Так будем ее вечно славить и тихо наблюдать, ведь она не любит так шумихи. Любовь сокрыта в тайне. Она же и безумство шлет тому, кто гонится за нею. Но как несчастен ты, и как же полон я. Так значит вот мое и время, чтобы отдать тебе все то, чем я горю. Искусством и театром. Драмой и стихами. Поэмами и танцем. Вот язык любви. Вот он! Настоящий! Я научу тебя любить сквозь эти вещи, чтобы любовь тебя не пожирала. Даруя свое пламя, я посылаю в твое сердце доброту, чтобы она всю тень из души твоей прогнала. Люби меня, сколь может, а я же люблю всех, ибо не гоже мне светить лишь для кого-то. Я жизни полон. Я ее создатель. Творения суть. Прекрасного я лира. И будучи со мною, ты заречёшься словом, что от любви вовеки все твои поступки будут. И снова тишина вокруг, ведь каждое слово Аполлона легло на слух любого, кто был в этом саду. Пронзительны и ясны, изречены они. И замерли все девять муз. И замер Дионисий, что виноград вкладывал в уста Орфея. И мельком покраснела Афродита, ведь так приятен был сей теплый голос. И мягкий теплый ветер поднялся по ногам и юбкам, неся собою аромат цветов чудесных, окруживший мечтательно Аида. Тот глаза прикрыл и вспомнил Персефону. Впервые улыбнулся он, пока никто не видел. Гермес, склонивший голову, смотрел на Гиацинта. А тот радел за искренность любимого и принимал во благо. Зефир откликнулся: - Я был безумен и нелеп. Я жаден был и не смирен собою. Таким голодный до любви останусь я, но радость в сердце ощущаю, лишь соединяясь с природой и частью ее став. Прости меня, прекрасный Аполлон, что заполучить тебя пытался. Ты ведь на небе, а я слегка земли касаюсь. Доступен ты всем нам, твоя забота ощутима и бабочкам, и дереву, и водной глади. Ты щедр. Ты снишься мне, даже если я не сплю. А видя тебя столь явно, мне кажется, что это все же сон. Не оторвать мне взгляда от лика твоего. Как ясен ты. Как изумителен собою. Ты и преград не знаешь. Не знаешь и врагов. Ты жизнь свою познал вдали от всех, с сестрою Артемидой. Ты близости столь полон, в себе ее и воспитав, став пастырем Хирона. В тебе одном явилось все то чудо, божественностью ли назвать, но безгранично оно по всем определениям. Любовь то. От всего мира. Моя лишь ее дополняет, не важно, сколь она безумна. Я не нуждаюсь в песнях, что так прекрасно исполняет здесь Орфей, страдая по любимым. Мне далека свобода чувств, которой полон сам Аид. Не важна мне вся пышность формы женщин. А к знаниям я так далек, что пень меня умнее. Не в вине топить мне всю грусть. Не к этому всему меня ведут мои же чувства. К тебе лишь одному! Помешан я! О, горе! В тебе же воздух мой. В тебе моя вся сила! Прости, что так помешан был. И ты меня прости, прекрасный Гиацинт! Так будь же братом мне! Будь моей карой наяву! Будь моим знамением! Коль ты меня оставишь здесь, лиши меня и жизни, Аполлон! Я умоляю! Уж извини, что я не твой любимец Ахилл, и не мчусь к другому, за чтобы ты меня сразил своей стрелой. Но горе мне вне тебя и без твоей улыбки. О, горе! Так, горячо в своем призвании сокрушался, милый Зефир, что залил землю всю вокруг слезами. Аполлон велел каждой слезе повиснуть в воздухе и возложил их на цветов поляну, которые зацвели самым пышным цветом. От чего солнечный бог улыбнулся и привставая сам, повел за собою зареванного юношу, вытирая ему слезу своим перстом. - Можно любить, не зная того, к кому любовь эта обращена, поэтому любовь слепой бывает. Она отчаянна, по истине безумна. Меня же знаешь ты, так почему же плачешь? От горести своей? Проступка? Так по глазам я вижу, что Гиацинт тебя простил уже давно. В тебе своей жизни и любви он не заключает, а значит нет ни зла к тебе, нет и отчуждения. Не высказать любви, и потому она всегда негласна, а иначе это и не любовь вовсе. То, что ты поведал мне сейчас, говорит лишь о крайности, до которой ты сам себя довел. Вот твоя кара. Она же здесь свершилась. Покаянием стала исповедь твоя. Призванием твоего сердца. Об этом и просил я. Этого и жаждал. И вот пришел мой час, чтобы заботой тебя снова окружить. Чтобы принять к себе. Вдохнуть в тебя всю жизнь. – и прикоснувшись своими горячими устами к влажным, и соленым от слез, губам, Аполлон наградил юношу легчайшим поцелуем, что жизнью новой залег в его груди. Томительный румянец играет на щеках и вот он, будто новый! Сияет весь и полон сил! Дионис посмотрел, не понимая, чему свидетелем он стал, и тихо молвил: - Так, может, выпьем? И тут же Аполлон ему на встречу отозвался: - А ведь и правда! Взмахнув рукой, с небес призвал он Ганимеда, что нес кувшин с амброзией на своем плече, перепоясанный легкой драпирой. Спускаясь, он приковывал взгляды, всех, кроме взгляда Аполлона и Гиацинта с Зефиром, которые простили друг другу все горькие обиды, и готовы были насытиться любовью и ею же природу насыщать. Как только Ганимед земли коснулся, то подойдя к Гермесу, подле него остановился и молвил: - Твою чашу я наполню последней. Догадайся, почему? Гермес лукаво улыбнулся и ответил: - Потому что за правду платят меньше, а за тайны больше? - Именно! – и с важной сноровкой, этот любимец Зевса, наполнял килики амброзией. Ее чарующий запах притягивал даже ветви деревьев, что склонялись над чашами, лишь бы коснуться хоть листочком. Аид одним щелчком иссушил все ветви вокруг себя, чтобы впредь об этом не беспокоится, находясь в своей приятной обстановки гибели и страдания, вкушая божественного напитка. Афродита же щедро делилась со всеми птицами, делая их бессмертными и со всеми растениями, от того они стали с тех пор вечнозелеными круглый год. Дионисий же выпивал на пару с Гермесом, иногда шутя друг про друга. Орфей же, в окружении прекрасных муз, распевал свои песни, а за каждую, к его устам довольно подносила килику прекрасная Эрато. И так свершился праздник. Все пели, отдыхали, наполненные красотой вокруг, таившую любовь. То было сказочное время, то был прекрасный сад. И все же с неким странным видом, Дионис, осушая чашу, куда-то взглядом вдаль пустился. Заметив это, Гермес просил у брата: - И в чем же дело? Дионис чашу осушив до дна, облизнувши губы, ему ответил: - Так что же получается, что любовь совмещает в себе радость, красоту, искусство, свободу, знания и вечность, в той же равной степени, сколь и ревность, яд, и безумие? Не слишком ли это для одной лишь стихии? - Даже мы, боги, не можем ей противостоять. Ты ничего не можешь с этим сделать. – отпивая амброзии, ответил спокойный Гермес. - Но кто же ее создал? Люди или мы? Небеса? Земля ли? - Пламя, друг мой. - Пламя?! – удивился Дионис, переведя свой взгляд на бесподобного в своем спокойствии Гермеса. - Только пламя стремится вверх, от земли к небу. Только пламя так греет, но его нельзя пощупать. Только пламя дарует жизнь, но способно ее прекратить. Сквозь него видно истину, но оно же доводит людей до безумия. Любовь есть дитя пламени. Еще какое-то время Дионис смотрел на Гермеса как завороженный, но позже подозвав Ганимеда, наполнил свою килику и сделав жадный глоток, сказал: - Сделаем вид, что я этого не слышал. Все же, я больше по водной части… И покидая общество Гермеса, все еще оставался окрыленный, этим внезапным откровением. Гермес же слегка посмеялся ему в след, и поднеся к губам килику, охватывал всех взглядом. В его пламенеющих глазах плясали те огоньки, которые некогда сверкали в руках Прометея.