Ловец наград

      Ловец наград слушает треск огня, шипение мяса и шкворчание жира, капающего с импровизированного вертела. Огонь ярок, горяч. Он спасает от пронизывающих до костей вечерних сквозняков. Осенью всегда прохладно. Сыро. Неуютно. Особенно в глухом лесу, очень далеко от тракта.       Лео косится на свою пленницу — комочек разноцветных тряпок, вперемешку с синяками, ссадинами и белесыми, грязными патлами, спутанными в колтун. Зеленые зенки маленького змийства спрятались за длинными ресницами, выпачканными застарелой тушью. Лео злят эти черные дорожки на ее щеках — следы потекшей от слез подводки. Словно он сцапал дешевую проститутку.       Бонарт поднимается и отходит от костра, туда, где в неглубокой ямке приютилась Цири. Садится на одно колено, протягивает руку — словно гигантский костлявый паук метнулся к мухе — хватает воротник своего плаща, которым во сне укрылась Цирилла. Тянет на себя. Простроченная ткань утекает сквозь дрожащие пальцы бандитки, когда она силится натянуть плащ обратно.       — Что, холодно, да? — усмехается Лео, возвращаясь к огню и переворачивая освежеванного кролика. Ненужную одежду Бонарт складывает и убирает в сумку. Его самого греет костер, поэтому в плаще он не нуждается. Зато нуждается Цири, и поэтому был смысл его отнять. Охотник на людей знает, что жар пламени не достает до девочки, свернувшейся клубочком у высохших корней.       Бонарт любит наблюдать, как его добыча хмурится во сне, как тонкие пальцы сгребают в охапку ломкие, скрученные листья, как она пытается сжаться еще больше, чтобы сохранить тепло. И как детское личико все больше кривится в гримасе боли и страдания. Она качает головой, всхрапывает, стонет. Девочка с трудом открывает глаза и тут же морщится от слепящего пламени.       — Проснулась, крысиха? — Бонарт подходит к ней, шурша и разбрасывая опавшие листья. Нависает над ней огромной тощей тенью, иссохшим деревом, совсем таким же как и то, под которым она устроила свой ночлег.       Зазвенела туго натянутая цепь. Цири хрипит, когда сталь ошейника врезается в глотку и тащит куда-то в сторону, доводя ее чуть ли не до рвоты.       — Вставай, крысиха, — цедит Лео. — Я и так дал тебе слишком много времени для сна, пока моя дичь доходила на огне.       Он подтаскивает девушку к себе, рывком поднимает ее на ноги и тут же валит вниз крепким ударом под дых. На секунду в глазах у Цири потемнело, а в ушах зашумела кровь. Она забыла как дышать, закашлялась, согнулась, держась за живот. Если бы было чем — ее бы вывернуло. А Лео, не обращая на ее мучения внимания, сделал короткий замах, и припечатал Цири локтем в спину, повалив ту на промозглую землю. Она застонала, за что получила каблуком по пальцам, после чего Бонарт хорошенько отвел душу, пнув ее под ребра. Девушка взвизгнула, зарычала, как дикая кошка, и за это получила еще удар. И завизжала еще пронзительнее. Еще тычок. Рев. Удар! И потом еще один. Бонарт наклоняется и ловит Цири за загривок, вызывая еще один крик боли и гнева. И гнева даже больше всего остального.       Лео на мгновение замирает, ошарашенным внезапным открытием. В Крысихе, необычайно покорной и молчаливой после того, как ее прилюдно раздели в таверне, еще остались силы для борьбы и не растоптанные крохи гордости. Так они и замерли, охотник, сгорбившийся над своей добычей, и девушка, насильно поднятая за волосы. Цири дышит натужно, тяжело, а Бонарт совсем бесшумно, словно его здесь и нет. Но он есть, Цири чувствует как он тяжелым взором буравит ей затылок, и потому не смеет оборачиваться на своего мучителя. Смачно сплюнув ей в прическу, Бонарт потащил ее, пищащую и извивающуюся, к дереву.       Он уже знает, как будет развлекаться перед сном. Сегодня вечером он будет есть жареного кролика и кидаться ей в лоб костями, а та будет с благодарностью жрать их прямо с земли как собака. А он будет называть ее за это сукой.       Потом Бонарт долго смотрел на нее взглядом в котором плескалось чистое, ледяное бешенство.       Цири не приняла ни одной подачки.