Тебе идёт

Санеми тихо прикрывает за собой сёдзи, глядя в пол. Он незаметно кусает губу, хмурит тонкие брови, лицо его какое-то проникновенно сосредоточенное и серьезное. Глаза бегают по темному деревянному полу, зацепиться не за что. Он все ещё не может отойти от разговора с Кирией-самой, внутри гложет чувство вины и ужасная боль, она пожирает сердце чертовыми кусками и грозится оставить от Шинадзугавы лишь кожу да кости. Но помимо вины и боли под сердцем засело еще одно чувство, маленькое и вредное, не дающее спокойно спать по ночам. Санеми думает, что сейчас не время, не место и вообще — выйдет глупо и некрасиво. Он не хочет разрушать все эти карточные домики, которые они сумели построить дрожащими руками. Но он не может не сказать. Просто не может. Санеми решается несколько бесстыдно долгих мгновений, за которые успевает провалиться к ядру земли тысячу раз и умереть от собственной нерешительности где-то в душе. Он набирает грудью воздух и поднимает подбородок, делая шаг вперед: — Гию. Томиока замирает и оборачивается удивленно и слегка дергано, полы его хаори взмывают вверх. Глаза у него огромные, синие, Шинадзугава хочет рыдать, глядя в них, но он лишь молча смотрит куда-то чуть выше чужого плеча и молчит, внезапно онемев и забыв все слова, которые так долго терзали голову. Горло сухое жжет, сейчас бы его смочить, да нечем. Санеми борется с собственной нерешительностью отчаянее, чем боролся до этого с демонами. Может, это его самая сложная схватка. Томиока тоже молчит и за это хочется сказать ему спасибо. А может ударить. Санеми еще не решил. Вообще-то он почти всегда молчит, и его молчание стало чем-то привычным и успокаивающим, но не сейчас. Сейчас его молчание можно сравнить с водой, которую плеснули на раскалённое масло. Шинадзугава устало выдыхает, взгляд его опускается вниз, на свои гэта, на белые носки, на что угодно, но не на Гию. — Тебе идёт. Это все глупо, думает Санеми. И все слова, что он сейчас по-дурацки выдавит, не заполнят пустоту между ними, так к чему вся эта трагикомедия. Река, ров, обрыв, пропасть. Это все одно и то же, а Санеми раз за разом прокручивает у себя в голове продолжение собственной фразы, неспособный произнести её вслух из-за прилипшего к нёбу языка. Ему это все так осточертело, хочется злиться на себя и разбивать свои кулаки в кровь. Он чувствует, как предательски вспыхивают кончики его ушей и неосознанно тянется рукой к макушке, пытаясь скрыть этот неловкий и неконтролируемый им порыв. Томиока наверняка ничего не понимает. Точнее, конечно, понимает, но не тот скрытый смысл, который Шинадзугава вложил в эту фразу. Это не было ложью, это искренний комплимент, но он был особенным, значащим для Санеми намного больше, чем могло показаться на первый взгляд. Он сейчас уязвим и открыт, и если Томиока поймет его не так, Санеми даже не представляет, с каким стыдом будет вспоминать всю эту нелепую чертовщину позже. Гию делает шаг вперёд. Санеми вскидывает голову на этот полный неосторожности жест, скользит взглядом по чужому лицу. Гию щурит свои огромные, синие глаза, и лишь на кончиках ресниц Санеми замечает крохотные капли слёз. Губы его дрожат, и он кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь придать своему виду хоть немного приличия и поменьше — жалости, но ничего из этого ему не удается. Томиока почти бесшумно доходит до Санеми и беспомощно, устало падает на него, склоняет голову, кладя её на чужое плечо, заводит руки за спину и вцепляется в белую накидку Шинадзугавы. Он борется с собственным бессилием и все никак не может победить. Он держит эти слёзы, но слабо и почти неохотно. Он не хотел и не планировал рыдать. Он держался молодцом, если уж начинать себя хвалить. Но Санеми одной фразой выбивает у него землю из-под ног и всю его сдержанность — из него самого. Гию пытается придумать хоть одно достойное оправдание своему срыву, но не может, потому что голова совершенно пустая и раскалывается от любой более или менее серьёзной мысли. Глаза так болят от слез с непривычки, что почти горят, и Томиока расслабленно и тоскливо вдыхает в себя воздух, пытаясь успокоиться. Нужно. Нужно перестать рыдать и отпустить, наконец, уже Санеми. Томиока наверняка щекочет его своими непослушными волосами, которые после стрижки стали еще более неуправляемыми, наверняка стесняет и заставляет чувствовать себя некомфортно и… Нужно. Он прикрывает глаза, на секунду так сильно тая в чужих руках, что едва не падает, но на собственной спине внезапно чувствуются тёплые ладони, и это напрочь срывает его метаморфическую дамбу. Он повторяет сотни раз и повторит, наверное, столько же, как молитву перед сном, обедом и ужином. «Я не смог никого защитить». «Я слаб». «Это я должен был умереть». Санеми повторяет сотни раз и повторит, наверное, столько же, как молитву перед сном, обедом и ужином. «Ты сделал все, что мог». «Ты достойно сражался». «Ты сильный». «Ты должен жить ради тех, кто погиб». Санеми сжимает подрагивающее тело в своих руках сильнее и крепче, потому что он никогда не славился красноречием или ораторством. Зато славился поступками и он так сильно сейчас надеется, что Томиока все поймёт, потому что не получается вытащить из себя ни слова, а каждое начатое предложение грозится превратиться в бессвязное бормотание. Гию хватается за Санеми, и это «помоги мне», «вытащи из омута». Санеми прижимает Гию к себе, и это «мы справимся», «мы все преодолеем».