Грань

От каменных стен Утумно веяло холодом. Майрон не мёрз — сама его сущность, его внутреннее пламя, согревала оболочку, сотканную из плоти и крови, — но чувствовал клубящуюся в каждой тени и пропитавшую воздух стужу. Таков был отпечаток силы создателя крепости. Того, кто и призвал его в это подземелье с пока неизвестным, но, похоже, малоприятным замыслом. Майрон медленно и настороженно шёл по полутьме коридоров к назначенному месту встречи, гадая, какое испытание — а в том, что это именно оно, он почти не сомневался, иначе зачем скрывать цель приглашения? — ему приготовил повелитель. Несмотря на долгое время, проведённое на службе у Мелькора, он по-прежнему чувствовал себя здесь чужаком. И немудрено: слишком велик был разрыв между его убеждениями и взглядом на мир здешнего безраздельного властелина и остальных последовавших за ним майар, верящих, что единственная ценность Арды и её обитателей — служить удовлетворению их прихотей. Спереди донеслось еле слышное рваное дыхание, и Майрон остановился, поражённый внезапной догадкой о том, что его ждёт. Его пульс забился чаще: невольный отклик тела на состояние духа, утратившего внутреннее равновесие. Он не был ни глух, ни слеп и знал, что Мелькор приказывал своим слугам похищать недавно пробудившихся детей Эру и, больше того, столкнувшись с тем, что они признавали его господство — даже недобровольно — очень неохотно, пытался изыскать способ изменить, исказить их природу и таким образом сделать их сговорчивее. А Майрон, бессильный бросить вызов своему повелителю, был вынужден молча сосуществовать со знанием об этом чудовищном надругательстве над свободой воли и самим Замыслом. И его бездействие — очередная уступка, очередная частица себя и мира, отданная Искажению. Да только что Майрон мог сделать? Пойти против Мелькора, неминуемо проиграть и нарваться на возмездие: лишиться тех немногих доверия и влияния, что успел приобрести? Или вернуться к валар с покаянием — и навечно отказаться от возможности изменить судьбу Арды? Истина в том, что ни один из этих путей никого не спасёт. Разве что даст мнимый покой от сомнений и нерешительности самому Майрону. Нет, пусть — пока — не было пути, который дал бы ему полностью следовать собственным убеждениям, пусть выжидание — неизбежность, просто отбросить подтачивающую его неуверенность он не мог. Не мог перестать спрашивать, не станет ли ещё одна лёгшая на его суть тень Искажения границей, которую нельзя переступить, не утратив изначальные ориентиры и не потеряв цель за средствами её достижения. Наверное, и к лучшему: Майрон подозревал, что в самом деле безвозвратно заблудится именно тогда, когда это перестанет его тревожить. Охваченный мрачными предчувствиями, он продолжил идти вперёд, к их источнику. И действительно, вскоре ему преградила дорогу стена, которая бы ничем не отличалась от сотен таких же, если бы не прикованное к ней неаккуратно обработанным металлом существо. Один из детей Эру — как он слышал, сами они называли себя квенди, — то ли раненый, то ли просто изнурённый пленом. Доселе Мелькор не подпускал Майрона близко к своим делам, связанным с детьми Эру: опасался, что тот проявит своеволие? Похоже, этому предстояло вот-вот измениться. — Как ты считаешь, зачем я тебя сюда позвал? — раздался позади глубокий голос Мелькора. Майрон чуть нахмурился: он не то что не услышал — даже не почувствовал, — как повелитель подошёл настолько близко. Знать бы, это он оказался необычайно невнимателен — или Мелькор превосходил его могуществом даже сильнее, чем ему казалось прежде... Впрочем, сейчас его больше беспокоило совсем иное. — Не могу знать, — не вполне искренне отозвался Майрон. — Но можешь предположить. Так сделай это. — Мелькор против обыкновения не придрался к очевидной попытке уйти от ответа; плохой знак... — Как скажете, — без выражения согласился Майрон: он не хотел произносить вслух напрашивающуюся зловещую догадку, но понимал, что именно этого от него и ожидают — и что избежать этого не получится. — Думаю, вы прикажете мне каким-то образом навредить этому квендо. На самого пленника он старательно не смотрел, неспособный побороть захлестнувшие дух горькие стыд и вину. — Навредить? Отнюдь: в конечном итоге это пойдёт ему только на пользу. Но ты недалёк от истины. Я намерен попросить тебя причинить ему боль, причём воспользоваться для этого не оружием, а твоим собственным могуществом. Майрон за малым не возмутился, что бессмысленные мучения по определению не могут не нести живому, мыслящему существу вреда, что выдуманная порочным разумом Мелькора «польза», что бы она ни значила, — абсурд, но остальные вскипевшие в нём мысли сдержать не смог: — Но... зачем? Чего вы хотите этим добиться? И неужели нет другого способа? Повелитель, позвольте мне... — Майрон, — хлёстко перебил его Мелькор, и одного этого слова — и вложенной в него силы — хватило, чтобы заставить телесную оболочку Майрона поневоле застыть. — Ты забываешься. Ты сделаешь это, потому что я приказал, и не должен нуждаться ни в какой иной причине. Впрочем, к наказанию за твою дерзость ставить под вопрос мои указания мы ещё вернёмся, а сейчас... Не считай, что это лишь очередное испытание твоей верности: на самом деле это дар, хоть и, как видно, незаслуженный. Ты ведь пришёл ко мне в поисках способов повлиять на судьбу воплощённых, не так ли? Так вот тебе один из них. «Но ведь необязательно навязывать свою волю силой, без этого возможно обойтись! — должен был возразить Майрон, вот только слишком громко внутри звучало злой насмешкой: — А так ли он неправ? В самом деле, чего ты ожидал, когда обратился к нему? Не этого? Себе-то не лги». Нет, Майрон не мог согласиться, что поступать так с живым существом правильно или хотя бы допустимо, однако понимал — с самого начала, даже если не хотел в этом себе признаваться, — что избранная им дорога неизбежно вела к этой развилке и что, если он не подчинится, Мелькор не позволит ему идти дальше. И всё уже отданное окажется напрасным. Прежде по приказу своего нынешнего повелителя он помогал разрушать созданное остальными валар, перекраивать земли Арды, строить ту самую крепость, где они сейчас находились, создавать из металла инструменты, в том числе способные служить лишь одной цели — причинять страдание, так что Майрон, конечно, был не настолько наивен, чтобы отрицать, что пожертвовал своей беспорочностью давным-давно. И тем не менее заходить так далеко — напрямую, своими руками, причинять вред кому-то, кто обладал душой и разумом, — Мелькор от него ещё не требовал. К тому же, воспользоваться своим могуществом... Сила айнур — это сама их сущность, и прибегнуть к ней — значит отдать и вложить в действие пусть малую, но часть себя. Майрон был достаточно могущественен, чтобы ему не грозило растратить слишком много; истинная причина для беспокойства заключалась в ином: сотворить такое бездумно, не до конца осознавая свои действия, невозможно. А стало быть, Мелькор добивался именно того, чтобы Майрон не просто формально исполнил приказ, но вложился в него своей сутью, по-настоящему его прочувствовал. С точки зрения реализации это было не то чтобы сложно. Обыкновенно Майрон сдерживал огонь, которым от природы горел его дух и который, соприкасаясь с материей, обращался самым настоящим пламенем, тщательным контролем над телесной оболочкой: чтобы не рассеивать его впустую и чтобы нечаянно не навредить предметам и существам, с которыми взаимодействовал. Так что всё, что требовалось, — ненадолго ослабить контроль. ...Обманчивая простота, скрывающая истинный смысл приказа: пересечь ещё одну границу, напрямую приложить руку к очередному злу. Впрочем, разве Майрон не принял решение давным-давно? Разве не приходил к одному и тому же ответу, когда бессчётные разы задавал себе один и тот же вопрос? Либо ты приносишь жертву, либо отступаешься от своей цели; третьего пути нет — жестокий закон искажённого мира. И потом, Майрон не делал для Мелькора ничего, что тот не мог сделать сам — или при помощи кого-то другого из своих слуг. В конечном итоге, ответственность за решение несёт не инструмент, которым оно воплощается в жизнь, а тот, кто это решение принял. А Майрон сейчас выступал именно что инструментом в чужих руках. Разве нет?.. — Хорошо. Я... понял, — сказал он без особой цели: для Мелькора его размышления и чувства и без того были как на ладони; наверное, только из мелкого эгоистичного желания немного потянуть время. Майрон неспешно подошёл к стене, еле заметным усилием воли позволил кончикам пальцев телесной оболочки налиться жаром и прикоснулся к беззащитному и хрупкому телу. Наполнивший стылый воздух истошный вопль он проигнорировал, не нуждаясь в лишних свидетельствах, чтобы отдавать себе отчёт в том, что делает. *** Под сводами Ангбанда — имя, которым крепость прозвали квенди, пожалуй, было недалеко от истины, — мало кто осмеливался вставать на пути у Майрона. Он не был — больше нет — здесь полновластным хозяином, но его научились уважать и бояться. Если большинство слуг Мелькора воспринимало лишь язык силы... что ж, Майрон умел говорить и на нём. Теперь он видел незримые нити, которые связывали крепость и всех её обитателей в единый механизм, и понимал, как контролировать сплетённую из них паутину. От внешне тривиальных, но в масштабах Ангбанда обращающихся непростыми вызовами задач вроде обеспечения продовольствием или избавления от мусора и нечистот до лежащих на поверхности вопросов вроде выстраивания чёткой иерархической цепочки — Майрон потратил годы, чтобы собственноручно всё это отрегулировать; в конце концов, упорядочивание всегда было одной из его сильных сторон. Приходилось признать, что до некоторой степени он ощущал к Мелькору... благодарность: тот дал Майрону больше, чем он рассчитывал и даже надеялся. Возможность не только исполнять чужие приказы — многие из которых по-прежнему были противны убеждениям и целям Майрона, — но и попробовать силы в делах, что действительно отвечали его стремлениям. Кроме того, время показало, что Мелькор не напрасно учил его использовать грубую силу как инструмент влияния на детей Эру. Наверное, это было ещё одним из бесчисленных проявлений Искажения; так или иначе, Майрон обнаружил, что квенди нередко отказываются по доброй воле принимать решения, которые сулят благо в первую очередь им самим. О, он пытался договариваться, убеждать, объяснять — но за его словами, похоже, видели несуществующие тёмные намерения. Когда Майрон предлагал пленным квенди служить ему — увы, порядки Ангбанда не предполагали, что дети Эру могли жить в крепости свободно и тем более покинуть её по собственному желанию, — вместо того, чтобы сгинуть в шахтах или ещё какой-нибудь дыре безымянными рабами, в ответ его осыпали проклятиями. Когда он втолковывал им, что, если уж Мелькор пожелал подчинить себе их волю, рано или поздно самое упорное сопротивление будет сломлено, что разумнее сохранить хотя бы здравый рассудок и пожертвовать гордостью и честью, которые иначе всё равно растопчут насильно, избежать бессмысленных потерь и добровольно поклясться в верности новому хозяину, проклятия становились ещё изобретательнее. Потом, разочаровавшись в диалоге на равных, Майрон угрожал, давил и даже бесхитростно запугивал — но ничего не помогало. И не то чтобы квенди ему не верили: просто... не хотели подчиняться. В конце концов, он оставил попытки и смирился. Майрон быстро научился принуждать квенди делать как велено и даже видеть в этом некоторое удовольствие: не в чужих мучениях — конечно, нет, — а в том, как чужой разум приходит в согласование с его планами и пусть против воли, но принимает единственно правильное решение. Он не винил квенди в мешающем изъяне их природы, хоть и испытывал досаду от необходимости прибегать к разрушению: к средству, которое не сопутствовало первоначальному Замыслу и явилось в мир только с Искажением. Жаль, что искажённый мир не оставлял ему иного выбора. Впрочем, иногда — не слишком часто — Майрону приходилось сталкиваться и с намного более неприятными сторонами службы Мелькору. Почти до абсурда щепетильный в вопросах власти, тот терпеть не мог вызовов своему авторитету — и всего, что хотя бы отдалённо их напоминало. Совсем недавно Мелькор, вернувшийся в Ангбанд после столетий в заточении у валар, решил, что Майрон за прошедшее время стал слишком независимым и теперь меньше считается с мнением своего господина. Нет, пожалуй, доля истины в этом была, но наказание, которое Мелькор избрал, чтобы напомнить, что ни у крепости, ни у самого Майрона не может быть никакого хозяина, кроме него, тот находил... чрезмерным. Мелькор вообще был склонен использовать в своих целях физические страдания и, к тому же, когда речь шла о наказании за проступок, делал до обидного мало различий между слугами, что последовали за ним по свободной воле, и бесправными рабами или пленниками. Впрочем, возможно, в его извращённом мировосприятии этих различий не существовало и вовсе; не то чтобы это имело значение. Существ вроде Майрона, тех, чьё тело — лишь оболочка, и вместе с тем достаточно могущественных, чтобы со временем исцелить почти любые раны, телесные повреждения не задевали — не должны были задевать — по-настоящему. Тем не менее наказание могло больно бить: не столько по физическому состоянию, сколько по гордости и репутации. А поскольку майар, в отличие от воплощённых, не способны забывать: память об однажды испытанных ими чувствах не изменяется и не блекнет — удар не смягчает даже время. Вот и Майрон всё равно что только что лежал ничком, прикованный к столу, пока на его обнажённой спине выжигали имя его единственного хозяина; знак принадлежности; суть рабское клеймо. От боли на глаза сами собой наворачивались слёзы, а Майрон, выгибая шею, смотрел на стоящего перед ним — с безмятежным интересом наблюдающего за наказанием — Мелькора. В короне повелителя, которую тот сразу после возвращения выковал собственноручно, ослепительно сияли краденые драгоценные сильмариллы, а сама она выглядела, на вкус Майрона, простовато, но была сделана умело и по-своему символично: камни, вправленные между зубьев короны, казалось, сжимала пальцами когтистая железная рука. ...Инструментом наказания стали огонь и раскалённый металл — стихия Майрона, — и это не могло быть случайностью. Чтобы показать, что даже то, что в обычных обстоятельствах не способно причинить ему вреда, подчиняется прежде всего воле Мелькора, тот потрудился найти майа, который согласился бы потратить для этого частицу — возможно, немалую — себя; впрочем, сомнительно, чтобы это стоило повелителю особого труда: большинству слуг он почти не оставлял свободы манёвра. Да и сам Майрон в такие моменты особенно остро чувствовал, что это касается и его. Он не был обязан терпеть грубое физическое насилие: ему доставало силы, чтобы дать отпор или хотя бы сбежать. Беда в том, что строптивых слуг, не способных покорно стерпеть наказание, Мелькор при себе не держал. Так что у Майрона был выбор: остаться, смирившись с нравом повелителя, или уйти, отрёкшись от своих целей; никакого третьего пути. Он неизменно выбирал первое, не готовый жертвовать образом будущего, который надеялся однажды воплотить в жизнь — или, по меньшей мере, попытаться и ради которого успел сотворить так много зла. Пусть это бывало больно и унизительно, и пусть он сильнее обычного ненавидел свою слабость, из-за которой был вынужден снова и снова пачкаться в Искажении и искать сделок с собственными ценностями... Оно стоило того. Или, по крайней мере, Майрон хотел в это верить.