Всего-то

Он был литой и пьянящий, и славный, как девочка. Он был маленький. Он был неразумный. У него была нежная, тонкая шея, молочно-улуновая спина, плоская задница, похожая на усталый, иссохший фрукт. У него был ты. Ты раздобыл ему маску и трахал его по четвергам, расстроенного, гладкого, сутулого от холода, мальчика, щеночка, пятнадцатилетку, запихав ему пальцы в рот, запихав хуй ему в задницу, мятого, мятного, нежного, мельком, не к спеху, в лесах, межующих деревни. Он так хорошо смеялся, пах святостью, купался в лесных ледяных ручьях, пах сыростью, пах солнцем, пах молодым мужчиной. Пах, как восьмилетка, которого я взял когда-то, как котенка, но не утопил. Слова не мог вымолвить. Найти малолетку, вырастить под себя — не план даже, а так, мечтания. Древние боги велят быть осторожней со своими мечтаниями. А то они обратятся — из щеночка в молодого волка, оскаленного, преданного. А то — они истекут кровью, рассыпятся в прах. А то — они воскреснут, а ты нет, дружок. Но пока еще нет, нет, рано, пока что никто не стремится убить вас, и вы никого не стремитесь убить — пока что он жмется к тебе спиной, ищет защиты и тишины, а ты держишь его за выраженную, липкую, почти девчачью талию, жмешься, тоже тупой щенок по сути своей — только ему — ни слова, ни слова, молчок в кулачок, дурачок. Самое дерьмовое здесь то, что ты гнилье и педофил, а он печется о тебе, как будто это он — взрослый. А всего-то стоило пару лет покормить его, понянчиться с ним, выделить ему футон, раздобыть простенькие гэта; всего-то — гладить по голове, слушать рассказы о кошмарах, учить его складывать пальцы в печати, сжимать пальцы вокруг твоего члена, кретин, гнилье. Лучше бы ты не рождался. Лучше бы он умер от голода. Лучше бы он замерз тогда на мосту — чем сейчас, на мосту. Погоди, нет, повремени с этим. Пока ты жмешься к нему, тупой щенок, он жмется к тебе; трахаться с ним — это пускать кунай в лоб одиночеству, разрубать мечом на лоскуты ебаный страх смерти. Выть, скулить, наматывать его волосы на кулак, извиняться безмолвно, гладить грязной большой ладонью по спине, целовать в позвонки на шее, торопливо, влажно и коротко; а когда будешь убивать, тоже торопливо, тоже влажно и коротко, будешь думать о его члене, о его юношески-жадном члене, и будешь ненавидеть себя, но это все потом, потом. А сейчас — ты сумбурно кончаешь, смеешься, выходишь из него, валишься на траву, притягиваешь его к себе, ближе, теплей, голова-на-плечо, тянешься рукой к его члену, он часто плачет во время оргазма, в такие моменты он — очень похож на того мальчишку, которого ты встретил тогда, на мосту. Он плачет, ты смеешься, он маленький, ты огромный, глупый и такой взрослый, что почти старый, ты ни в грош его не ставишь, он за тебя отдает свою жизнь — такую юношескую, что она пахнет прогулянными занятиями, поцелуями от мамки, тайком выкуренными сигаретами. Состоит она — из тишины, смирения, ебли со взрослым мужиком, насилия, нежелания просыпаться по утрам, тайком выкуренных сиг. Очень скоро — будет состоять только из тишины, но пока что — он гладит тебя по волосам длинными белыми пальцами питомца, пальцами убийцы, соучастника, любовника, друга — он молчит, гладит тебя по волосам — у тебя, несмотря на годы и усталость последних дней, опять начинает вставать — потому что он тот, кто для тебя — потому что сейчас, как никогда раньше, понятно, что вы умрете нескоро — если вообще когда-нибудь умрете.