Давай убежим?

Закатное солнце крайне медленно, но верно стремилось своим огромным огненным диском к идеально гладкому зеркалу воды. Его игривые лучи будто в последний раз играли друг с другом, бегая бликами по глади, отражаясь от неё ослепительным светом. И всё не могли насытиться своим баловством, продолжая нещадно слепить глаза людей, даже не стыдясь своей грубой шалости. Безусловно, это было прекрасное зрелище, но глаза щурились и слезились от этой чрезвычайной яркости, хотелось и вовсе отвернуться и закрыть их совсем, лишь вдыхая приятный запах вишни, цветущей по всей длине набережной. Но всё же хотелось в полной мере насладиться этим чудесным, непередаваемым закатом, широко улыбаясь, буквально светясь изнутри, не в силах сдержать переполняющих душу чувств. Совсем не хотелось сдерживать их где-то в себе, наоборот, хотелось выпустить всё это наружу мощным потоком, явить всему этому миру всю эту лавину, что через края наполняет естество, ничего не скрывая, ни единой капли. Совсем не хотелось следовать глупым правилам этикета, дурацким нормам поведения в общественных местах, запрещающих, пусть и негласно, излишнее выражение чувств на людях, будто те не могли просто отвернуться и не смотреть в их сторону, будто они вообще смотрят на них. Хотелось следовать лишь зову сердца и идти на поводу у этих милых и невинных желаний, наполняющих сознание, не стыдясь абсолютно ничего, ни себя, ни других. Хотелось забыть обо всём: об этом уходящем солнце, обо всех этих случайных прохожих, обо всех проблемах, присутствующих в их жизнях, обо всех этих отчасти ненужных запретах и предписаниях. Хотелось… Хотелось просто любить и быть любимым в ответ, так же трепетно и нежно, купаясь в этом, захлёбываясь всеми этими ощущениями, переполниться ими, чтобы неиссякаемо выливать их через край. Было так безумно спокойно и светло, радость и счастье настолько били ключом, накрывая этой приятной волной с головой, что хотелось закружиться и лишь смеяться без конца, почти что кричать и визжать, не волнуясь о том, что могут подумать мимо проходящие люди. Закружиться и закружить, мягко, но цепко схватив за руки. И они оба заранее знают, что они не отпустят друг друга, никогда и ни за что, будут крепко держать за предплечья, кружась и не сдерживая своих эмоций, испытываемых обоими с ужасающей силой. И его возлюбленный будет смотреть в его глаза так же счастливо и влюблённо, как и он в чужие, сверкая этим вселенским упоением на глубине зрачка. И они точно знают, что это никогда не иссякнет, и они будут вечно испытывать этот неописуемый коктейль самых лучших чувств. И не будет никого, кроме них, в этом поистине великолепном моменте. Не будет никого, кто смог бы их осудить за чрезмерную эмоциональность, за открытое выражение чувств в общественном месте. Не будет никого, кроме них, бесконечно влюблённых и счастливых в одной лишь своей возможности любить и быть счастливыми. Но это возможно лишь в голове. Искренний смех и неконтролируемая радость, сверкающая, но не ослепляющая. На деле же они лишь продолжают стоять на этой мощёной набережной, любуясь предстоящим, вне всяких сомнений, прекрасным зрелищем. Он смотрит на закат, не в силах наглядеться на эту красоту, даримую заходящим светилом. А он смотрит на него, не в силах оторвать взгляда от отражения заката в его восхитительных глазах. Для него никакой закат не сравнится с этими волшебными глазами. Всю их прелесть не описать словами. Не найдётся соответствующих метафор, эпитетов, сравнений или выражений, излишне пестрящих художественно-выразительными средствами, чтобы передать, насколько же они удивительны и необычны, оттого и непередаваемо чудесны. Рюноскэ осторожно касается своей ладонью чужой, чувствуя, какая же она холодная от прохладной кованой ограды. Мягко берёт в свои тёплые, поднося к лицу, осыпая кисть лёгкими, но, безусловно, горячими поцелуями, заставляя улыбнуться ещё шире, но… Гораздо влюблённее. На него всё же переводят тёплый взгляд, в котором плещется столько нежности, что он с радостью готов утонуть в ней, нырнув с головой. И он точно не захочет выныривать из неё, желая остаться в ней навечно. И он смотрит так же ласково, прикрывая глаза. Да, брюнет улыбается более тонко, но его улыбка от этого не становится менее чувственной, нет… Она становится ещё более милой и желанной сердцу, хочется смотреть на неё вечно, хочется, чтобы она застыла на этом чудесном лице навечно. Чтобы она дарила всё своё тепло и заботу лишь одним своим видом. Им не нужно жаркое Солнце и его горячие лучи. Они и сами дарят друг другу это тепло, гораздо более важное и нужное, нежели солнечное. Ацуши лишь тихонько смеётся, слегка щуря глаза, когда парень совсем легонько щекочет чувствительную кожу на внутренней стороне ладони, но даже и не смеет допускать мысли о том, чтобы одёрнуть её, забрать из этих тёплых рук. Он знает, что Рюноскэ сделал это специально. Он знает, как сильно тот любит его искренний смех, громкий или тихий. И он готов смеяться столько, сколько сможет, лишь бы Акутагава и дальше так чудесно сверкал своим игривым взглядом, лишь бы тот продолжал так аккуратно брать и вторую его руку, прижимая обе к лицу, лишь бы и дальше видеть, как на его лице играет эта славная улыбка, безмерно любящая и счастливая. А Рюноскэ знает, как Ацуши любит эти его взгляд и улыбку в такие моменты. Он знает, как сильно тот любит, когда его руки вот так греют в своих. И он готов делать так вечно, лишь бы слышать этот искренний тихий смех, лишь бы и дальше видеть этот влюблённый блеск в аметриновых глазах, лишь бы и дальше держать эти мягкие, нежные руки в своих, даря всё возможное тепло. И Накаджима крайне бережно оглаживает бледное лицо, будто бы Рюноскэ настолько хрупкий, фарфоровый, что от этого невесомого прикосновения по его коже могут пойти паутинки трещин. Как же хочется поцеловать его… Безумно сильно, это желание буквально зудит под кожей, запросто читается по юркому языку, облизнувшим солёные губы, по одному лишь взгляду. И Акутагава хочет этого не меньше, но лишь извиняюще смотрит, слабо качая головой. Да… Нельзя, тем более, что их запросто могут поймать. И это неприятно, в который раз режет по сердцу, но… Так привычно, что они оба уже не замечают этот невыносимый укол, продолжая наслаждаться лишь тем, что у них есть здесь и сейчас. На набережной слишком много людей, и им нет до них никакого дела, однако всё равно страх скручивает желудок. А вдруг кто-то наблюдает? Вдруг они уже попались и любая их конспирация уже не имеет совершенно никакого смысла? Но они не хотят думать об этом. Не сейчас. Сейчас есть только они, эти тёплые и безумно необходимые им двоим объятия и их неиссякаемая любовь, которую нельзя передать словами. Мафиози прислоняется щекой к мягким волосам, вдыхая приятный лёгкий аромат ванили, позволяя себе вольность оставить на макушке невинный поцелуй. Ацуши лишь тихонько улыбается, прижимаясь к чужой груди, пряча своё счастье в чужой рубашке, наслаждаясь ненавязчивой пряностью родного парфюма. Руки брюнета совсем невесомо гладят его по талии, в то время как он гладит чужую спину под тёплым кардиганом. — Ацу-чан... — совсем тихо, но безумно ласково зовёт Рюноскэ, наблюдая, как солнце уже наполовину оказалось за горизонтом, а его лучи сбавляют обороты своих игр. — Да? — Накаджима не желает нарушать всей этой атмосферы сокровенности момента, едва не шепчет в шею, но точно знает — его услышали. — Давай убежим? — совсем сокровенно вопрошает парень, прикрывая глаза. Худое тело в его руках замирает: Ацуши превратился в слух, хватая чутким ухом каждый звук, каждый слог, каждое слово, не желая упускать ни единой паузы на набор воздуха в лёгкие. — Туда, где нас никто никогда не найдёт. Туда, где мы не будем прятаться, как дети, устраивая все эти тайные встречи и всё равно неизменно страшась возможности быть пойманными. Туда, где мы не будем скрывать своих чувств, прикрывая их этой отвратительной маской ненависти, от которой уже начинает тошнить, которую хочется сорвать и сжечь и никогда больше не вспоминать, — детектив всем своим существом чувствует всю эту усталость, скользящую в тоне. И он сам чувствует то же самое, испытывая непреодолимое желание окончательно спрятаться ото всех там, где никто им не сможет помешать. Они оба понимают, что это всего лишь глупые мечты, несбыточные фантазии. Но они так красивы, так притягательны, так выполнимы, так желанны. И пусть они оба понимают, что всё не зайдёт дальше их детских мечтаний, но ведь никто и не посмеет осудить их за эти сказочные мысли. И Ацуши позволяет себе нежный румянец на щеках, закусывает губу, представляя, как они покупают билеты в абсолютно другую страну, как они летят в самолёте, засыпая друг на друге, как они ищут жильё на первое время, ищут новую работу, и он приносит горячий кофе в стаканчике всё ещё сонному Рюноскэ, что не в силах разлепить глаза ото сна и пытается разобрать хоть единое слово в газете. И его целуют в благодарность, по-утреннему лениво сплетаясь языками, шепча тихое и хриплое, но безумно счастливое и любящее «Спасибо, солнышко». И эти фантазии так прекрасны, что хочется пустить слёзы по щекам из-за их невыполнимости. Они не могут так легко бросить всё и убежать от всего и вся. Не могут бросить свою работу, у каждого свою, не могут отказаться от всех своих обязанностей и оставить всё это позади, позволяя идти лишь вперёд, рука об руку, не оборачиваясь. Когда-нибудь они смогут. Не сегодня и не завтра, быть может, даже не через полгода, но, определённо, когда-нибудь они убегут от всего этого, больше не в силах терпеть. И Ацуши позволяет себе дрожащую улыбку и пару искренних жемчужин слёз, заглядывая в адуляровые глаза напротив так бесконечно влюблённо, но печально, видя ту же печаль в глубине тумана напротив. — Рю-чан… — дрожащий голос зовёт его так надломлено, будто тот вот-вот прорвётся этим водопадом невыносимой грусти из глаз. И его обнимают чуть крепче, разрешая уткнуться в грудь, спрятаться в ней, зарывшись носом. — Да? — он спрашивает также измученно, легонько закусывая нижнюю губу. Да, эта красивая сказка так сладко обманчива своей доступностью, и он сам чувствует влагу на глазах, но лишь смаргивает её, превращаясь в слух. — Давай убежим туда, где мы будем просто любить друг друга, не боясь ничего?