Беглая монахиня

Зовут меня Минимин фон ден Пусан, имя свое я получил по названию деревушки, где и был произведен на свет почти полвека тому назад. Некоторые считают меня дворянином, а я всего лишь странствующий певец, шут — если угодно, — человек вне закона, любой может отправить меня на тот свет, и ничего ему за это не будет. Врожденная скромность не позволяет мне величать себя певцом любви, наподобие Чжана Исина или До Кёнсу, тем более, Хуан Цзитао, того самого, что, будучи одноглазым, вроде злополучного великана-циклопа Полифема, слогал стихи, которые и сегодня трогают людей до слез, и сочинял песни, которые исполнял в присутствие дам и мужчин слабого пола. Его уж сто лет, как нет в живых, и он был одним из лучших певцов любви. Что уж говорить о принадлежавшем к рыцарскому сословию Ким Минсоке, который, будучи на короткой ноге, с королями и императорами, своими любовными песнями приводил в неописуемый восторг всех омег, заставляя их течь. Нисколько не сомневаюсь, что его стихами будут восхищаться, когда никто уже и не вспомнит, где Минсок родился и где последний раз вздохнул. И меня, Минимин-сказателя, ждет такая же участь. Но это, отнюдь, не нагоняет на меня тоску, совсем, даже, наоборот. В конце концов, я неплохо живу, рассказывая свои истории, которые пережил сам или услышал от других. Народ жаждет занимательных историй еще больше, чем напыщенных рассказов о рыцарях. Не зря же Библия стала книгой книг. Только попы и их ханжи-прислужники полагают, что все дело в заявлении вечной жизни. Ничего подобного. Успех Библии зиждется на бесчисленных историях, повествующих о ревности и братоубийстве, супружеской измене и любовных утехах. Даже перед колдовством Библия не останавливается, хотя патриарх заклеймил его как безбожие и, стало быть, самый тяжкий грех. Если б мне было суждено когда-нибудь повстречаться с понтификом, я бы задал ему один простой вопрос: а как он относится к умению Иисуса ходить по воде? Что это, если не колдовство? Что до меня, то мне, с моими рассказами, ни с кем считаться не надо. Меня не волнуют никакие законы — ни природы, ни морали, поскольку я рассказываю истории из жизни. А у жизни свои собственные законы. Законы, которые кому-нибудь да обязательно не по душе. Законы — такая же сомнительная штука, как обещание вечного блаженства, ведь никто еще не привел доказательств его существования. Посудите сами: правила, определяющие ход жизни на одном берегу реки, на другом или, скажем, за горой уже не действуют, там их даже высмеивают, ибо в тех местах совсем другие законы, над которыми мы, в свою очередь, потешаемся. Я, Минимин-сказатель, не боюсь рассказывать истории о колдунах и ведьмах. Даже дьявол, о котором многие лепечут, о том, что его вовсе нет, в то время как иные одержимы им, играет в моих байках отнюдь не последнюю роль. Встречаются сограждане, считающие, что все это — плод моей фантазии, точно так же, как стихи величайшего из сказателей по имени Гомер, которому все мы и в подметки не годимся. Впрочем, пусть у каждого будет на этот счет свое мнение. Хотя, должен признаться, что и я рассказывал о странах, столь же чужих мне, как вновь открытые земли по другую сторону большого океана, где ни разу не ступала моя нога. Но разве в этом дело? Если мне удается оживить незнакомую страну в воображении человека, я считаю свою цель достигнутой. Тогда уже совершенно неважно, какие цветы цветут на лугах — простая смолевка или диковинные, которые ни одна душа не видела, не знает их названия. Для сказателя важно другое: кто кого повстречал на этом лугу — рыцарь своего заклятого врага, разбойник кутилу, альфа свою омегу или похотливый монах робкую деву. За свою жизнь, полную захватывающих приключений, я познакомился с множеством людей, заслуживающих того, чтобы рассказать о них. То и дело на моем пути попадались омеги, для которых я становился объектом вожделения, и наоборот. Но мой образ жизни — сегодня: здесь, завтра: там — не позволял уделить им больше времени. Что прискорбно — с печалью и сожалением заключаю я сегодня. Но в конце моей насыщенной событиями жизни я осознал: бродячий сказатель, вагант и шут не может странствовать с подругой. В сказателе живет тоска альфы по омеге. И это вожделение, сладострастие, ненасытность — называйте как хотите — красной нитью проходит через все байки, сохранившиеся в моей памяти. К самым трогательным и волнующим относится следующая история. Кстати, это единственное повествование, которое я запечатлел на бумаге, — долгая была канитель. Ибо насколько легко и стремительно мысли слетают с моего языка, настолько же тяжело мне дается в немоте записывать их неловкой рукой. Язык — дан человеку с рождения, навыки письма — ему еще суждено усвоить. А потому, простите, если я порой вульгарен и пишу, как говорю, не так, как того стоит. За этим не кроется никакого умысла. Высокопарные словеса — удел Лютера, мятежного монаха из Виттенберга. Но и тот нередко впадает в банальность. Я пишу, как Бог на душу положит, и как принято в среде, в которой вращалась героиня моего повествования. Так что не ждите от меня рассказов, дурманящих, словно волшебные цветы. Уж больно жизнь у нас приземленная — в особенности у прекрасного Тэхёна. Его истории любви и пагубной страсти, счастья и страдания, добродетели и порока, набожности и безбожия хватило бы на три жизни; и все же это одна-единственная жизнь, о которой я и собираюсь вам поведать.