Два пути

— Я вот иногда думаю, что у таких, как они, есть два пути, — и стук-стук ногтями по столу с узорчатой скатертью. — Первый: ничего не говоря, изнутри сгорать, — вздох. — Второй: метать за словом слово, скрыв эхо пустоты. — Да ты поэтесса, — отвечают мне, — никогда не было никаких путей. Есть просто разные люди. Глаза уставлены на фиолетово-розовую заколку-бабочку. Надо будет, кстати, новые сделать… Интересные они, конечно. Моим девочкам всегда нравились! Порадую их, как появится возможность. — Нет, нет, ты не понимаешь, — говорю, — в смысле… Ай. Ладно. И сменить тему. А в голове: трудно, наверное, понять таких, как они. * * * — Так, мелкая, иди-к сюда, — говорит Санеми, вытягивая вперёд руку, — поболтаем. Ладонь в карман — цыканье. Ладонь перед собой. — Ты чё? Я ж по-доброму. Молчание. Но ладонь опять тянется в карман. — Э, не, милочка, — головой качает, — со мной давай без монетки своей. Я с тобой насчет этого и поговорить хочу. — Да?.. — Канао говорит неуверенно, с какой-то вживленной боязнью, но на деле девчушка-то и не боится вовсе. — Расскажи, как было. Я про то время, когда ты жила с теми обмудками. — С родителями? Санеми морщится, кивает, девочку к себе подзывает и чуть на диване в сторону садится. Канао же, как статуя, вот честно: шаг ровный, вымеренный, ни капли в сторону не наклонится, и сядет, положив руки на колени, точно-точно, на юбочке ниже колен ни одной лишней складочки. Настолько идеальна, настолько дотошна, что Санеми хочется блевать. — Да-да, именно с этими об-муд-ка-ми, — по слогам, по буквам, язык об зубы раздирая, потому что такие люди — не люди нихуя, это животные, да даже, блять, не животные — слова такого не найдет во всех словарях, во всех своих ругательствах. — Хочу те посоветовать кой-че. Мы ж с Геньей-то такие ж. Канао рассматривает половицы. Смотрит на трещинки, на узорчики из дерева, думает-думает, а в глазах ее — пустота. Санеми смотрит на нее — больно. Сжимается все. Ноет, рычит. А рычит вот что: «У Геньи такие же глаза были. Сейчас, вот, голос прорезался, а раньше-то…» — Били. За все. Ругали тоже за все. И все равно почему-то братьев, сестер продолжали рожать. Не знаю, зачем, — голос у Канао ровный, без единой складочки. Ни страха, ни дрожи воспоминаний. Смелая, сильная девочка — сильнее Санеми, намного. И Санеми толком-то не понимает, о чем с ней поговорить хочет. Сам недавно свалил — дня два назад буквально, от бати-уебка, неспособной дать отпор матери и двух мелких своих, едва-едва живых. А ведь все почему? Да потому что карантин объявили. Канаэ сказала: «Мы все переболели. Не знаю, что у твоих малышей, но если хочешь, переждете с Геньей у нас — места много». А потом как? А потом Санеми зубами скрипит, рычать хочет, язык прикусывает чуть ли не до крови. Ногти в ладонь, взгляд по комнате — ненависть, ненависть, ненависть, и вдруг ХОЧЕТСЯ КРИЧАТЬ. Как капсом в голове, ей-богу: крик, крИК, КРИК. Крик на отца, избившего собственных детей до смерти, пока старшие в школе. Крик на мать, потому что под руку попалась — отвратительно — крик на мелких, потому что да тоже самое. Санеми чуть не плачет. Да только все уже выплакал. И в голове обрывки: как ублюдок — не отец — на Генью замахнулся, пока тот по разбитому-едва-не-убитому телефону пытался отвечать, со включенным микрофоном, с мутной камерой, а потом — крик, крИК, КРИК. И как Санеми этой мрази руку чуть не сломал, как выхватил Генью из-за стола, об остальных не подумав — о т в р, а т и т е л ь н о — и как запер дверь прямо перед носом этого уебища. Два дня прошло. Канаэ словом за ужином обмолвилась: «А вот, знаешь, Канао на тебя похожа. Нет, прости, прости! Просто ее семья… Прости, прости, правда». А потом он докопался, да не до конца. — Шинадзугава-сан, что с Вами? Лицо у Канао ничего не показывает. Ей плевать? Наверное. Она не знает эмоций? Возможно. — Ничего. — У вас глаза влажные. — Ничего! — рык. — Шинадзугава-сан, не кричите. Семья-семья-семья. Как били ее, как били ее братьев за слезу — хотя то была пыль, — и как они сломались, как лежали, бездыханные, под порванным одеялом на всех детей. Как кто-то умер от голода, как у нее даже имени не было — все неизвестные, все без свидельства, один отец с пропитым паспортом. Боль. Боль. Боль душит. Душит, как никогда раньше. Канао чуть не плачет. Да только нельзя ей до сих пор. — Прости, просто… Вспомнил. — Все нормально. Девчушка-то все понимает. Понимает, пустотой своей все забирает. И Санеми понимает: он плачет. — Шинадзугава-сан… — Заткнись нахер! — надрывается, чувствует ком в горле, и из-за него злится. Злится на самого себя. Эта девчушка д р у г, а я. Взрослая слишком. Боль чувствует, забирает. — Не кричите на меня, прошу. У Канао мысли сбитые, сбитые, сбитые, не кричите, мне страшно, Шинадзугава-сан, почему вы плачете, это не я, я ничего не сделала, сосредоточься, соредоточься, ничего ты не можешь, даже заплакать неспособна, сбитые, сбитые, перестаньте, не злитесь, я ничего вам не сделала, это все из-за тебя, тебя, тебя, никогда тебе не быть здесь, хватит, хватит, хватит… сгорела. — Канао, — вздыхает, руку свою на плечо девчушке кладет. — Канао, скажи мне, ты что-то чувствуешь? Что она чувствует? — Я не знаю, — судорожный вздох, — простите, Шинадзугава-сан, я не знаю. — Все хорошо, я не тороплю. Раньше, раньше, раньше. Что было раньше? Все тело как спичкой прожигает. С руки — первый удар был в руку, почему-то помнит. А потом резко, резко, резко по всему телу фиолетово-черные синяки, от каждого движения горящие, болящие, и которых на самом-то деле нет. Сначала — обида. Как так? Как так меня бить смеют за ни за что? А потом — первый обморок от удара. И уже страх. Животный страх, как заяц боится лисы, как мышь боится кошки, и даже сильнее, сильнее, сильнее. И как-то, когда глаз заплывает, когда опухшие руки кровоточат от ледяной воды, от палящего солнца, уже как-то ничего. Уже как-то смотришь, прикрыв сознание, уже неспособная мыслить — только слабо собранные образы, ничего не дающие, просто в голове плывущие, когда ты разучилась говорить… И вот кто-то спрашивает. И вот кто-то понимает, что все это время происходило. — Все… — и выдох, сдавленный, и моргает пару раз. Голову поднимает — страх. Смотрит — доверие. Ждёт — удивление. Молчание — разочарование. Слова — ликование. — Плачешь? Влага на глазах испаряется быстро, испаряется песком, солью, глаза раздражающей, режущей. — В первый раз плакать всегда больно, малая. Глаза сухие. А Санеми ещё по плечу похлопывает, на спинку дивана откидывается, носом хлюпает и улыбается. — Мой тоже ублюдок ещё тот. У него было два метода воспитания — и оба через голову. Палкой, значит, по виску, и пулей, значит, в висок… Второе он… — дрожь. Молчание. — Только два мелких — пять и шесть лет — пока живы, но мать говорит, что шансов нет. И что она наверняка скоро тоже умрет. И что надо будет мне с отцом что-то делать, — взгляд в потолок и, слез не утирая, веки закрыть. И стекают, капельками под шиворот пролезают — холодные, противные. — И Генья… Генья недавно живым стал. Такой же, как ты. Молчит. Не знает, что делать, зашуганный… Ничего. Скоро проснется, будет орать на всех, злиться… — Почему так? — Канао дышит тяжело, рвано, и чувствует, как с нее пот градом падает. — Потому что мой обмудок пытался подавить меня, как и твой, но допустил где-то оплошность — и мы начали пиздиться хлеще кота и собаки, — судорога по всему телу, — ты, малая, другая, вот ей-богу, всем, чем дорого, клянусь. — Вы тоже. — Сколько живу, все время вижу: есть два мира, — Санеми руку вперёд вытягивает, два пальца оставив разогнутыми. — Мир тех, кого не пиздили за каждую провинность, и наш с тобой, — указательный палец загибает. Лицо искажается в смеси непонятных эмоций, Санеми сгибается, запустив обе руки в волосы и сжав зубы до боли в висках. — Ублюдки, господи, какие же вы ублюдки, поверить не могу… Суки, т, а к с детьми… С детьми, уебища… с ебучими детьми… Убийцы… Выблядки… Дети шалав и их мужья… Нихуя не могут, кроме как пиздить, пиздить, ублюдки, ублюдки… — как в бреду. Каждая мысль. Каждая мысль льется наружу вместе с душащими слезами — три года вас не было, и вот опять — и Санеми от рыданий содрогается, пока Канао по спине своей ручонкой проводит в попытке успокоить. Понимает-то, девчушка. Каждая мысль: ненависть, похуизм, снова ненависть, снова похуй на всех и вся, и снова рвать и метать. сгорел. — Прости, малая… — Не извиняйтесь. Вы же никогда не извинялись. — Потому что они не заслужили моих извинений, мудаки эти, — безумный, пустой взгляд — на пол. На пол. На пол бы встать на колени, руки в молитве сложив и извиняться, извиняться перед умершими братьями-сестрами, перед матерью, посреди ночи кричащей от боли, перед Геньей, второй день смотрящего в стену — Нии-сан, как же остальные?.. мы же их не оставим?.. — извиняться, извиняться, извиняться. Сбитые, перебитые, разбитые. — Шинадзугава-сан, я все понимаю. Сдавленный хрип в ответ — попытка крика да сорванного голоса — и Канао сама зубы сжимает. — Вы через это пройдете. — Я слышал это много раз от твоей сестры-матери, кто она тебе, — еле-еле произносит, рукавом утирая слезы-сопли, трет кулаком горящие глаза. — Но это так. — Канао, ты сильная. — Вы тоже. Господи-господи-господи, прости меня за все это. Прости за то, что так и не спас-не спасла. Прости, если ты есть, за то, что я сейчас в тепле, под крышей, а они, должно быть, завывают от боли. Прости-прости-прости, Господи-господи-господи, думают оба. Прости-прости-прости, Канао, но ты — единственная, кто смогла понять меня до конца, ничего не спрашивая, а просто посмотрев. Простите-простите-простите, Шинадзугава, но Вы — единственный, кто смог понять меня до конца, ничего не спрашивая, а просто выслушав. Санеми мало-помалу успокаивается ценой выдранных волос, треклятого Геньи, даже громко не дышавшего, угрозами убийства всех выблядков-мразей-другие-ругательства-неразобранные. — Спасибо, Канао. — Вам спасибо. Монетка и желание ударить человека рядом исчезают куда-то в бездну небытия, в другой мир, в мир нормальных людей. Всё-таки. Всё-таки. Всё-таки слишком рано повзрослели, слишком рано поняли: в этом мире ты либо против всех, либо все против тебя. Слишком рано начали подчиняться-сопротивляться. Канао уходит в комнату ко мне, как ни в чем не бывало. Санеми меня приветствует также, как и всегда. Потому что в их мире главный закон: делай вид, что все нормально. * * * — Ну, ну, знаешь, — смех, — нет, я считаю, что она спела лучше! И как-то меня мысль все не покидает. Они же такие похожие, такие… Непонятно, какие. Как два волка, в стае сбившиеся, к другим не подходящие, ощетенившиеся. — Послушай, — говорю, — а помнишь, я говорила про две дороги? Ну, такие дороги… Про держащего все в себе и все давно распустившего. Да нет же, нет! Заколка-бабочка все также лежит на столе, освещённая звездным светом. Нет, красиво ночью, это не обсуждается… — Ну, вот! Вспомина-а-а-а-аешь же! — тяну, значит, довольно. Поняли меня! Поэтесса я им, ага… Коне-ечно… — Так вот. Вздох. — А какой путь выберешь ты?