Рисуя кровью на запястьях

Иногда он просто впадал в отчаяние – бился головой об стены и очень долго, заливисто смеялся, любуясь на своё отражение. Это успело войти в привычку, казалось чем-то естественным, помогало забыть о той боли, которая жгла его сердце изнутри. Раз уж судьба наделила бессмертием, то почему бы не испытать на себе все прелести такой "жизни"? У него нет билета в другой конец, нет волшебного лекарства, исцеляющего хрупкие души, и по всем канонам нет счастливого будущего, о котором пишут в сказках для маленьких детей.

Если бы у него был соулмейт, то он бы давно умер.

Те ужасные раны, что покрывали тело вампира с ног до головы, очень быстро заживали, не оставляя после себя ни следа, но простой человеческий организм просто неспособен выжить после них. И ему ничуть не жаль. Лишь так ему удавалось почувствовать себя "живым" и если придётся жертвовать навязанной судьбой, то так тому и быть, он вряд ли будет сожалеть об этом.

А потом он встретил Его.

Безупречный Ангел в человеческом обличии и белоснежных бинтах, покрывающих каждый участок бледной кожи, за исключением лица — он был живым воплощением совершенства, настоящим лучом света в царстве тьмы. Знаменитый пианист и общепризнанный гений, музыка которого по праву могла считаться волшебной или "сотворяющей чудо", как любили говорить обычные люди.

И Хайд в это верил.

Побывав на одном из концертов, он просто не смог отвести взгляд от сосредоточенного лица, направленного строго вниз, от изящных пальцев, плавно пархающих над клавишами, и от тех чарующих, синих глаз, поражающих сознание вампира своей чистотой. Его музыка и правда имела чудное свойство "исцелять", но почему же тогда сам пианист с головы до ног покрыт бинтами? Трудно представить условия, при которых подобное могло бы остаться после "случайности". Вампир был уверен, что это не просто стечение обстоятельств, и кто-то определённо постарался над преображением музыканта.

***

Лихт производил впечатление хрупкого, замкнутого в себе человека, который нуждается в надёжной защите окружающих, и это могло бы казаться милым, но привлекало слишком много чужого внимания. Ненужного внимания. В такие моменты Хайд сомневался в собственном самообладании, рискуя разрушить и без того хрупкое доверие, что выстраивалось между ними. По-другому просто не получалось. Ревность съедала его изнутри каждый чёртов раз, когда кто-то "случайно" прикасался к белым бинтам, покрывающим чужое тело, и как бы невзначай желал привлечь внимание пианиста. Но вампир лишь дружелюбно улыбался, пожимая руку до хруста костей, и старался хорошо запомнить лицо смертника, о котором обязательно будет новая статья в газете. Он не станет сожалеть об этом ни минуты. Но главным секретом по-прежнему оставались злосчастные бинты, противно облегающие кожу музыканта, и Хайд терялся в догадках при малейших попытках понять, откуда они взялись. Ответ пианиста всегда был донельзя прост: "Соулмейт" и на этом, как правило, их разговор кончался, потому что тема, судя по всему, навевала не самые приятные воспоминания. В какой-то момент нервы вампира попросту сдали, разлетаясь на множество осколков, и впервые за долгое время он действительно совершил ошибку. Столь же необратимую, как десять шагов навстречу пропасти.¹ После очередного запланированного концерта, у Лихта совсем не осталось сил и единственной мечтой пианиста был обычный, человеческий отдых в номере отеля. Тело постепенно становилось ватным и, кажется, совсем не принадлежало своему хозяину, вызывая раздражение, но он всё-таки добрался до нужной комнаты, пусть и с трудом. Стоило лишь переступить порог, плотно прикрыв за собой дверь, как парень тут же оказался сбит с ног и крепко придавлен к полу под массой чужого тела. Догадок относительно личности нападающего у него даже не возникло — был всего один несносный демон, который мог осмелиться на подобный шаг и, к великому сожалению, проживал он как раз с ним, под одной крышей. После неудачного падения спина отозвалась массой неприятных ощущений, но в целом боль была терпима. За всю его жизнь это сравнительно "приятный" вид боли. Бывало гораздо хуже.

Его детство больше напоминало кошмар.

Лихт далеко не сразу понял суть происходящего, но к тому моменту, когда бинты летели во все стороны, было уже поздно. Даже слишком. Что именно желал увидеть вампир — оставалось загадкой, однако попытки прервать его действия совсем не увенчались успехом и спровоцировали новую волну агрессии. Когда перед глазами Хайда предстали многочисленные шрамы, покрывающие каждый сантиметр чужого тела, он шокированно замер, пытаясь развидеть тот ужас, который скрывался бинтами. Теперь до него постепенно начинало доходить, как именно ответ музыканта связан с его внешним видом. Также просто и прямо.² А потом здравый смысл окончательно покинул сознание вампира. И последние остатки самообладания бесследно испарились, демонстрируя садистскую натуру, наличие которой стало не самой приятной новостью для Лихта, ведь именно он по стечению обстоятельств стал живой мишенью. Болезненные укусы, многочисленные царапины поверх шрамов, настойчивые поцелуи и синеющие отпечатки от цепких ладоней на запястьях — это единственное, что парень смог различить из той сумасшедшей гаммы ощущений, которая вытеснила из сердца последнюю надежду на спасение.

Бывало ещё хуже.

Этот ад закончился также внезапно, как и начался, всё просто прекратилось в один момент, словно сама судьба посчитала его участь слишком жестокой. Но было одно "но", которое вдребезги разбивало детскую наивность — Тодороки совсем не верил в судьбу ещё с малых лет, когда впервые осознал, что все проблемы со здоровьем — вина совершенно незнакомого человека. А человека ли? Чудовищные шрамы могли бы с лёгкостью оттолкнуть любого, кто хоть раз на них посмотрит. И в этом Лихт не сомневался. Как раз по этой причине ему приходилось регулярно скрывать кожу под бинтами, безнадёжно отсчитывая дни до неминуемой смерти своего соулмейта. Ни один человек не сможет прожить долгую, счастливую жизнь, получая такое количество ранений. И Тодороки в том числе, ведь его тело не вечно — рано или поздно врачи не смогут спасти такого пациента. Какое-то время Хайд не мог пошевелиться, рассматривая нанесённые повреждения на чужом теле, но больше всего пугало подозрительное совпадение — на его коже виднелись те же самые синяки, создавалось впечатление, словно вампир смотрел в зеркало. И отражение ему не нравилось. Либо он окончательно сошёл с ума, либо судьба посчитала забавным сделать его соулмейта простым человеком, который с лёгкостью мог отойти в иной мир с первых дней жизни. Если бы он узнал обо всём немного раньше, то... Пожалуй, ничего не изменилось бы от слова "совсем". Разве что в худшую сторону. Ему хотелось провалиться под землю в тот момент, когда синие глаза внимательно изучали его реакцию, словно ничего особенного не произошло — обычный пустяк в жизни любого человека. Неужели знал? Догадывался? Выдерживать его взгляд становилось также мучительно, как танцевать на раскалённых углях всего столетие назад. Какое-то время Лихт сомневался в реальности происходящего, но каждая деталь указывала на то, что он по-прежнему в здравом уме и рассудок его не покинул даже после произошедшего. Этот случай вряд ли станет приятным воспоминанием, но злиться просто не было сил — Тодороки выжат, как лимон, причём и морально, и физически. Усталый, измученный взгляд с трудом различал эмоции на лице вампира, поэтому единственное, о чём он мог судить наверняка, это раскаяние. Без лишних слов, без пустых извинений — немое признание в своих ошибках и неприятный осадок на душе. Приложив небольшие усилия, Лихт приподнял уголок губ в подобии лёгкой, едва заметной, улыбки, внимательно наблюдая за промелькнувшим удивлением в чужих глазах. Это помогает расслабиться и понемногу отпустить неприятный момент, но такой эффект вряд ли продлится долго.

Он не хочет смотреть на чужие страдания.

Мысль приходит также быстро и спонтанно, как решение их проблемы, и музыкант едва ли успевает что-то понять, когда отчётливо различает осторожное прикосновение к своим рукам, а после замечает незатейливый узор, который аккуратно выводит вампир, рисуя кровью на запястьях.