Золотая заря крылья распахнула перед миром, что границ лишён 2

      Все было в дымке. Бестелесой прозрачной дымке. Это существо представилось Шинигами, а точнее, его помощником.       После разговора с родителями все силы: моральные, физические — покинули меня. Это было слишком сильным ударом, выбившим весь мой оптимистический настрой на дальнейшее будущее, посадив семя, что вызвало смуту сомнений.       Существо вещало и вещало, информируя меня о том, что я сейчас его подмастерье и свое мнение должна исключить. «Ибо Бог так решил», — очень убедительная фраза.       Он признался, что не ожидал такого поворота, как моё «пробуждение». И от этого очень рад, ведь его могут повысить и дать небольшой отпуск, перевести в другой мир…       Собеседник обладал удивительной внешностью. Лицо его скрывалось за маской, в отверстиях для глаз пылали золотые круги. Его атрибут копировал всю лицевую мимику, и от этого казалось, что за маской ты найдёшь только ту самую смерть.       Накатившая апатия, отстраненный вид его не волновал. Он весело щебетал, иногда забавно развевал местами ободранный чёрный балахон. В конце своей длинной речи он похвалил меня, вывел на лбу знак, и я уснула.       Следующий день был тих и смутен. Я помню, что мои руки перевязали, убрали и вычистили лишний эпителий, удивились тому, что рука цела и уже может функционировать, однако я едва смогу поднять ложку. Дали обезболивающее и принесли непонятную безвкусную жижу и оставили самой себе.       К еде я не притронулась, ведь почувствую только отвращение. Никакого удовольствия от вкуса, запаха пряностей, способа приготовления.       Я люблю еду собственного приготовления. Или приготовленную при мне. Да, верно, я люблю еду, в которой есть душа и гордость.       А ещё я сомневаюсь, сильно сомневаюсь, что попала в прошлое моего мира, а не того же канонного.       Раздумия над этой темой прервались, стоило наткнутся на еду. Пошёл процесс кристаллизации. Туда что-то подмешали.       Я мысленно удивилась их глупости и, повернувшись на бок, уснула.

***

      Второй отведённый день начался с процедур.       Цунаде, нахмурившись, протянула руку к кристаллизованной еде, как-то даже гневно засопев.       — Старые хрычи, — очень даже тихо прошипела она, сохраняя невозмутимость лица. Тоже слежку заметила.       Я только повела бровью и попросила стопку белой бумаги и пакетик с фруктами. А ещё анализ этого яда.       Цунаде странно на меня посмотрела и вышла за дверь, тихо кинув: «Подожди немного».       Через минуты две мне достали стопку бумаги листов так в семьдесят шесть, это если на глаз. Я дрожащими руками ухватилась за край и, потянув на себя, положила лист на колени.       Шорох бумаги здорово отвлекал от посторонних мыслей, пока я сосредоточенно сгибала лист, вспоминая как делать журавликов.       Так и влетел ко мне в палату один журавлик. Паренёк уверенно встал на ноги, но по мере того, как он делал шаги, мальчишка сжался и напряжённо замер.       — Вы это, простите меня, что странной и некрасивой обозвал, — он чуть расслабился, но, стоило увидеть моё ничего не выражающее лицо, только сильнее занервничал. — Вы очень красивая, правда! — взгляд его был явно ниже моего лица, а покрасневшие уши только выдавали маленького Учиху.       — Знаю, что красивая, — я отложила в сторону журавлик, взяла новый лист и принялась по накатанной. — Тебя твоя сокомандница заставила извиниться? — я мельком посмотрела на мальчишку. — Нет, она тебя упрекнула в неподобающем поведении при единственном живом родственнике Кушины-сан, — с толикой удовольствия наблюдала за вытягивающимся лицом мальчишки.       — Э-э…       — Судя по всему, ты питаешь к девушке совсем не дружеские чувства, — я сделала вид, что зеваю, прикрыв рот бумагой, а голос понизила до еле различимого шёпота, но Учиха отвел взгляд, покраснел ещё больше.       Меня бесят эти шпионы в масках, что как совы сидят на деревьях и не сводят с моего окна глаз. Поэтому даже такую несерьезную, казалось бы, информацию я предпочитаю сказать тихо и незаметно.       Мальчишка хороший. У нас, по крайней мере, в пыточной работает, вроде как себе удочерил кого-то. Пару раз видела его, светился от счастья и смотрел на меня с благодарностью. Хоть и прекрасно понимал, что все беды и ломкие моменты в его жизни из-за нас с Мадарой. «Но жив, на том спасибо», — ответил мне он, нежно прижав уставшую девочку к себе.       Я помню, как до победного требовала освободить Обито из тюрьмы, как гневно спорила с Какаши. И если тот скрывал свои чувства, то я принимала всю ответственность. Мы хоть и дали мальчику выжить, но использовали и лишили самого главного. Лишили его любви.       Как только его передали в мои руки, я, укрыв его, переместила в Усушио. Дала ему кругленькую сумму, хороший дом, возможность выбора.       И вот так он у меня и появился на пороге с предложениями о пытках. Да…       Выплыв из воспоминаний, я посмотрела на мальчика.       — Хочешь пойти ко мне в ученики?       Мальчишка в ступоре осмотрел меня и вспыхнул, в этот раз я не поняла причину такой реакции. Откланявшись, мальчишка в старых традициях шиноби вышел в окно.       Как раз щёлкнула дверь, и в кабинет вошла Цунаде и, сев спиной к окну и положив пакет на тумбу, достала мандарин. Быстро избавилась от кожуры и стала меня кормить. Это немного смутило, и я отвлеклась на журавлики.       Какая-никакая забота, но немного приятно.       — Обито приходил? — тихо спросила она, закладывая мне дольку в рот.       — Угу-м, — положительно отозвалась я, откладывая журавлик.       — Ты бы прекращала это, — она неодобрительно посмотрела на бумагу в моих руках и сами дрожащие конечности.       — А тут скучно, — посмотрела я на неё. — Да и принять пищу я могу только при посетителях, а собственно с рук. И что там с ядом?       — С накопительным действием. После того, как зараженные клетки взрываются, яд вызывает недомогание, тошноту, усталость.       — Хм, ну это не страшно. Такое в моем организме надолго не задержалось бы, — я первый раз за два дня улыбнулась.       — Даже так, — протянула она. — Это хорошо.       Дальше мы не говорили. А оно и не надо было. Я аккуратно складывала бумагу, Цунаде отлынивала и, грубо говоря, пряталась от своих обязанностей главного врача.       Когда фрукты закончились, а я насладилась вкусом плодов, Цунаде встала со стула и, посмотрев в мои глаза, хищно улыбнулась.       — Она от тебя не отстанет, — я поняла, что речь идёт про мою маму, и я заинтригованно повела бровью. — Скоро ты будешь жить с ними, — она предвкушающе хмыкнула, нарочито медленно чеканя каждый шаг каблуками, остановилась у двери, — поэтому готовься к началу бурной жизни.       Дверь захлопнулась, а шаги отдалялись от палаты. Я даже слышала, как она себе песенку под нос подпевала, весёлого мотивчика.       После таких новостей я должна решить одно «но», что на протяжении жизни весело у меня над головой: истина? ложь?

***

      — Поразительно! — с удивлением воскликнула Цунаде, провертела мою руку на триста шестьдесят градусов в одну, а после и в другую сторону.       Розовая кожа с чёрными трещинами без обугленных участков. Невероятный труд моей регенерации, которую я усердно сдерживала, и достаточно хороших настоек Цунаде по рецептам здешнего(?) Хаширамы.       Я притянула руку к себе, самостоятельно обернула половину туловища специальными пространственными бинтами.       Цунаде наблюдала за этим с долей скептицизма, но зная, что ответов не последует, черкнула несколько строк на листе бумаги.       — Сегодня тебя выпишут. Кушина за тобой придёт в скором времени. Будешь жить в их доме, — она приподняла голову и сдвинула брови к переносице, неуверенно пробурчала: — Вроде как.       Она передала мне бумажку в руки и с сомнениями серьёзно на меня посмотрела.       — А все-таки, что это за трещины такие?       — Ну, — все же решив не мучить ее, я осторожно продвинулись к ней и шёпотом заговорила: — Появились больше десяти лет назад. Приносят просто адские боли, — я непроизвольно вздохнула, слегка качнув головой, — на постоянной основе пью обезболивающие. Без лекарств, увы, жить крайне сложно, только в позе эмбриона. Вкуса нет. Вызывает, после применения, эмоциональную нестабильность. Это все, что знаю.       Выслушав меня, Цунаде притихла, а через минуту нежно обняла, прошлась по всей длине волос. Молча поддерживала.       Дверь открылась, в комнату влетела моя(?) мама. И, судя по пакетам, меня сейчас принарядят.       Одежда была простой. Белое платье с чёрным тоненьким пояском и чёрные балетки. Ещё меня затискали перед выходом из палаты и, так сказать, выпустили в мир.       Кушина меня обвила точно питон, взяла медленный темп ходьбы, обхватила руками правый локоть.       — Что бы ты хотела услышать? Могу рассказать тебе всё, о чем попросишь, даттебане! — девушка была в эйфории, иногда поглядывая на моё лицо, чуть хмуря брови.       — Расскажи об основателях деревни, — тихо попросила я, боковым зрение отмечая, как обстоят дела деревни.       — Ох, — мама явно ожидала услышать другой вариант. — Конечно, расскажу. Так, Коноху основали два человека, — показала она на пальцах и, вздрогнув, повернула с главной улицы, пробурчав, что чуть не туда пошли, — так вот. Они были выходцами из великих кланов: Сенджу и Учиха и…       Конечно, не прилично это, не дослушать человека, особенно если это мама. Маму нужно слушаться и внимать каждому слову, но я погрузилась в свои мысли, сделав неутешительный вывод:       Этот мир — Канон.       На это умозаключение подсознание сотряслось от глухого удара и скулежа, где я еле различила:       — Блять, только не снова…       Губы растянулись в понимающий улыбке.       — Эка невидаль, — саркастично подметила я, но в груди разлилось тепло. Я не одна.