Однажды в конце мая

      Учебу Дазай никогда не любил от слова совсем, в отличие от своих сверстников альф. Это ярое нежелание учиться у него появилось еще с самого детства, когда папаша-омега, едва одев нерадивого сына в красивую новенькую школьную форму, тащил его ревущего к воротам школы. Начальная школа прошла тяжело: изучение всяких наук ему казалось совершенно неинтересным занятием, а трата времени на такие глупости, как чтение и тем более заучивание, и вовсе вызывали у него такое отвращение, что папаша уже и не знал, какими действиями добиться от Осаму хоть каких-то положительных или более высоких результатов в учебе, кроме как «неуд».       Средняя школа шла ещё хуже. Дазай всегда был закрытым ребенком, несмотря на то, что к нему тянулись люди. Юношеский максимализм; вдруг подскочившие гормоны; папаша, заставляющий пыхтеть над науками; вечные нервы — все это было сродни кругам Ада, которые Дазай всеми силами пытался избежать. Ближе к концу средней школы волновать ум Дазая стали только омеги. Если раньше было плевать, то сейчас не хотелось даже спускать с них глаз — настолько сильно они казались ему чем-то, что точно могло бы занять его мысли на верные несколько месяцев, как это и случилось. В конце года он едва ли тянет на результат «удовлетворительно».       А сейчас, когда Дазаю вот-вот стукнет двадцать пять, желание смотреть на омег скорее оформилось в желание иметь полноценную семью с милым мужем и ребенком, может даже не одним. Он так сильно раньше был уверен в том, что эта ерунда про семью и детей, по его мнению когда-то, для омег. Но теперь по иронии ему как раз не хватает этой самой ерунды. Его начали посещать грезы об омеге не как о половом партнере на одну ночь, а как о человеке, с кем бы Дазай мог провести свою жизнь до самой смерти, завести двоих детей, воспитать и взрастить со всей любовью и старанием, а потом встречать старость где-нибудь в домике у океана, пока рядом любящий муж будет прижиматься к его плечу и говорить о том, какую прекрасную жизнь они провели, благодаря друг дружке.

***

      — Дазай-кун, ты, кажется, отвлекаешься, — строгий голос преподавателя за его спиной, заставляет его мгновенно выпрямиться и вынырнуть из своих мечт о семье.       — Прошу прощения, Мори-сенсей, — тараторит Дазай, хлопая глазами. Окружающий мир сейчас воспринимается тяжело, будто после долгого сна, непременно с увлекательным подобием сюжета.       — Перед собой извиняться будешь, — Мори хмыкает и проходит к своему столу, — это последний курс, думаю, каждый понимает всю ответственность за себя и свою дальнейшую жизнь, — уже громче произносит Мори. Любовь к наставлениям у Мори-сенсея ярая и страстная, это Дазай заметил давно, а вот, например, ритмичное постукивание костяшками пальцев по столу для Мори-сенсея было чем-то новеньким. Несомненно, он нервничает и переживает за своих учеников, вероятно, даже больше, чем они сами.       Наверное, Дазай идиот. Если бы он спросил кого-нибудь, дурак ли он, каждый бы дал ответ: «Да, Осаму, ты полный дурак и мазохист». Мазохистом Дазай никогда не был, наоборот, боль он терпеть не мог. Отец до сих пор считает его круглым тупицей. Дазай при всем своем нежелании учиться и вообще стараться и совершенствоваться поступил в медицинский колледж, куда попал скорее не своими силами, а чудом свыше, прямиком от Господа. Поступил на факультет, подготавливающий будущих акушеров и врачей для омег. Почему именно этот? А Дазай знать не знает; резкое желание стать кем-то, кто мог бы каждый день наблюдать за рождением новой жизни, за искренней радостью молодых омег и их мужей. В душе моментально что-то разливалось теплом. Казалось бы, такие глупости, ты не в мелодраме, Осаму, ты сам себе свою жизнь строишь.       Кажется, о том, что в начальной и средней школе Дазай был одним из тех, кого грозились выпнуть из учебного заведения из-за плохой учебы, знали единицы, включая его папашу, который сейчас сетует на то, что сыну всего лишь не хватало мотивации. Сейчас Дазай один из претендентов на «отлично» и, конечно, на красненький диплом, о котором, например, в свои пятнадцать Дазай и думать не думал.

***

      В больнице всегда стоит характерный запах: запах медикаментов и стерильности. Врачи, облаченные в белоснежные халаты, шныряют туда-сюда, передают какие-то бумажки, переговариваются между собой, но все одинаково перманентно торопятся.       В части больницы, где находятся палаты для омег, больничный запах смешивается с их характерными запахами. Тонкие цветочные, резкие цитрусовые, приторно сладкие, иногда попадаются удивительно нетипичные для омег, например, запах низкоградусового алкоголя или крафтовой бумаги. Реже улавливаются запахи характерные альфам, видимо, уже въевшиеся и не успевшие выветриться с омег. Альф в этом корпусе почти нет, разве только парочка врачей, в остальном весь персонал состоит из бет. Вероятно, потому что беты менее конфликтные и сговорчивые, почти не составляющие никакой опасности для находящихся здесь.       Проходя по коридорам, Дазай как бы невзначай заглядывает в двери палат, когда те приоткрываются. Неприкрытый интерес к омегам в этот период их жизни. Хотелось узнать и разобрать все досконально, вплоть до того, как они спят с круглым животом и что чувствуют перед приближением конца срока. И больно ли рожать? А как они чувствуют себя сразу после родов, когда понимают, что держат в руках своего ребенка?       Черт.       Он снова отстал от своей группы.       Дазай хлопает глазами, оглядываясь вокруг. Пусто. Он даже не заметил, как монотонный голос препода, ведущего их группу, заставил мысли Осаму с лекции переключиться на свои, кажется, более приятные, раз Дазай так часто выпадает из реальности.       — Они ушли направо.       Хрипловатый голос, тихо подсказавший где-то с боку, вырывает Дазая из раздумий, заставляя его обернуться к источнику звука.       Небольшая фигурка, обличенная в характерную больничную одежду, вальяжно сидит разместившись на кушетке, которых в коридорах можно посчитать по пальцам. Головка немного наклонена к левому плечу, из-за чего возмутительно рыжие волосы, и без того растрепанные, растрепались ещё сильнее, прикрывая кривыми прядями часть лица. Из-за этих самых прядей Дазай замечает пару голубых, до одури пронзительных глаз, которые смотрят так, будто изучают его, но совсем без интереса, скорее из осторожности.       Под правой рукой, видимо омеги, Дазай замечает круглый живот, который, кажется, прибавляет к худому рыжему низкорослому омеге весь вес. Дазай ловит глазами интересную деталь: пальцы нервно подергиваются и периодически едва заметно сжимают тонкую хлопковую ткань, нещадно сминая ее на доли секунд и сразу разжимая. Ткань сразу же мнется, на ней остаются грубые, но несильно заметные заломы и складки, которых на кофте и так полно. На месте, где сжимается ладонь рыжего омеги, ткань покрыта складками больше всего, точно такие же дазай замечает на предплечьях, на огромных рукавах, спадающих до локтя.       — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно спрашивает Осаму, подмечая, как меняется реакция рыжего из-за его слов.       Глаза едва ли расширяются от удивления, то есть это было весьма странно слышать для него, и, скорее всего, слышит он такое нечасто, что наводит Дазая на определенные мысли. Плечи дергаются в попытке привстать, но, как думается Дазаю, сидит рыжий тут уже давно, а, значит, сесть немного ровнее — почти непосильная задача, тем более для беременного омеги.       Осаму ловит себя на мысли, что думает неприлично много, и может показаться полнейшим идиотом или тормозом, поэтому торопится присесть на кушетку, которая немного поскрипывает от веса на ней. Он уже тянет руки к плечам рыжего, чтобы помочь сменить положение тела, но как только он касается ладонью правого плеча, омега дёргается и скоро выдает:       — Я сам, — он фыркает, голубые глаза злобно сверкают в сторону Дазая, который сразу же убирает руки себе за спину, на всякий случай отодвигаясь подальше.       Омега вытягивает ноги, чтобы помочь себе привстать, опираясь не только на руки, которые, к слову, уже дрожат от напряжения. Он шумно выдыхает, когда садится так, как хотел, сразу же облокачивается на стену позади, прикрывая глаза и полностью игнорируя существование альфы по правую руку от него.       Дазай в это время разглядывает рыжего омегу, думая о том, что тот прикрыл глаза, и это ему только на руку. Брови, под стать волосам, тоже рыжие, тонкие, сведены к переносице, то ли от того, что их обладатель напряжен, то ли от того, что сейчас омега зол. Причин для злости Дазай искать не собирается, думая, что это глупости: искать причину злости беременного. Беременные омеги всегда непредсказуемы, как считает сам Дазай.       — Ты собираешься уходить или что? — пара голубых глаз теперь злобно обращены на него. До того пронзительно, что у Дазая бегут мурашки по коже.       — Ну мы же неплохо сидим, — сконфуженно отвечает альфа, пока омега удивленно нервно усмехается, а после отворачивается с красноречивым «придурок».       Дазай хотел бы воздержаться от рассматривания омеги, но находит себя лишь на мысли, что не может оторвать взгляд от его лица. Он безумно красив, его внешность можно даже назвать редкой и необычной, а в характере, как уже успел заметить Осаму, есть свой изюм и притягательность.       Дазай хмурится. Его взгляд падает на шею омеги. Она совершенно чистая. Нет как таковых характерных засосов или укусов, которые очень часто встречаются у омег. Занятых омег. Возможно, этому рыжему существу просто они не нравятся, и он ограничивает своего партнера в таких действиях, но Дазай думает, что, будь омега действительно занят, у него была бы метка на шее.       Но не всегда же их ставят на шею. Дазай бы, например, пометил в плечо или ключицу, будучи убежденный в том, что огромный укус на шее не есть красиво. А кому может понравиться метка, которую видно всегда и всем, только если не наденешь свитер с высоким горлом. Наверняка, только конченные собственники будут метить омегу именно в шею. А какого это метка в шею? Дазай знает, что метка это больно. Больно иногда до потери сознания. но-       — Чуя, нужно поговорить.       Буйный поток мыслей Дазая прекращается, когда он слышит этот низкий голос. Он поднимает глаза, видя перед собой высокого мужчину (скорее всего, даже выше Дазая), вероятно, за тридцать. Волосы светлые, собранные сзади в тугой низкий хвост. На носу очки в строгом стиле. Точно такой же костюм и галстук. Запах слабый, скорее всего, бета, хотя по телосложению может претендовать и на альфу, но занятого.       — Здесь, — коротко отвечает рыжеволосый омега, как видимо, Чуя, раз светловолосый обратился к нему именно так.       Светловолосый недовольно зыркает в сторону Дазая, видимо, оценивая его. Дазаю даже становится неловко.       — Здесь лишние уши, — кивнув на Дазая, произносит грозный очкарик, как его уже мысленно прозвал Дазай.       Лицо светловолосого похоже на лицо военного, как думает Дазай. Серьезное и напряжённое, взгляд прямой и холодный, даже в разговоре с омегой. Голос у него тоже холодный. Предложения ясные и короткие.       Дазай косится, наблюдая за реакцией рыжеволосого Чуи, который, кажется, начинает внутренне закипать, судя по тому, как судорожно он сжал больничную рубаху. А когда Дазай осматривает лицо Чуи, то находит новую деталь. Сейчас его зубы нещадно прокусывают нижнюю губу. Кажется, разговор, который ждет его, ему совсем не нравится.       — Чуя-кун, — грозный очкарик, отвешивает осуждающий взгляд из-под очков.       Омега приоткрывает рот, и теперь Дазай может слышать его тяжёлое дыхание. Взгляд давно сменился с серьезного и нахмуренного на погранично испуганный. Слишком много недоговорено. Дазай чувствует нутром, что все не так просто, а разговор, видимо, будет о чем-то, что Чуя точно не хочет слышать.       — Хорошо, хорошо, — лепечет омега, пытаясь встать со своего места.       Грозный очкарик даже не спешит ему помочь, в отличие от Дазая, который мгновенно привстает и тянется руками к Чуе, чтобы помочь встать на ноги ровно.       — Не трожь, — рявкает омега, прежде чем Дазай успевает его коснуться.       И Дазай в этот самый момент находит в глазах омеги столько злости и испуга, что его сердце предательски сжимается. На плечо Дазая ложится большая ладонь грозного очкарика, кивая, мол: «Лучше не трогай». Дазай сглатывает и, приподняв ладони вверх, отходит на приличное расстояние, кусая губы. Он никогда не мог не помогать омегам, а тем более беременным.       Рыжий Чуя пыхтит и скалится, пытаясь самостоятельно встать с насиженного места. Ноги плохо слушаются, а двигаться настолько тяжело, что Дазай даже видит, как судорожно трясутся его колени, когда он, опираясь сильнее о пол, пытается приподняться, попутно цепляясь ногтями за шершавую стену больницы.       Дазай с трудом подавляет в себе желание зацепить омегу за локоть, чтобы помочь ему встать ровно или просто чтобы придержать, ибо, смотря на его тонкие ноги, невольно назревает вопрос: как они вообще носят этот вес. Дазай считает, что каждому омеге должны выдать медаль за это.       Осаму вновь окидывает взглядом грозного очкарика, чье лицо не изменилось от слова совсем, даже при виде рыжего омеги, оказывается, не тщетно пытающегося встать с насиженного места.       Слышится шумный выдох, когда Чуя уже стоит двумя ногами на земле ровно, подле грозного очкарика. Омега оказывается ростом еще ниже, чем думалось Дазаю до этого. Ему он макушкой до плеча, а вот очкарику даже чуть ниже. При учёте, что Дазай ростом метр восемьдесят, Чуя кажется совсем маленьким. Насколько Дазай помнит, рост омеги крайне редко превышает отметку метр семьдесят три, а средний рост считается метр шестьдесят четыре, а Чуя едва ли будет метр шестьдесят. У Дазая сердце сжимается в который раз: омега совсем кроха, еще и такой красивый.       Дазай отвлекается от мыслей только тогда, когда уже замечает фигуру очкарика и фигурку Чуи в конце больничного коридора. Он тяжело выдыхает, понимая, что, кажется, Мори-сенсей пропишет ему отборных головомоек за пропущенный урок.

***

      После этой встречи в больнице проходит около двух недель, а Дазай все ещё не может выкинуть из головы ту реакцию рыжего Чуи на прикосновения. В голову невольно лезут плохие мысли, но Дазай успокаивает себя простеньким доводом о том, что, вероятно, мало кому понравится, что их трогает незнакомый человек. Особенно омеге, тем более в такой нервный период.       Дазаю иногда кажется, что даже если омега беременный убьет кого-нибудь, он и того будет оправдывать своим дурацким: ну он же омега.       Он смешливо хмыкает. В далеком будущем снова воцарится патриархат. Только унижать будут омеги альф, требуя от них все больше и больше, как расплата за дела своих предков, которые куда более жестоко издевались над омегами.       Дазаю от этих мыслей сразу же становится тошно. Его всегда воспитывали, прививая любовь к омегам и заставляя его трепетно заботиться о них. Раньше маленький альфа был крайне уверен в том, что это просто банальная вежливость, но сейчас, уже будучи взрослым, он понимает, что это осторожность. Омег остается слишком мало, чтобы обращаться с ними как раньше. Жестоко и беспощадно. И, тем не менее, сколько бы правительство не вводило самых разных льгот и пособий для омег, их число все равно когда-нибудь достигнет отметки ноль, и уже после омег полностью исчезнет род альф.       Слышится звон ветряного колокольчика кафе, и размышления Дазая снова прерываются.       Идея зайти в кафе, с одной стороны, была неплоха, но, с другой стороны, сидеть в одиночестве Дазаю вредно. Различные мысли сразу же лезут в голову, и начинается очень долгий мыслительный процесс, из-за которого Дазай выпадает из реальности. Альфа незаинтересованно помешивает кофе с уже почти исчезнувшей пенкой сверху. Кофе даже успел немного остыть, посему Дазай морщится, когда отпивает из чашки. Кому-то кофе холодным нравится, а вот ему совсем не по душе.       Взгляд скользит по редким посетителям кафе, сразу цепляя одну единственную знакомую фигуру, стоящую у стойки.       Грозный очкарик с привычным недовольным лицом что-то записывает в небольшом блокноте. На нем все такой же костюм и обувь. Он делает заказ, едва отрываясь кончиком ручки от листа блокнота и не поднимая глаз. Дазай мысленно шутит про многофункциональность этого человека, но сразу же находит эту шутку не особо-то и смешной.       — Добрый вечер, — вежливо выдает Дазай, присаживаясь рядом с все еще пишущим очкариком. — Меня зовут Осаму Дазай, вы помните меня? Мы виделись однажды в больнице.       Очкарик отрывается и поднимает глаза на пришедшего, сразу оценивая взглядом, как он обычно и делает, попутно делая мелкий вдох.       — Помню, — заключает очкарик после полминутного молчания. — Куникида Доппо.       Куникида едва кивает головой в знак приветствия, а Дазай по обычаю своему лишь коротко улыбается, сразу после начиная разговор, ради которого собственно и пришлось подойти.       — Прошу прощения за нескромный вопрос, — вежливо начинает Дазай. Ему, кажется, на пару секунд стало совсем неловко спрашивать что-то такое, но целых две недели этот рыжий омега по имени Чуя не давал его мыслям покоя, — кем вы являетесь Чуе?       Куникида замирает на пару секунд, обдумывая вопрос. Дазай видит, как он мнется и не хочет говорить. Светловолосый снова осматривает Дазая уже намного внимательнее. Недоверчиво.       — Я его адвокат, — коротко выдает Куникида.       Доводы Дазая сразу смешиваются между собой. Это не совсем то, что он намеревался услышать. Он был готов даже к тому, что Куникида окажется мужем или отцом Чуи, но…       — Насколько будет… неправильно попросить вас дать мне адрес Чуи? — пальцы сжимают рукава рубашки, когда Дазай видит, как напрягается светловолосый.       — Я не могу разглашать личные данные моих клиентов без их на то разрешения, — грубо отрезает он, на что у Дазая даже не остается аргументов. — Откуда мне знать, что вы, Дазай, не являетесь заинтересованым лицом в деле Чуи.       Дазай молчит некоторое время, обдумывая сказанное. Лучше бы этот Куникида оказался не Куникидой-адвокатом, а Куникидой-дурачком.       — Вы правы, — соглашается Дазай, — но… номер-то телефона можно?       Куникида косится на него, а после, выдав короткое: «Ладно, » — достает салфетку из салфетницы, стоящей на столе, и пишет номер.       Дазай почти светится от радости. Он сможет снова поговорить с Чуей.       — Не доставай его своим обществом, Дазай-кун, — как бы предупредительно говорит Куникида, получая свой заказ и сразу расплачиваясь, пока Дазай мнет в руках салфетку с номером. О да, он думает, что позвонит, как только выйдет за пределы кафе.       — Спасибо, — Дазай кивает в знак благодарности Куникиде, который опять что-то пишет в блокноте.       Осаму заглянул пару раз краем глаза, не найдя там ничего интересного, решил оставить своего делового собеседника (судя по списку дел в блокноте) с самим собой наедине. И, выдав тихое «До свидания», поспешил удалиться из этого места подальше.       Идя по улице, Дазай, кажется, почти физически ощущал, как записка с номером, которую он сунул в карман пиджака, прожигает в нем дыру. Возможно, ему ужасно не терпелось позвонить или кинуть СМС-ку тому самому рыжему Чуе из больницы.       Дазаю было волнительно и одновременно хотелось сделать все как можно быстрее, и из-за этого он откладывал звонок, говоря себе под нос, как мантру: «Не налажай». В итоге, придя к себе в квартиру, он вместо того, чтобы позвонить, как планировал изначально, заварил себе чашку чая, а потом еще одну (о, он всегда пил много чая, особенно зеленого, когда волновался). И вот только тогда, когда рука уже тянулась к третьей чашке чая, Дазай попытался остановить себя. Мысленно отвесил себе пощечину и все же достал салфетку с номером из кармана пиджака, что все это время висел в прихожей.       Разум Дазая мгновенно посетили не самые приятные домыслы. Что если Чуя вообще не хочет его видеть и слышать? Они встретились всего лишь один раз в жизни, а Дазай уже надумал себе их свадьбу и двоих детей.       Мысль о детях заставила его сбавить обороты.       «У Чуи уже есть дети», — Дазай закусывает губу: «И муж тоже».       Он уже было хочет все оставить, разорвать несчастную салфетку и выбросить из головы рыжего Чую, как только он вспоминает, что метки на Чуе не было.       «Может ты просто не видел?»       «У него был бы запах альфы».       Запах. Чуя пах не приторно, как бо́льшая часть омег, но нескучно. Тонкий аромат хвои и лесных ягод: оттенки земляники и черники были выражены в большей степени. И, как казалось Дазаю, запах был будто холоден. Будто эти самые ягоды грелись не под летним июльским солнцем, а под снегом марта. И Дазай может легко назвать этот запах необычным. Притягательным.       Чуя не был испачкан терпким, горьким и иногда даже тошнотворным запахом альфы, что шло в разрез с его беременностью. Он не был помечен, и альфы рядом с ними не было.       Дазай делает короткий вдох-выдох, разворачивая салфетку с номером и переписывая его себе в телефон. Он долго после не может решиться нажать на кнопку «вызова» и вместо этого решает послать СМС.       «Добрый день.»       Он сразу же стирает, глянув на часы, и переписывает на «Добрый вечер». В голове мелькает мысль, что это странно получать с незнакомого номера смс с таким содержанием, поэтому он пишет:       «Добрый вечер! Меня зовут Дазай Осаму. Мы виделись в больнице две недели назад.»       Дазай прикрывает глаза, пытаясь успокоить отчего-то быстро колотящееся сердце. Он нажимает на кнопку «отправить» и сразу после отбрасывает телефон в сторону, думая, что не хочет узнать реакцию сразу же.       Проходит около часа, когда его телефон бзыкает, сообщая о пришедшем уведомлении. Дазай в это время почти спал на столе, утопая в огромной куче тетрадей с конспектами. Он нехотя разлепляет глаза, пока в его голову медленно приходит осознание, что, возможно, на его сообщение ответили. он подрывается с места, топая за телефоном, лежавшем все это время на кровати.       Его пальцы судорожно дрожат, когда он снимает блокировку и читает сообщение.

9:44 pm

«Привет, странный шатен, который прогуливает практику, болтая с беременными омегами»

      Внутри зарождается ненормальная радость, и он расплывается в улыбке, думая над ответом. Он честно пытается не начать флиртовать с омегой, уже печатая сообщение в ответ, как на телефон приходит новое.

9:48 pm

«Кстати, откуда у тебя мой номер?»

      Дазай, не долго думая, печатает ответ с правдой. Он не видит смысла врать. Тем более враньё сейчас может разрушить дальнейшие отношения. 9:49 pm «Спросил у твоего адвоката. Встретил его по счастливой случайности»       Дазай хочет поставить какой-нибудь веселый эмодзи в конце, но одергивает себя. Чуя выглядит очень серьезным, может, он подумает, что Дазай дурак со своими этими эмодзи.       Перечитав свое сообщение, улыбка с лица пропадает.       Адвокат. У Чуи есть адвокат. Зачем ему адвокат? В каком деле он участвует?       Может, там нет ничего серьезного и это просто какая-нибудь мелочь, по крайней мере, так хочет думать Дазай. Он не позволяет себе и мысли о чем-то плохом, хотя они упорно лезут в его голову. Настроение падает.

9:53 pm

«Меня зовут Чуя Накахара, если ты все ещё не знаешь»

      Чуя Накахара. Рыжий аккуратный омега с вечно хмурым лицом и дерганными движениями. Теперь он знает совсем чуть-чуть больше о понравившемся омеге. Это греет душу. 9:54 pm «Приятно познакомиться, Чуя Накахара!»

***

      Практика в университете благополучно закончена, а, значит, скоро сессия, и Дазай согласен на застрелиться, чем зубрить материал. Никогда не мог терпеть зубрежку. Если он понимает материал — он его автоматом помнит и знает. Если не понимает, то и хрен с ним. По крайней мере, по такой системе он учился в школе. Сейчас же это не прокатывало, и приходилось учить, чтоб отскакивало от зубов. На что и отводилось время перед сессией.       Сложнее всего Дазаю было сосредоточить внимание. Внимание перманентно отключалось, стоило только звякнуть телефону, оповещая о новом сообщении. Сообщении от Чуи, конечно. Иначе говоря, Дазай на другие сообщения так не подрывался, чтобы поскорее ответить.       Общение с Чуей было для него чем-то волшебным, ибо каждый раз, когда он читал даже скудненькое «Прости, я занят» его сердце трепетало. Вообще Чуя в общении с ним был холоден. Нет, даже не холоден, он опасался. Он никогда не выдавал лишней информации о себе, избегал таких вопросов со стороны Дазая, каждый раз переводя тему на него самого. И Дазай охотно что-то ему писал. Ему нравилось рассказывать что-нибудь Чуе.       Дазаю о многом хотелось спросить Чую насчет беременности, которая, судя по срокам, закончилась еще больше двух недель назад. Поэтому сразу назревал вопрос: а как прошли роды? Выписали ли его уже?       И Дазаю больше хотелось узнать это при встрече. Посему Дазай и пишет сообщение с предложением, от которого Чуя с огромной вероятностью откажется. 12:26 pm «Не хочешь прогуляться?»       Ответ на свой вопрос Дазай получает только ближе к вечеру. И тем не менее он светится от радости, потому что чуя отвечает:

4:56 pm

«Если только завтра»

      Они договариваются о времени и месте встречи. Все исходные предлагает Дазай, на что Чуя соглашается. И теперь Осаму с нетерпением ждет завтрашнего утра, чтобы ровно в одиннадцать утра встретить Чую у его дома. Судя по всему, с коляской.

***

      Дазай заводит будильник на девять утра, но, вопреки всему, его мозг велит ему проснуться в семь. Дазай думает, что сейчас он встанет и откроет окно. В комнате дышать было уже нечем. Духотища и жара, что у Дазая даже корни волос взмокли. Легкий ветерок, задувающий в комнату, делает ему хорошо. Становится намного легче.       Дазай даже снова ложится в кровать, чтобы проспать свое законное время до девяти, но сна уже ни в одном глазу. Его голову снова атакуют мысли. В основном о Чуе. И нет, совсем нет, это не мысли в пошлом ключе. Дазай совсем не мог думать о Чуе в таком ключе. Чуя был для него слишком светлый, чтобы думать об этом.       Мысли альфы омрачаются, когда он думает, что у Чуи уже был секс, раз у него есть ребенок. Но, тем не менее, на Чуе нет метки, и он мог быть беременным по залету. Мало ли что бывает. Напился на вечеринке, а тут, оп, неожиданно течка. И какой-нибудь альфа, явно беспринципный, использовал такую возможность и случайно…       Да о чем ты думаешь, Дазай.       Встает с кровати он только тогда, когда на часах почти восемь, а думать становится невыносимо.       На скорую руку он готовит себе кофе и жалкое подобие завтрака в виде яйца вкрутую, которое он немного не доварил, поэтому внутри оно осталось жидким. Он все равно его съедает, запивая несладким кофе с молоком. В это время он впервые задумывается о том, как выглядит ребенок Чуи. Наверное, у него такие же ясные голубые глаза, как и у омеги. А может, глаза будут в отца. Наверное, у их с Чуей детей были бы карие глаза, как у него, и рыжие волосы, как у Чуи.       Альфа грустно усмехается. Что-то в Чуе было такое, что заставляло его всеми способами стремиться к нему, чтобы стать ближе.       Кое-как позавтракав, Дазай садится за повторение материала к экзамену, думая, что так он убьет время.       И время действительно проходит намного быстрее, чем до этого, так что Дазай чуть ли не опаздывает на нужный трамвай, не успевая даже найти нормальную одежду. Так сложилось, что он живет далеко от Чуи. По пути к месту встречи, Дазай то и дело поправляет клетчатую синюю рубашку, которая к большому несчастию оказалась мятая, особенно на рукавах.       Гениальная мысль о том, что рукава можно закатать приходит к нему только тогда, когда он уже топает к нужному дому. Пускай лучше будет видно бинты, чем мятые рукава, а то вдруг Чуя подумает, что он неряха.       Дверь открывается через четыре минуты, после прихода Дазая. Да, Дазай считал время, лишь бы не нервничать.       Как альфа и думал, рыжеволосый будет с коляской, заметив которую, Дазай сразу подрывается, чтобы придержать ему дверь, как истинный джентльмен. Он улыбается во все тридцать два, видя омегу спустя долгое время.       — Привет, — выдает Дазай, наконец отпуская дверь, когда Чуя выходит.       — Привет, — скудно выдает омега, напряженно рассматривая Дазая, стоящего рядом, который в свою очередь разглядывает Чую, а потом ребенка в коляске.       — Это.?       — Девочка, Акира, — Чуя хмурится и отворачивается, попутно поправляя одеяльце в коляске.       У ребенка ясные голубые глаза, как Дазай и думал. Смотрит так открыто и доверчиво на Дазая, который не может сдержать излишнюю радость. У альфы, кажется, слабость к детям и к рыжеволосым омегам.       — Можем пойти в парк, — предлагает Дазай, убирая руки за спину.       Чуя пожимает плечами, соглашаясь, а после толкает коляску вперед. Парк был практически у его дома, почему им не составляет труда добраться до него за пару минут. Чуя идет нарочито медленно, покачивая коляску, чтобы Акира скорее уснула. Он натягивает крышу коляски ниже, чтобы солнце не слепило глаза.       Весь этот короткий путь Дазай тактично молчит, позволяя Чуе убаюкать дочь. В свое время альфа имеет возможность рассмотреть омегу еще раз.       На нем толстовка приятного нежного мятного цвета и чуть зауженные темные джинсы.       Сам омега со встречи в больнице немного изменился. Лицо бледное, под глазами залегли тени, а плечи опущены. Он выглядит устало. Настолько устало, что у Дазая сжимается сердце.       Скорее всего, рыжеволосый омега живет один с ребенком раз не на кого оставить. Следовательно и всю работу по дому делает он один. А, значит, это очень и очень много самых разных дел. Отсюда же и долгие ответы на сообщения.       Когда они доходят до парка, ребенок уже спит. В парке стоит приятная легкая прохлада, из-за того, что кроны высоких деревьев частично скрывают от беспощадных лучей солнца, которые все равно прорываются сквозь ветви и листья.       Атмосфера здесь уютная. Людей не так много, как бывает обычно, из-за чего почти не шумно. Тут же хорошо, что автомобильная дорога находится на приличном расстоянии. Посему в этом парке всегда приятно погулять и подумать о своем.       — Можно задать один вопрос, — осторожно спрашивает Дазай, не отрывая взгляда от дороги.       — Валяй, — почти грубо отвечает омега.       — Сколько тебе лет?       Чуя хмурится, обдумывая вопрос. Дазай это чувствует. Чувствует, как омега напрягается.       — Двадцать четыре, — отвечает Чуя, поджимая губы.       Дазай хмыкает. Младше на год. Значит, четвертый курс. Значит учеба еще не закончена. А значит, и помимо домашних дел, у него есть учебные дела. Скорее всего, на данный момент он не ходит в университет, обучаясь на дому, что самое логичное. Вряд ли бы его пустили в университет с маленьким ребенком.       — А, — Дазай резко поворачивается к омеге, который сразу же шарахается от него в сторону, будто по инерции суя руку в карман толстовки.       Зачем?       — Прости, — произносит Дазай, понимая свою ошибку.       Он заглядывает в глаза Чуи, который в свою очередь напоминает испугавшегося зверька. Дазай, ну ты и придурок, напугал омегу своими дурацкими резкими выпадами.       Альфа косится на руку омеги в кармане толстовки, которая, судя по тому, как натянулась ткань, сжата в кулак. Или что-то сжимает в кулаке. Улыбка с лица пропадает, и он нарочито медленно тянется к руке рыжеволосого, который, замерев, следит за действиями. Он не сопротивляется, когда Дазай вытаскивает руку Чуи из кармана со сжатым в кулаке предметом, который оказывается маленьким складным ножом.       Секундное осмысление поражает Дазая, и он, закусив губу, опускает руку Чуи, позволяя ему спрятать нож обратно в карман.       Сейчас Дазай видит, насколько загнан Чуя. Настолько, что ему приходится таскать с собой складной нож. Он не доверяет от слова совсем. И Дазаю очень жаль, что с Чуей случилось то, что привело его к такому. Он хочет сказать Чуе что-нибудь успокаивающее, но вместо этого спрашивает:       — Мог бы не приходить, если опасаешься, я бы понял, правда, — говорит он абсолютно добродушно, на самом деле считая, что он бы понял и принял, если бы Чуя не пришел, хотя в глубине души ему было бы немного обидно.       — Я очень, — начинает Чуя, — я очень хочу тебе доверять, но… — в конце голос вздрагивает и речь прерывается.       Дазай видит, как Чуе тяжело сейчас говорить, и он не хочет продолжать даже думать об этом. Чуя весь мелко подрагивает, особенно его пальцы, которые тут же спешат вцепиться в поручень коляски и пойти дальше, вглубь парка.       Дазай несколько раз обдумывает происходящее, не спеша начинать с Чуей новый разговор. Рыжему омеге нужно время успокоиться, а Дазаю обдумать, как дальше стоит вести себя. И он считает, что должен действовать непременно осторожно, контролируя все свои телодвижения в сторону Чуи.       И пока Дазай думает об этом, он замечает ларек с мороженым.       Он покупает себе шоколадное и выбирает классический пломбир для Чуи, боясь выбирать что-то со вкусом. Вдруг у него аллергия или просто не любит.       Но судя по тому, как глаза Чуи наливаются теплом, он купил мороженое весьма не зря. Омега, поедая мороженое, то и дело прерывался на диалог, сетуя на ужасную еду в больнице до его родов и после.       Дазай согласен с ним. Он тоже терпеть не может каши, особенно, которые на обычной воде, а не на молоке. Тут его мнение сошлось с мнением Чуи.       Ближе к концу их прогулки, просыпается дочь Чуи, Акира, начиная свой плач, и, судя по тому, что ему пролепетал Накахара, она хочет есть. Чуя же извиняется за то, что ему придется уйти. Дазай провожает Чую до подъезда и помогает ему с коляской, активно избегая лишних прикосновений с омегой. Он правда не хочет, чтобы Чуе было хоть чуть-чуть неприятно рядом с ним. Омега прощается и даже коротко ему улыбается, на что Дазай отвечает короткое: «Я напишу, » — и тоже улыбается.       Кажется, Дазай впервые чувствует себя настолько легко и окрыленно рядом с человеком. В таких случаях, кажется, говорят: бабочки в животе?

***

      Следующие две недели прошли без встреч, хотя Дазай несколько раз предлагал Чуе сходить снова прогуляться, на что Чуя отвечал отказом. Так четыре предложения Дазая с треском обломались, и ему все же пришлось продолжить бичевание в своей квартире со скрупулезным изучением материала для следующего экзамена. Первый, на его большое удивление, он сдал очень даже неплохо, на что Мори-сан любезно отвесил ему парочку приятных слов, мол «Молодец, Дазай-кун». И Дазай улыбался, не потому что рад похвале, а потому что в его голове мысли о Чуе и его дочери Акире.       Не смотря на их постоянное общение, включавшее в себя теперь не только переписку, но и редкие звонки, Дазай постоянно чувствовал, что ему хотелось находиться рядом с рыжим омегой двадцать четыре на семь. Заботиться о нем, помогать по дому, общаться с его маленькой дочкой и готовить Накахаре завтраки в постель. Идеальные представления об идеальной семье, каждый разбивающиеся о том факте, что Чуя не его омега — у Чуи дочь от другого альфы и у Чуи есть проблемы с доверием.       Дазай слышал, как тяжело Чуе даже разговаривать с ним по телефону. Он мог молчать несколько минут и отвечать односложными ответами. Но Дазай всегда выводил ситуацию в нужное русло, действуя осторожно и выдержанно. Иногда он срывался на рассказы каких-нибудь дурацких шуток или подкатов, на что Чуя тихо хихикал в трубку и тогда Дазаю нравилось представлять его улыбку и блестящие глаза. Это грело душу и делало его чуть-чуть счастливее.       Неожиданный звонок в ночное время напугает, кажется, любого, если это, конечно, не запланированный звонок. Около часа тридцати минут ночи телефон Дазая подал звук, заставляя его владельца отлипнуть от подушки. Обычно телефон стоял на режиме вибрации, а с недавнего времени на обычном рингтоне. И Дазай думает, что это к лучшему, что ему пришла гениальная мысль включить наконец звук нормально, потому что, если бы сейчас он не взял трубку, он бы проклинал себя до конца жизни.       На экране яркая надпись «Чуя» и входящий звонок, на который Дазай, подорвавшись с места сразу же отвечает, несдержанно выпаливая:       — Чуя, все хорошо?       У него сердце колотится так бешено, а в голове уже сотни вариантов самых ужасных событий и размышлений, что могло привести к этим ужасным событиям и как их решить.       — Приедь, пожалуйста, — голос на другом конце провода по обычному холодный, но Дазай слышит эту едва заметную дрожь. Чуя держится, но это не значит, что он не переживал какую-нибудь истерику пять минут назад. Накахара всегда был довольно стойким и холодным в разговорах, но Дазай видел каждый раз, как тяжело ему сдерживаться.       — Скоро буду, — отвечает уже более спокойно Дазай, вставая с кровати на поиски более приличной одежды и денег на такси. На электричке выйдет слишком долго.

***

      Дазаю приходится выложить хорошенькую сумму за довольно дальнюю поездку и за скорость поездки, поэтому, скорее всего, на следующей неделе ему придется чуть-чуть ужаться в расходах. Он студент — у него каждая копейка на счету.       Нажимая уже на дверной звонок, он думает о том, что так быстро он даже опаздывая в университет не спешил. Натянул первые шмотки, что попались под руку, пересек приличный маршрут на такси, долетел до подъезда в два шага и так же быстро до квартиры, перескакивая через три ступеньки (спасибо длинным ногам).       Дверной замок щелкает после третьего нажатия на звонок, чья раздражающая трель неприятно отзывалась в квартире. На пороге показывается Чуя в длинной белой футболке, в темно-зеленых шортах, кончающихся на середине бедра, и шерстяных носках на ногах. Волосы уложены на левое плечо, а пряди, ранее свисающие у лица, неаккуратно заколоты невидимками.       — Проходи, — Чуя отходит в сторону, впуская Дазая внутрь.       Квартирка Чуи не очень большая, судя по всему, двухкомнатная, с низким потолком и скрипучим полом. Коридорчик прихожей маленький, из-за чего Дазаю становится почти неуютно, и он сутулится. Он такой высокий, а тут такой маленький Чуя, маленький коридорчик и его маленькие вещи. Кстати, Дазай сразу же отмечает интерьер в приятных мягких тонах и стерильную чистоту вокруг.       Дазай неловко нагибается, стягивая обувь. Развернуться в таком положении почти нереально. Скорее всего он так что-нибудь собьет с полки своей огромной тушей. А еще Чуя смотрит на него, и становится вдвойне неловко.       — Могу сделать чай, — предлагает Чуя, и Дазаю кажется, что он просто не хочет переходить к основной причине, по которой он тут. Ну не чай же его позвали пить.       — Если тебе не сложно, — кивает Дазай, наконец разгибаясь. Он чувствует себя сейчас стариком и, кажется, будто его поясница вот-вот захрустит или спину сведет.       Накахара, получив согласие, бесшумно из-за шерстяных носков проходит на кухню, находящуюся сразу за поворотом в коридоре. Кухня оказывается в таких же мягких тонах с хорошим видом из окна, но на северную сторону.       Усевшись за стол, Дазай начинает чувствовать себя ещё более неловко, особенно когда его взгляд случайно падает на ноги омеги, с чистой белой кожей и едва видными рыжеватыми волосками. Он закусывает губу и отворачивается. Он не будет смотреть, особенно если Чуе это неприятно.       Накахара, занимаясь приготовлением чая, сначала достает пачку печенья из нижнего шкафа, а после тянется за чашками в верхнем шкафу, из-за чего премило встает на носочки, чтобы дотянуться. В руках омеги оказывается пара кружек, судя по состоянию и местонахождению, новые, но убранные на лучшие времена.       Чуя с тихим стуком ставит кружки на столешницу, вытаскивая из рядом стоящей коробки два пакетика, которые он чуть не роняет, и Дазай только сейчас замечает, что его руки нервозно дрожат. Он весь дрожит, но будто пытается сдерживаться.       Чайник закипает довольно быстро (видимо, это далеко не первый раз когда омега пьет за эту ночь чай), и Чуя, выключив плиту, сразу снимает чайник, дергая его вверх двумя руками, чтобы разлить кипяток по кружкам.       — Стой, — Дазай встает с места, не в силах больше смотреть, на подрагивающего Чую, — давай я.       Он перенимает из чужих рук чайник, разливая по кружкам, а после оставляя его на плите. Накахара рядом отупело смотрит в одну точку несколько секунд, и Дазай едва не пропускает момент, когда его начинает трясти сильнее.       — Д-дазай, — Чуя запинается, и на глаза наворачиваются слезы, сразу крупными каплями срываясь по щекам, — я.       — Тише, — прерывает его Дазай.       Осаму тянется к его руке и, не встречая сопротивления, берет его правую руку в обе свои. Осторожно, будто боясь спугнуть. Он помнит, как Чуя отреагировал на его прошлые поползновения, и теперь может действовать более аккуратно. Сейчас Чуя лишь едва косится на прикосновение, не торопясь выдергивать руку из дазаевских ладоней.       — Если ты хочешь, можешь выговориться, но только тогда, когда успокоишься, — почти шепотом произносит Дазай, оглаживая кончиками пальцев тыльную сторону ладони, а пальцами второй руки мягко надавливая на ладонь. — Его… его посадили, Д-дазай, — голос Чуи надрывный со скачущим тоном, а на лице появляется нервная кривая улыбка. — Я так счастлив, Дазай.       Где-то внутри очень больно тянет, живот будто скручивает и схватывает судорогой от увиденного и услышанного. Дазай закусывает губу. Ему слишком больно и тяжело даётся осознание. Осознание того, что пережил этот рыжий омега и сколько всего плохого перепало на его долю.       Язык не поворачивается что-то сказать. Он, вопреки всем своим установкам по поводу Чуи, тянет его к себе и обнимает, встречая лишь слабое сопротивление. Руки Накахары безвольно повисают вдоль тела, пока Дазай аккуратно прижимая к себе омегу двумя руками, и чувствует, как Чуя дрожит и слышит, как он всхлипывает ему в плечо.       Чуя в объятиях оказывается еще хрупче и миниатюрнее, чем на вид, что Дазай невольно боится его повредить: оставить синяки, надавить слишком сильно или еще что-то в этом роде. Чую хочется обнимать очень аккуратно, но чувственно. И Дазай гладит его по спине, едва задевая кончики рыжих волос, которые, кажется, стали чуть короче.       Когда Чуя успокаивается, перестает всхлипывать и дрожать, он нехотя отпускает его из объятий, сразу после начиная вглядываться в лицо Накахары. У него глаза теперь мокрые и опухшие от слез, радужка глаз темнее на несколько тонов, а щеки красные, лихорадочные.       Дазай заваривает себе и ему чай, усаживая за стол, когда Чуя начинает свой разговор.       — Он был моим… — Чуя закусывает нижнюю губу, — парнем.       Дазай снова напрягается, с глухим стуком опуская кружку Чуи перед ним и усаживаясь со своей напротив.       — Тебе не обязательно рассказывать все, правда, — мягко произносит Осаму, снова цепляя ладонь омеги в свою. Дазай слышал, что, когда держишь человека за руку, немного проще рассказывать что-то личное.       Чуя ничего не говорит и лишь коротко кивает.

***

      Чуя помнит громкое знакомство в конце третьего курса, начатое будто по классике жанра: пролитый кофе, извинения, предложение встретиться и познакомиться поближе. Он был симпатичен: высокий, стройный, волосы русые, глаза нахальные. Это был тип, который нравился Чуе.       Все было идеально до начала четвертого курса, как казалось, но сейчас, прокручивая воспоминания в голове, он находит изъяны. Он мог предвидеть такое поведение и предотвратить ситуацию чуть раньше, если бы не был так сильно ослеплен.       Это была не первая течка Чуи, но первая, когда он провел ее с кем-то. Все течки до этого он переживал в одиночестве, просиживая дома свои положенные три дня. Желание мучило и душило, но нежелание лечь под кого-то было чуть сильнее, даже при наличии потенциального партнера.       А когда начался четвертый курс, что-то очень резко пошло не так, будто не было всего до этого. Они тогда уже жили вместе, не только потому, что хотелось, а потому, что снимать квартиру вдвоем было проще.       А еще Чуя помнит, как его донимали вопросами о метке и беременности. Чуя не был морально готов к такому, не готов, чтобы стать навечно чьим-то и носить детей. Он находил миллион причин не соглашаться, и если в первое время отказы принимались легко, то после пошли попытки поставить метку без разрешения. И после таких поползновений, Чуя начал таскать на шее чокер, точно зная, что в плечо его не хотят метить. Его альфа был слишком категоричен и до дрожи в пальцах упрям.       Чуя точно помнит, как все его просьбы уйти и оставить его одного в течку упрямо проигнорировались. Ноги подгибались, живот сводило судорогами из-за непринятых блокаторов, между ног все позорно текло, а тело было мягкое, как вата. А когда альфа начал его трогать, Чуя впервые применил силу по отношению к нему, за что поплатился пощечиной и пинком под ребра.       Фантомное ощущение чужих рук на бедрах все еще чувствуется так, будто это было вчера, а воспоминания о жестких движениях, растягивающих нутро до предела, до сих пор заставляет трястись. Еще лучше он помнит, как было больно принимать в себя узел и позволить оплодотворить. Он слабо умолял остановиться и прекратить, пока его не тыкали носом в подушку, двигаясь будто назло сильнее и глубже.       А еще он помнит, как альфа пытался поставить метку на шею, чему помешал чокер, до сих пор бережно хранимый в ящике тумбы.       А последующие дни прошли как в тумане и лишь некоторые обрывки запомнились ярко и ясно. Например, красное кровяное пятно на простыне, найденное только под утро, темнеющий синяк на ребрах и оглушающая тишина пустой квартиры.       Только через четыре дня Чуя подал заявление в полицию и в этот же день покинул их общую квартиру, точно зная, что никогда не вернется туда.

***

      — А эта квартира она.? — спрашивает Осаму, серпая чаем из кружки.       — Пособие. Дали после подтверждения теста на беременность, — спокойно заключает Чуя, слабо сминая в своей руке пальцы Дазая.       Судя по внешнему виду и ответам, омега успокоился и даже смог рассказать практически все, почти не запинаясь и лишь изредка срываясь на дрожь. Он выглядит очень устало и измученно.       — Почему суд состоялся только спустя шесть месяцев? — интересуется Дазай.       — Свалил за пределы города, а потом за границу, — Чуя цыкает и сжимает челюсти, — как только вернулся его арестовали, а потом началось разбирательство.       Дазай хмыкает.       Время давно перевалило за три. На кухне стоит слабая тишина, прерываемая только тихим треском холодильника и редкими проезжающими автомобилями за окном. Свет восходящего солнца попадает на кухню, задевая щеки Чуи, отчего Дазай не может перестать любоваться. У Накахары на щеках мелкая россыпь веснушек, а волосы отливают золотом при свете. Сейчас он выглядит безумно домашним и привычным, будто они обручены вот уже несколько лет. И это чувство, чувство родного человека, поглощает Дазая с головой, и у него снова бабочки в животе.       — Я могу помогать тебе, — неожиданно даже для себя произносит Дазай. — Я имею в виду помогать, например, по дому.       — Было бы неплохо, если бы ты ходил в магазин за продуктами, — не долго думая, отвечает Накахара, будто готовил ответ на этот вопрос.       Дазай кивает головой, соглашаясь на эту участь, а после улыбается Чуе, который не в силах сдержаться, чтобы не улыбнуться в ответ.

***

      На дворе стоял конец августа, неожиданно жаркий для относительно холодного прошедшего лета. Дазай выпустился из университета, получив красный диплом об образовании, и, благодаря этой хорошей корочке, все двери ему были открыты. Так он устроился на работу в ту самую больницу, где когда-то впервые встретил Чую.       Что касается Чуи, то Накахара продолжал обучение уже на пятом курсе. Как оказалось недавно, омега учился на факультете иностранной литературы и в идеале знал французский язык.       В конце июля Дазай начал понемногу обживать квартирку Чуи, который был совсем и не против, уже будучи уверен на девяносто девять процентов, что Дазай его истинный и он тот, с кем Чуя будет коротать свои последние дни жизни.       К слову, с детьми Дазай ладил непростительно хорошо. Даже лучше самого Чуи. Накахара позволял ему носить дочь на руках, убаюкивать, кормить и пару раз купать. Дазай, вопреки своей природной неуклюжести, делал все аккуратно, как не мог сделать Чуя. А Чуя этому и рад. Он лучше отдохнет, пока альфа возится с детьми. Но так было не часто, а лишь только в выходные.       Позволив Дазаю переехать в его квартирку, Чуя позволил и трогать себя, что сам Дазай долго не решался. И даже первый поцелуй был по инициативе Чуи, который будучи раздраженным выпалил:       — Ты меня целовать будешь, альфа-девственник?       И, позволяя пока что только целовать, Чуя считал дни в календаре до течки. Судя по тому, что говорили врачи, она наступает не раньше двух месяцев со дня родов. И когда последний день второго месяца был перечеркнут, становилось страшно. Нет, даже не так. Становилось волнительно.       Мерзкие воспоминания все еще оседали тонкой пленкой на поверхности его сознания, выключая всю логику. Вот он здесь и сейчас, живой и здоровый, а в соседней комнате возится альфа с его ребенком. Альфа, который не тронул его ни разу без разрешения на прямую.       И пока Чуя сомневался, организм решил все за него, выбрав двадцать седьмое число августа, аккурат с утра, когда Дазай возвращается с ночной смены. Ну не идеально ли? Конечно, неидеально. Дазай придет, покушает и ляжет спать, пока Чуя будет сидеть рядом и хныкать от безвыходности, проклиная матушку-природу за такую участь.       Вылезти из кровати оказывается слишком сложно. У Накахары тело ватное, так еще и белье мокрое и липкое, отчего становится противно. В итоге он валяется без дела минут сорок, то и дело переворачиваясь на живот и потираясь о простыни. Вставать не хочется от слова совсем.       Но мысль о том, что сейчас придет Дазай, наверняка голодный, заставляет Чую встать с кровати, натянуть привычные теплые носки (даже летом он с ними не расставался) и протопать в ванную, ради принятия душа.       Пятиминутный прохладный душ немного успокаивает подскочившую чувствительность тела, и Накахара, уже будучи не таким распаленным, принимается за приготовление завтрака в виде черного чая и тостов.       В итоге Дазая он не дожидается и завтракает один. Живот слишком громко урчал в тишине квартиры, требуя пищи, что Чуя не мог отказать. Тосты оказались достаточно вкусными, чтобы Чуя умял еще и порцию Дазая, о чем он пожалел после. Он хотел уже сделать новые, но в нос вдруг ударил знакомый запах.       Запах Дазая, будто по велению судьбы идеально сочетался с запахом Чуи. Он пах хвоей, совсем тонкий терпкий аромат, покрытый будто, как и у Чуи, тонким слоем инея.       Сейчас запах чувствуется в несколько раз сильнее, чем раньше. Если раньше Чуя едва мог уловить его, то сейчас он бил по ноздрям, обволакивал и будоражил кровь, усиливая возбуждение. Накахара переминается с ноги на ногу, из-за влажности между ног, не решаясь пойти открыть ему дверь.       Наверняка Дазай тоже уже почувствовал. Почувствовал, что запах Чуи стал слишком резким, и Накахара понимает, что Дазай тоже взбудоражен, по не сразу попадающему ключу в замочную скважину. Внутри все скручивается от предвкушения.       Когда входная дверь открывается, Чуя решается выглянуть из-за дверного проема кухни, чтобы посмотреть на Дазая и увидеть детально его реакцию.       Дазай немного пугается, чуть не роняя ключи из рук, когда вдруг замечает макушку Чуи.       — Я думал, ты спишь.       — Не спалось, — произносит Чуя, слишком сильно выдыхая. Его уже давно ведет от чужого запаха и просто присутствия. И он видит, что Дазая тоже, судя по вздувшимся венам на руках.       Дазай мыкает, делая вид, что думает над ответом Чуи, хотя мысли явно этим не заняты. Он не решается сдвинуться с места, и между ними повисает неловкое молчание, сопровождаемое лишь коротким шумным дыханием Чуи.       Омега косится на Дазая, оглядывая его с ног до головы. Дазай очень красивый. У него ровное аккуратное лицо, с четко выраженными скулами, темные блестящие глаза, небольшой нос и не тонкие, но и не толстые губы. Длинная шея и широкие плечи, вкупе с правильным торсом и длинными ногами. А еще у него пушистые на вид волосы и длинные худые пальцы с мелкими редкими порезами.       Чуя краснеет, чувствуя, как течет сильнее, и наверняка его запах тоже усилился вместе с выделениями. Он мелко подрагивает, смотря на то, как сглатывает Дазай.       — М-мне, кажется, нужна твоя… помощь, — Чуя трогает руками горящее от смущения лицо, из-под челки наблюдая за реакцией Дазая.       — Уверен? — уточняет альфа, расстегивая верхние пуговицы рубашки.       Накахара кивает, цепляя Дазая за руку и ведя его в спальню, попутно помогая Осаму снять рубашку. Его всего трясет от волнения.       — Где Акира? — спрашивает альфа, мягко опрокидывая омегу на кровать, который замирает, когда его целуют в шею, под подбородком.       — У соседки, — коротко отвечает Чуя, задирая голову и подставляясь под аккуратные поцелуи.       Он не помнит, когда его целовали вот так: нежно и трепетно в шею, подбородок и щеки. Все что он получал раньше — это грубые собственнические поцелуи, всегда глубокие, будто ему через рот пытались высосать душу. А сейчас его губы мягко накрывают, сминая и едва прикусывая кончиками зубов.       Ладони Дазая, зарываются под футболку омеги, натягивая до груди, и обводят большими пальцами соски Чуи под его тихий скулеж. Накахара закусывает губу и вскидывает бедра, пытаясь потереться пахом о живот Осаму, который в свою очередь ловит бедра руками, опустив торс Чуи. Он цепляет пояс шорт и, посмотрев в лицо Чуи, стягивает до колен.       Накахара хмурится, когда Дазай уже хочет стянуть с него нижнее белье. Он тормозит его, вцепляясь пальцами в его запястье.       — У меня там… — Чуя запинается, ослабляя хватку.       Дазай останавливается, немного хмурясь, а после нарочито медленно тянет белье вниз, приоткрывая вид на шрам, оставшийся после кесарева сечения. Чуя закусывает нижнюю губу, будто стыдясь своего тела и уродливого шрама внизу живота, который будет всегда ему напоминать о происходящем.       — Ты прекрасный, — искренне произносит Дазай, аккуратно целуя шрам и щекоча кожу Чуи своими волосами.       Он плавно тянет белье, немного испачканное выделениями омеги сзади, вниз, освобождая член Чуи из плена ткани. Он у него небольшой, с аккуратной розовой головкой и редкими тонкими рыжими волосками. Дазай обхватывает кончиками пальцев плоть, чуть сдавливая, чем заставляет Чую выпустить протяжный свистящий вздох.       Накахара неловко выпутывает одну ногу из белья, оставляя его дрыгаться на второй, после под давлением рук Дазая разводит ноги в стороны. Внутри все скручивается от томительного ожидания, и он прикрывает глаза, пытаясь максимально расслабиться и запереть ублюдочные воспоминания в глубине сознания. Сейчас есть только он и Дазай.       Омега пропускает момент, когда Осаму убирает пальцы с его органа, перемещая руку ниже и трогая между ягодиц, где все уже давно ужасно мокро. Он надавливает подушечкой указательного пальца на колечко мышц, которое сразу поддается и легко принимает в себя на все фаланги.       Омега немо приоткрывает рот из-за неожиданно приятного ощущения, которого оказывается для Чуи слишком мало, и Накахара шепотом просит: «Еще». И Дазай подчиняется его воле, проталкивая второй палец, проходящий так же легко. Мышцы податливые и легко растягиваются под напором, и Дазай считает, что растяжка и вовсе не нужна. Все мягкое и достаточно мокрое для безболезненного проникновения.       Осаму вытаскивает пальцы с тихим хлюпом, предварительно еще раз прокрутив внутри. Чуя ерзает на месте, сильнее раздвигая ноги и пытаясь вспомнить, в какой именно момент Дазай успел раздеться. В мыслях ему немного становится стыдно от того, что Дазай видит его без одежды, в неловком положении, но мысли сразу пропадают, когда альфа приставляет головку своего члена к анальному кольцу, чуть надавливая.       Глаза у Накахары расширяются от того, что он невольно вспоминает, как это было тогда, но он не успевает даже полноценно запаниковать, потому что руки Дазая кладут его ладони на спину альфы, и Осаму прижимается к нему, трепетно обнимая и плавно толкаясь внутрь, пока Чуя успевает только зажмуриться, сразу после выпуская протяжный несдержанный стон.       Приятное давление изнутри сбивает его, заставляя мысли в его голове спутаться, а когда Дазай начинает двигаться, становится неприлично хорошо, и он уже не может сдерживаться, впиваясь пальцами в плечи альфы. Дазай хмурится, когда чувствует, как ногти Чуи расцарапывают ему лопатки, и он входит слишком резко, заставляя его выпустить громкий стон из-за резкого движения внутри, которым он попадает по простате.       Альфа целует Накахару в щеку, совершая движения, задевающие каждый раз нужную точку, от которой у Чуи поджимаются пальчики ног. Дазай толкается внутрь до растущего узла, выпуская низкий стон омеге на ухо, у которого закатываются глаза от получаемого удовольствия. Чуя прогибается в спине до хруста, мило жмуря глазки, когда разрядка настигает его и он кончает себе на живот, пачкая и Дазая, который в свою очередь успевает выйти из омеги прежде, чем кончить, после чего он нежно припадает лбом к плечу тяжело дышащего красного Чуи.       Накахара стирает пот со лба, переворачиваясь на бок и сводя ноги, между которых немного тянет. Простыни оказываются мокрыми, и Чуя спешит передвинуться на сторону кровати, где все чисто и сухо, в чем ему любезно помогает Дазай.       После разрядки становится намного легче. Между ног ничего не течет, и низ живота не болит. Становится уютнее. А еще ужасно лениво, нет желания шевелиться, и хоть через два часа он снова потечет, но сейчас у него есть время привести себя в порядок и поесть.       — Все хорошо? — спрашивает Дазай, уже успевший встать с постели и даже надеть белье.       — Да, — выдыхает Чуя, устало прикрывая глаза, — но я чувствую себя как желе. А еще хочу салат, непременно с зелёным мягким горохом.       Дазай смеется, наблюдая как мило-мечтательно ведёт себя Чуя.       — Все будет, мой хороший, — тараторит Дазай, успев натянуть домашние шорты, а после, чмокнув Чую в лоб, направляется на кухню.       Внутри него расцветает то самое чувство тепла и уюта, к которому он стремился всю свою жизнь, питая себя лишь грезами. Сейчас у него есть практические полноценная семья: дочь, его омега и он сам. И он думает, что для полного счастья не хватает только того самого салата с зеленым мягким горошком, который заказал ему Чуя.