Грязь

      «Где завелась дурная связь — там и в великий праздник грязь», — так говорила бабушка Джено.       Она была ярой католичкой и при этом жуткой сплетницей, и потому знала всё про всех людей в их приходе. Особенно сильно она ненавидела миссис Пак. Та, мало того, что изменяла своему мужу, так ещё и приходила с любовником на мессы, и бабушка каждый раз окатывала её ледяным взглядом и не отвечала на приветствие.       На самом деле, маленького Джено миссис Пак завораживала: она была невысокой, тоненькой женщиной с очаровательной улыбкой, вечно накрашенными красной помадой губами и свежим цветочным парфюмом, окружавшим её, словно облако — она наклонилась, чтобы оставить поцелуй на его щеке, когда узнала, что у Джено день рождения. А потом бабушка яростно оттирала её помаду от покрасневшего лица смущенного внука.       Миссис Пак была красивой.       А бабушка говорила, что она — грязная, и тогда Джено решил, что с ним что-то не так, раз ему нравятся подобные люди.       С ним, и правда, было что-то не так.       Ренджун громко хлопает дверью, заваливаясь в квартиру. Он возится, шумит в прихожей, но Джено не двигается. Сидит, как приклеенный, перед экраном ноута и совсем выпадает из сюжета сериала.       — Что, даже не выйдешь встретить? — интересуется Ренджун, падая рядом на диван.       Он устраивает голову на плече и горячо, шумно дышит в ухо, проходится по самой его кромке языком, втягивает в рот мочку. От Ренджуна пахнет алкоголем, возбуждением и нетерпением, и от этой взрывной смеси Джено лихорадит, он закрывает глаза, и голос его звучит ровно и чужеродно, когда он спрашивает:       — Опять поссорились?       — Просто Джемин мудак, — выдыхает Ренджун.       Он нагло спихивает с чужих колен ноутбук, чтобы забраться на них самому, притереться к чужому твёрдому напряжённому телу.       — Он всегда мудак, если тебя послушать. Так почему тогда вы всё ещё вместе? — Ренджун на его коленях хнычет и начинает злиться.       Он всегда такой: приходит, когда поссорился со своим парнем к его лучшему другу, чтобы оказаться с тем в постели.       И Джено в который раз задумывается, как до этого докатился.       Однажды Ренджун позвонил ему весь заплаканный, и Джено из самых лучших побуждений пригласил его переночевать у себя. У него была свободная квартира и диван в зале, а ещё странная привязанность к чужому парню — неотрефлексированная, тщательно подавляемая и болезненная, длящаяся уже полгода.       Ренджун тогда притащил бутылку виски. Они выпили, а потом как-то обнаружили себя целующимися, и Ренджун сладко дрожал и всхлипывал ему в рот.       Наутро все сделали вид, что ничего не было.       А потом они с Джемином поссорились снова, и Ренджун опять был тут, в дженовой квартире, на его постели, и в тот раз они зашли дальше.       Всё это превратилось в ужасную привычку: вот так, не задумываясь, брать предложенное тело и сходить с ума от того, что вынужден скрывать то, что теперь хочешь большего.       Хочешь, но никогда не получишь.       «Грязь, грязь, грязь», — бормочет в голове шепеляво бабушка, и Джено закрывает глаза, силясь подавить горячечные мурашки, оккупировавшие его тело. Ренджун давит на ширинку задницей, ёрзает, вцепившись коротко остриженными ноготками в плечи.       — Эта сука опять кричал на меня, — выдыхает он. — Ненавижу, когда хлопают дверью и кричат. Я говорил ему тысячу раз, но он такой тупой — забывает, и каждый раз всё сначала.       — Может, у него был повод? — хмыкает Джено.       Он не отказывает себе в слабости: кладет руки на ренджуновы бёдра, и тот удовлетворённо стонет.       — Это всё его ебаная ревность, — шепчет он. — Кажется, он думает, что я его чёртова собственность. Как будто мне не разрешается общаться ни с кем, кроме него и его лучшего друга. Да, Джено? — он подаётся вниз сильнее, и Джено не сдерживает выдоха, сжимает руки на чужих бёдрах.       — Ты не думал о том, чтобы обсудить с ним это? Нана иногда перегибает палку, да. Но сейчас канун Рождества, он закрывал дедлайн и жутко вымотался. Может, стоило спустить всё на тормозах?       — Ты здесь единственный тормоз, — раздражённо шипит Ренджун, впиваясь пальцами в чужие волосы, требовательно оттягивая, и Джено откидывает голову, захлебываясь в терпкой, сладкой боли. — Я здесь не для того, чтобы ты разговаривал со мной. Так что заканчивай этот сеанс психотерапии и просто трахни меня. Или член отсох?       Рыкнув, Джено жёстко прижимает его к себе, и тот с удовольствием стонет. Да, он любит пожестче, Джено знает это, как дважды два. И потому подхватывает его, чтобы отнести в спальню. Он сдирает с вертлявого тела одежду, подминает под себя, сталкиваясь жадным, голодным до ласки ртом с чужим, и ловит сдавленный стон.       В дополнительных ласках нет нужды. В растяжке — тоже.       Джемин трахает его регулярно, но этой маленькой шлюхе всё мало: Ренджун стонет, когда Джено входит в него, сжимается вокруг члена и закатывает глаза. Так, словно только этого всю свою жизнь и желал, словно для этого родился — чтобы быть хорошо и долго оттраханным.       — Давай, — он нетерпеливо толкается навстречу, давит скрещенными лодыжками на поясницу, заставляя Джено войти полностью. — Давай, блять!..       И Джено даёт. Даёт всё, что может, и даже больше: ритмичные, глубокие и жёсткие толчки, от которых Ренджун стонет, не закрывая рта, и расцарапывает спину, посылая острые, болезненные и сладкие импульсы по чужому телу.       — Ох, чёрт! Ещё, ещё, — он почти плачет, когда Джено закидывает его ноги на плечи, чтобы сделать проникновение глубже и ощутимее.       На тумбочке вибрирует ренджунов телефон.       «Любимый», — Джено бросает короткий взгляд на экран, и тут же об этом жалеет. На заставке два счастливых лица, и обладатель одного из них лежит сейчас, распластанный под ним.       И Джено стыдно — но не потому, что он спит с парнем своего лучшего друга. Ему жаль, что он не может ощущать сейчас ничего, кроме жадной, животной страсти. Его толчки становятся грубее, хаотичнее, и Ренджун выгибается в спине, оглушительно, сорванно стонет, разбрызгивая жемчужные капли семени по своему животу, и глядя на его расписанное острым удовольствием лицо, Джено кончает, погружаясь на долгие мгновения в темноту под веками.       Минуту спустя его капризно отталкивают в сторону.       — Ты кончил в меня, — фыркает хрипло Ренджун, и Джено открывает глаза, чтобы взглянуть на него: волосы растрёпаны, раскрасневшееся лицо и блестящие от слюны губы.       «Красивый. Боже, какой же он красивый», — Джено пялится так долго, что зарабатывает безжалостный толчок локтем в ребра.       — Эй, ты слышал? — недовольно повторяет Ренджун. — Ты не использовал презерватив, идиота кусок, — и Джено кивает, притягивает его ближе, чтобы сладко втянуть в рот чужую нижнюю губу, и руками сжать, развести в стороны ягодицы — Ренджун вздрагивает, затихает.       «Он всегда такой», — думает Джено. — «Колючий и злой, пока не получит так много, как он желает. Так много, что это почти уничтожит, разрушит его».       — Я слышал, — шепчет Джено, пальцем скользя в растраханную дырочку. — И я собираюсь сделать это ещё, и ещё раз, пока ты не забудешь обо всём на свете, кроме моего имени.       — Такого не будет, — упрямо тянет Ренджун.       Он смотрит на Джено томно, с насмешкой, и тянется медленно, чтобы оставить яркую метку на чужой шее:       — Но ты можешь попробовать сделать это, — бормочет он, и Джено ощущает, как в животе поднимается теплом повторная волна возбуждения.       Они занимаются сексом ещё два раза: на кровати, потом в ванной комнате, откуда Джено выносит ослабевшего, сытого удовольствием Ренджуна на руках.       Он уже успел сменить простыни, и теперь укладывает его рядом, глядя, как тот подползает ближе, перекидывает руку через него и утыкается носом в плечо. Сердце Джено делает болезненный кульбит, переполняясь нежностью. Ренджун выглядит, словно ангел: сомкнутые ресницы, розовые щёки и красные мягкие губы — невинность во плоти, он доверчиво жмётся к нему, шепчет:       — Спокойной ночи, Джено-я, — и тень счастливой, умиротворенной улыбки скользит в уголке рта.       — Спокойной ночи, Ренджуни, — едва слышно отвечает Джено. — Сладких снов.       Чужой телефон на тумбочке мигает десятком пропущенных. И тогда Джено достает из-под подушки свой, где лишь одно непрочитанное.       «Он у тебя?»       «Да», — пишет Джено.       Всё же, Джемин ему друг, и он не хочет, чтобы тот места себе не находил, беспокоясь о том, где сейчас его любимый парень.       «Он спит уже».       Ренджун сонно ворочается рядом, и дыхание его — ровное и глубокое, касается кожи, пуская лёгкую щекотку.       На Рождество эти двое отправляются в примирительное путешествие. Они едят индейку, праздничный пирог, и греют руки о стаканчики с глинтвейном, смешиваются с беспокойным бурлением ярмарки, обмениваются парными кольцами. Они целуются, глядя на салюты. И, наверняка, занимаются любовью на белоснежных простынях отеля.       Джено листает ленту чужого Инстаграмма. Он никак не может перестать думать о недавнем сообщении от лучшего друга:       «Спасибо, что присматриваешь за Ренджуни. Не знаю, что ты ему сказал, но мы помирились очень бурно! Я тебе должен. Привезу что-нибудь в подарок на Рождество, как ты на это смотришь?»       «Просто отдай мне Ренджуна», — думает Джено.       Он один, в темноте холодной квартиры не может забыть, как сжимал чужое желанное тело на простынях.       Вокруг него лишь грязь, и он мечтает в ней захлебнуться.