Шепот

Этой ночью, наполненной усталостью и прерываемой звуками дыхания тишиной, Кайло спит в чужой кровати далеко не впервые. Почти все здесь выдавало каюту Хакса: более разогретый воздух, погружающий в теплое марево, широкая кровать, где хватало места для двух сплетенных под одеялом тел, завладевший соседней стеной панорамный иллюминатор, открывающий вид на безмолвный космос. Слишком многое здесь отличалось от его собственных апартаментов, скупых на любое послабление себе — и поэтому заснуть здесь в несколько раз сложнее. По крайней мере, Кайло яро пытается считать причиной именно это. Не горячее тело рядом, практически лежащее на нем, не размеренное биение чужого сердца, ощущаемое прижатой к его груди раскрытой ладонью, не тихое сопение рядом с его лицом, перемежающееся редкими шумными вздохами — все то, что так непривычно. Все, что могло бы заставить Кайло чувствовать себя неловко, встревоженно, неуютно. Но по какой-то причине лишь здесь он чувствовал себя умиротворенно и расслабленно — лишь здесь незаметно терзающее его одиночество гасло, словно тлеющая на краю сигареты искра. Чтобы привыкнуть к еще одному телу, расслабленно покоящемуся рядом, ему понадобилась не одна такая ночь. — Ты можешь остаться, — неизменно спокойно, но с едва слышимой издевкой говорил Хакс. — Надеюсь, на этот раз ты проснешься без проблем. У меня не будет на тебя времени. Пренебрежительный тон иногда выходил фальшивым, совершенно не вяжущимся с противоречащим ему поведением. — Ладно, — иногда фыркал он, будто делая одолжение, о котором никто не просил. А потом ложился как можно дальше, чтобы во сне все равно придвинуться ближе. — Останься, — в другой раз мог он тихо сказать, словно стыдясь своих же слов. — Зачем уходить сейчас? И тогда Рен понимал, услышав любую из этих фраз, что не вернется в свою каюту до следующей смены. Это не должно было зайти так далеко — не с ними. Это должно было стать одной единственной интрижкой, забытой так же стремительно, как и вспыхнувшей, это должно было остаться еще на уровне быстрой и грубой близости, родившейся на фоне яростного спора. Он совершил ошибку, они оба совершили — теперь Кайло осознавал это как никогда ясно, даже если каждый раз продолжал оставаться на ночь, будто мягкотелый и бесхребетный мальчик, движимый если не любовью, то глубокой привязанностью. Сейчас, покорно притягивая спящего Хакса ближе, с неким трепетом обнимая его уязвимо обнаженную талию, он понимает, что им не следовало даже начинать. Но в памяти калейдоскопом ярких кадров до сих пор проигрывались сцены, словно вырванные из дешевого голофильма: и мимолетный поцелуй, сорванный с губ сразу после слетевших с них оскорблений, и разлитая на острых скулах краска, и недоумение во взгляде напротив, когда единственные мысли, ворохом испуганных птиц кричащие в голове, пытались ответить лишь на один вопрос — кто первым из них поддался вперед, навстречу. Память до сих пор бережно хранила, как звучало сбитое, почти хриплое дыхание Хакса, как в полумраке почти светилась на фоне темных простыней его бледная кожа, как выбивалась в этой картине яркость волос и светлых ресниц. И каким хрупким и тонким его тело оказалось под руками. На периферии тонущего в похоти сознания тогда мелькнула и тут же умерла мысль — о том, как он был готов заставить генерала набрать вес, потому что тот, пока Кайло в затмевающей реальность страсти нес его до кровати, казался поразительно, пугающе легким. И в то же время, в такие минуты, как эти, Рен говорит себе, что жаждет избавиться от этого наваждения, от извечных навязчивых фрагментов, непрестанно всплывающих в голове. Каждый раз говорит — и каждый раз вспоминает то, что должен был давно забыть. Должен был давно забыть… Тогда они целовались до боли, до мелких ран на губах, расцветающих во рту медным привкусом крови — и саднящая тонкая кожа, снова и снова кровоточа даже несколько дней спустя, вновь напоминала об этом. Они воровали стоны друг друга, норовили зарыться пальцами в волосы, почти душили себя в объятиях, охваченные, казалось, необъятной волной возбуждения. А потом, взмокшие, распаленные, не могли остановиться, пока не достигли пика, за которым гнались с самого начала. Чувство неправильности происходящего, даже если оно было, тогда слишком тихо пыталось дать о себе знать, погребенное под водоворотом оглушающе громких чувств, эмоций и ощущений. Спустя не одну связь, оно и вовсе умолкло, более не пытаясь тщетно оторвать их друг от друга. Но их первый раз был давно — много дней и много точно таких же ночей назад. Проведенных прямо как сейчас, когда Рен, немигающим взглядом из-под полуопущенных век смотря на утопающий во тьме потолок, вновь прокручивает начало их отношений. И последнее слово дико хотелось заменить на любое другое. Пока не появился тот самый шепот.

***

Просыпаться рядом с Хаксом — это мучение. Вынужденный привести себя в безукоризненный порядок перед началом своей смены, тот по сигналу вставал с кровати, отработанным многолетней практикой движением сразу же выключая разбудившую его консоль управления. И даже такая малая слабость, как еще несколько ленивых минут, проведенных в нагретой постели, была давно вычеркнута из его жизни. Поэтому Кайло, снова невыспавшийся, выныривает из мутного сна почти с раздраженным стоном, когда этот шум разбивает собой любую сонливость. Упругий матрас рядом слегка прогибается, когда Хакс свешивается с кровати, словно назло утягивая за собой часть их общего одеяла — и оголенное плечо, укушенное прохладным после теплого кокона воздухом, заставляет Кайло вздрогнуть. — Освещение, — звонкий голос генерала почти царапает слух. — Сорок процентов. Озаряющий каюту свет — следующий этап его пыток. Достаточно тусклый, чтобы не резать глаза, после нескольких часов непроглядной темноты он все равно почти слепит, вынуждая инстинктивно зажмуриться. Рен поднимает голову, все еще находясь мыслями в недавно прерванном покое, и тут же роняет ее обратно на подушку, даже не открывая глаз. Пожалуй, он вновь жалеет, что не вернулся вчера к себе. — Вставай, Рен. Я знаю, что ты не спишь. Слышимое в этом голосе недовольство вкупе со сложившейся атмосферой лишь еще сильнее подстегивает его встать. Проходит несколько секунд — и Кайло решает пошевелиться, сбрасывая с себя этим движением усыпляющую безмятежность. Он медленно открывает глаза, готовый встретиться с Хаксом взглядом, но генерал, как всегда, предпочитает не обращать на него внимания, вместо этого начиная свою привычную рутину — Кайло должен был давно привыкнуть к этому, но взамен до сих пор не теряет надежды увидеть, как Хакс обернется и посмотрит на него в ответ. В другое время это можно было назвать сентиментальностью, но в самые первые минуты после пробуждения, пока сознание еще было спутано, Рен прощал себе это постыдное стремление. В конце концов, он не каждый день просыпался в компании. Хакс уже широким шагом мерял каюту: подошел к гардеробу, доставая аккуратно сложенный с конца прошлой смены комплект формы, и таким же уверенным шагом направился в освежитель. Шипение закрывающейся за его спиной двери странным образом выводит Кайло из транса — бессловесное сообщение о том, что у него осталось примерно пятнадцать минут, чтобы покинуть эту каюту. Именно через столько генерал выйдет из этой небольшой комнаты — опрятный, готовый к работе, приглаживающий незримые складки на идеально сидящем кителе или нервно отряхивая галифе. Хакс это не озвучивал, но логично было предположить, наблюдая его утреннее равнодушие, что он не захочет больше никого видеть. В любом случае, каюта вскоре будет заперта — пустой тратой времени было оставаться и ждать его. Иногда Кайло все же дожидался его, сам не зная, зачем — это определенно не стоило того: генерал окидывал его хмурым взглядом, мог бросить саркастичную фразу, преследующую цель если не разрядить обстановку, то колко задеть. Поэтому чаще он уходил еще до того, как услышал бы шум льющейся в душе воды. Их совместное корабельное утро почти всегда было порознь. Единственное, что они разделяли — это поведение, когда оба по-детски упрямо делали вид, что ничего не произошло. Без лишних взглядов, без лишних слов — будто любое из этого внезапно сломает висевшую в воздухе недосказанность и неопределенность, введет некую новую переменную в это уравнение, потому что в такое утро Кайло ощущал себя именно так. Грубо введенной переменной, нарушающей привычный чужой строй. Минута уходит у Рена на то, чтобы собрать разбросанную в спешке одежду — движимый горячим возбуждением, он никогда не обременял себя опрятностью. Еще минута, чтобы одеться, изредка поглядывая на смятую их телами постель. Пара секунд, чтобы выйти из этих стен в непримечательный одинокий коридор. И на этот раз шипение закрывающейся позади него двери заставляет его проснуться окончательно.

***

Панель безопасности коротко мигает зеленым, когда Кайло вводит заученный код доступа. Возвращаться в свои апартаменты почти непривычно. Ранее комфортная обстановка кажется чужой — слишком прохладно, чересчур тускло и невзрачно. Входя в свою каюту, он наконец-то подмечает все всплывающие на грани сознания ощущения: давно высохший слой пота на поверхности кожи, легкая усталость, вызванная нехваткой пары часов сна, и трение в спешке надетой мантии. Он снова пренебрег душем после вчерашней встречи, оставившей его после лежать в сладкой истоме, поэтому первое, что он делает, это тщательно убирает с себя все следы очередного бурного свидания, не забыв потом облачиться в свежие одеяния. Так, что складывалась иллюзия его обычного распорядка дня. — Крифф, — тихо пробормотал Рен. Он прекрасно знал, что этот день был потерян. Бесполезно было пытаться начать привычные тренировки, когда в низу живота до сих пор теплился отпечаток прикосновений, пока он по-прежнему слышал эхом звучащие высокие стоны. Хакс забирал у него не только ночи — даже дни. В этом не было его вины — никто не обязан был знать, насколько хрупок эмоциональный контроль Рена, если всего лишь близость могла вывести его из привычного режима. Сейчас же оставалось лишь ждать, пока память скроет чуть глубже в голове яркую картину извивающегося под ним генерала: как белели его худые бедра, выныривающие из волн помятого плотного покрывала, каково было ощущать их крепкую хватку вокруг своего тела. Кайло почти дернулся, на пару секунд выпав из реальности и затерявшись в воспоминаниях, а потом снова выругался. Несомненно, их отношения — или нечто, чем бы оно ни было — стоило прекратить. Следующие несколько дней он делает максимально продуктивными. Тренировочный зал, до тех пор, пока не заноют от тупой боли мышцы, глубокая медитация, пока не утихнут любые эмоции, словно искры вспыхивающие в успокоенном рассудке. Он всеми силами пытался сузить ту широкую пропасть, успевшую разверзнуться между ним и его обучением — отрицая очевидное, которое по-прежнему маячило рядом, пытаясь сконцентрироваться на том, что действительно было для него важно. Не то чтобы у него сильно получалось… Изредка он предавал самого себя. Отвлекался на многочисленные видения, по его же воле рожденные и умершие — те, в которых была медь волос и зеленый блеск глаз. Забывался в расплывчатых формулировках, которые преподносились ему в ненужных отчетах — даже зная, что Рен не входит в структуру Первого Ордена, генерал продолжал присылать ему всю надлежащую информацию, будто это каким-то образом вдруг станет ему интересно. Кайло понял, что теперь, только услышав короткий писк полученного сообщения, первым делом хватался за личный датапад, не признаваясь самому себе в зудящем внутри него ожидании. Потому что приглашение в генеральскую каюту приходило именно так — коротким сообщением, в котором было лишь время и одинокий знак вопроса, без слов спрашивающий о удобстве выбранного момента. Увидев вместо этого очередной громадный текст, Кайло раздраженно откидывал датапад подальше. Так, что в какой-то момент и вовсе до глубоких трещин разбил хрупкий сенсорный экран, не рассчитав сил. Догадывался ли Хакс о его безумии, с которым он хватал этот миниатюрный планшет, почти скрипящий от натуги в его больших пальцах? Знал ли о засевшей в нем сентиментальности, которую сам и вызвал так просто? От мыслей не спасало совершенно ничего. Отталкивающие и притягивающие — они с легкостью срывали с Рена любую броню. — Ты горячий, — тихо пророкотал однажды ему на ухо Хакс, медленно, неспешно оглаживая его бок вдоль свода ребер, а потом насмешливо добавил: — Я мог бы и не настраивать климат-контроль. Тогда они целый час не вставали с кровати, запутавшись то ли в простыне, то ли в остатках торопливо снимаемой до этого одежды. В те минуты лицо Хакса было настолько расслабленно, что разгладились любые, самые крошечные морщины, посмевшие омрачить собой тонкие черты — пропала та вечная хмурая линия на переносице, короткие, словно лучи складки у края бледного рта. Казалось, на этом лице застыла маска восхищения, когда генерал обвел его тело алчным взглядом — и Кайло чувствовал, как под этим взглядом снова наливается желанием, будто бездонный сосуд. — Поторапливайся, — небрежно утром кинули ему в лицо. Стоило признать, Кайло не ожидал ничего другого. И все же, вскользь брошенные фразы, то ласковые, то издевательские, каждый раз сбивали с толку. — Медленнее, — в другой раз выдохнул ему Хакс, пытаясь заставить его сменить все ускоряющийся темп. — Ты удивительно хорош, когда сдержан, Рен. А потом поцеловал так, как целуют в последний раз, глуша едва слышный стон. До этой тихой просьбы, внезапно подогревшей в венах кровь, Кайло считал совершенно по-другому — что генералу будет предпочтительнее грубость. В тот день его смена выдалась тяжелой: ставки одной из разведывательных миссий были необычайно высоки, а липкое напряжение, охватившее весь командный мостик, сгущало ощущаемую всеми нервозность. Звоном в ушах еще несколько минут отдавались крики Хакса в адрес какого-то безликого лейтенанта, способного лишь сжиматься перед своим командиром в убогий комок. Ни для кого не было секретом: генерал — напуган ли, зол ли или же решителен был — всегда кричал. Это было так же привычно, как дышать. И поэтому, только заприметив его натянутую, как тетива, фигуру, вырисовывающуюся в неярком освещении мостика, и услышав полный гнева возглас, Кайло уже знал, что за сообщение вскоре придет ему на датапад — и знал, как освободить генерала от стресса. Или думал, что знал. Потому что мысли совершенно не вязались с реальностью: там, где он ожидал на пороге каюты дикого мужчину, вихрем набрасывающегося на него, как раньше, вместо этого был встречен почти методично соблазняющим его человеком, перед этим учтиво пригласившим его выпить. Сдержанным, спокойно рассматривающим его тело снизу вверх, будто не мог определиться, какую часть первой попробовать на вкус. Хакс противоречил самому себе. Видимо, ему и без этого ничтожно мало быть самым невыносимым человеком в галактике. — Быстрее, — возмущенно бросил он утром, когда спешил на брифинг. — Я не позволю себе опоздать из-за тебя. Ночь была своеобразной границей. Чертой, после которой генерал странным образом преображался, заменяя тепло на леденящий холод. Кайло думал, что это связано со скорой сменой, к которой так скрупулезно готовился Хакс, с неудовлетворенностью после краткого для него цикла сна. Он ясно видел, как в эти пару десятков минут перед своим уходом явно мешал. Логично для Хакса было бы прогнать его еще тогда, когда утихнет их общая страсть. Но если раньше генерал вынуждал его сразу же уйти, давая время лишь на то, чтобы остыл пот на обнаженном теле, то сейчас — он просил, маскируя эту просьбу под саркастичный вопрос, остаться с ним. Заснуть рядом с ним, а потом проснуться. Это стало почти традицией. Рен не имел ничего против. Его лишь пугало, что он уже не мог вспомнить, когда считал по-другому — который из множества раз стал тем, что сумел все изменить, в какой день он проснулся в чужой кровати и понял, что хотел бы просыпаться здесь каждое утро. — Крифф, — в сотый раз выругался Кайло. Ему срочно требовалась еще одна медитация.

***

Рен чувствует себя немного глупо, стоя перед входом в каюту генерала. Задумчиво пожевав нижнюю губу, он сверился с полученным сообщением — и, удостоверившись, щедро дал себе время, чтобы успокоить всполошено бьющееся сердце. Присутствовало ли это волнение раньше? Он не был уверен. Запрос на посещение — и дверь с тихим шумом отъезжает буквально через мгновение. Будто Хакс все это время стоял у входа, только и делая, что с нетерпением ожидая его прихода. И Рен почти не ошибается в своей догадке: по-прежнему облаченный в форму, генерал был рядом, стоял, расправив плечи, а потом вдруг сорвался к нему, словно нестерпимой болью было только находиться поодаль. Видеть, как падает к ногам его хладнокровие — невыносимо увлекательно. — Проходи, — обманчиво сдержанно ответил он. — Я ждал тебя. Сказанное вторило озвученному в голове. Кайло подавил готовый сорваться смешок, и оглядел Хакса так же рассеянно, как тот оглядывал его самого — губы, шея, грудь и только потом глаза. В них горел тот же голод, которой он с удовольствием наблюдал и прежде. — Может, хочешь чего-нибудь выпить? — генерал неопределенно махнул рукой. Выпивка было последним, что они хотели. — Ты сам знаешь, что любезности излишни, — ответил Рен. — Да, — согласился Хакс, не сводя с него пристальный, лихорадочно блестящий взгляд. — Я знаю. Внезапно воцарилась давящая тишина, секунда, две, три — и потом она с влажным звуком разбилась в диком, чуть ли не бешеном поцелуе. Они разделяли его столько раз — десятки, сотни — но даже сейчас никто не мог сказать, кто первым поддался ближе. Они целовались, казалось, целую вечность, жадно, бесстыдно, без прелюдий и неловкости, пока не схлынули любые сомнения, омрачающие сознание. Кайло почти чувствовал, как на физическом уровне менялось его тело — как наливались силой руки, готовые подхватить генерала и отнести к спальне, как начали гудеть от возбуждения бедра, как в горле завибрировал рождающийся стон. Кайло был в подобии полусна. Он дернул Хакса ближе за ткань кителя, пока тот, взбудораженный переизбытком чувств, не приник к нему вплотную, и в это же время сам размытым от удовольствия восприятием чувствовал, как генерал в отместку грубо зарывался пальцами ему в волосы. Сейчас он позволял Хаксу все: смять в ладони черные пряди, дернуть за них, резко и до боли, пока он не зашипит, отстраняясь по наитию его властной руки, залезть второй горячей ладонью под тонкий дублет, прожигая жаром кожи дрогнувший живот, невесомо задеть запястьем ткань брюк у самого паха, дразня. А потом, опомнившись, начал теснить их обоих дальше от порога. — Т-ш-ш, — дыхание коснулось щеки Рена еще одним поцелуем, на этот раз нежным, невинным. — Не так быстро. Хакс на короткое мгновение прервался, взглянул на него с чем-то, подозрительно напоминающим беспокойство. И коротко спросил: — Я ведь не оторвал тебя от чего-то важного, верно? — Я всегда найду для тебя время, — так же коротко выдохнул Рен. Фраза, которая подразумевалась сухой и практичной, вышла настолько чувственной и мягкой, что Рен вздрогнул, а сердце с новой силой забилось в груди. В глотке начал пульсировать пульс, мешая даже сглотнуть. Долю секунды эта фраза провисела между ними, как мигающее алым предупреждение, а потом пропала в генеральской ухмылке, мелькнувшей на распухших губах. — Хотел бы я такой же свободный график, — мечтательно ответил он. — Звучит слишком хорошо, чтобы когда-нибудь быть правдой. Наверное, Хакс хотел сказать еще что-то, но из приоткрытого рта больше не вырвалось ни слова — он только беспомощно вскрикнул, когда Рен одним движением все-таки поднял его на руки. Хакс вначале замер, долю секунды вглядываясь в его лицо удивленным взглядом, а потом обмяк в его объятиях, теперь преследуя цель оставить на коже Кайло как можно больше влажных отпечатков губ. Его стройные ноги тут же обхватили бедра, плотно сжались у самой поясницы, вкупе с легкой цепочкой поцелуев вдоль шеи будто заставляя идти быстрее. Извиваясь в руках пустынной змеей, генерал то пытался оттолкнуть, то притянуть еще на пару дюймов ближе. В какой-то неопределенный момент — может, когда он уронил Хакса на покрывало или когда почувствовал, как срывают с него широкий пояс жилистые руки — Кайло понял, что любые мысли пропали из головы. Любые слова стали лишними, ненужными. Он не мог больше ждать — не после четырех дней одиночества, запертых с ним в однотонных темно-серых стенах. Его и так малое терпение уже разбилось о плотное сукно темной формы, которое он, второпях и совершенно не заботясь о целостности ткани, срывал с желанного тела. Раньше Хакс бы гневно окрикнул его, услышав треск швов, но теперь он только смотрел — слегка изумленно, но удовлетворенно. Рен вскользь заметил свои побелевшие костяшки и набухшие на ладонях вены — до того сильно вцепился в подол кителя, а после в рубашку и пояс галифе. Он раздевал генерала неаккуратно, нетерпеливо, а тот, наоборот, методично и последовательно, но так же быстро — оба не желали тратить на это ни единой лишней минуты. Его бесформенная мантия вскоре присоединилась к пепельной форме на глянцевом полу. И только когда худое тело Хакса всей своей белизной высветилось на фоне темной постели — Кайло тяжело навалился сверху, хищно накрыв собой. Руки генерала тут же взметнулись к его обнаженным плечам — болезненно сжимая, до видимых следов впиваясь короткими ногтями. Рыжие, почти прозрачные ресницы Хакса дрогнули, а потом на пару секунд опустились. До слуха с его изогнутого рта донесся задушенный полустон. Кайло наблюдал, как тот остро переживал момент своей уязвимости — и чувствовал, что этот вид затрагивал в нем нечто, скрытое глубоко внутри. В груди затрепетало волнение. Они не говорили, не озвучивали — ни желаний, ни возражений. Они будто знали, как было надо — и это чувство держало их на плаву. В моменты их близости терялись те три года соперничества, что они разделяли. Терялось засевшее во взгляде презрение и превосходство, терялись скрытые злорадные усмешки, терялись все намерения подставить, приструнить, напомнить расстановку сил. Терялась навязанная ненависть, что ядом отравляла кровь. Каким-то образом, за закрытыми дверями кают они становились теми, кем не могли быть снаружи. И в этот раз все было так же сладко. Каждый раз, когда он овладевал Хаксом, это казалось самым важным в мире — так сокровенно, так интимно, что даже узнай он, как в этот миг галактика рассыпается в прах, он не остановился бы. Нет, Кайло продолжил бы, как сейчас, плавные и пластичные движения бедер, от которых мужчина под ним, кратко вздрагивая, и не думал прятать хриплые стоны. Он не прекратил бы судорожно осыпать смазанными поцелуями линию острой ключицы и грань изящной шеи, не прекратил бы и сам приглушенно, будто задыхаясь, стонать. Не остановился бы в созерцании — того, как Хакс изредка жмурился на особо точных и сильных толчках, как беспомощно и беззвучно распахивался его рот или как его худое тело изгибалось под чередой прикосновений, льнуло ближе, стараясь всей своей поверхностью прижаться к телу чужому. Каждое прикосновение было похоже на пламя — и оно только разгоралось с каждым мигом все неистовее. Почти болезненно, слишком. Рен с легкостью забывал о времени. Порой его это даже пугало. Вновь и вновь окунаясь в это безумное помешательство, он позволял себе расслабиться, отпустить все лишнее. А льющиеся ему в уши сладкой патокой краткие вздохи Хакса лишь подстегивали забыть о том, что сейчас было не важно. Сейчас имели важность лишь ощущения, чувства. Эти минуты принадлежали другой его жизни. Не той, из которой он выбирался на пару часов страсти и еще несколько часов сна. Но вскоре к ней придется вернуться. — Рен, Рен… — порывисто заходился отрывками слов Хакс. И оба понимали, что еще минута, две — и они, изможденные, покрытые пленкой пота, упадут вместе на смятую постель. Так же поняли и сейчас. Кайло, уже чувствуя нарастающее в бедрах собственное освобождение, последним из движений захватывает губы Хакса в поцелуй, почти на периферии сознания понимая, что тот отвечает. Слабо, устало, но с былой страстью. Поцелуй заглушал последние доносящиеся из горла звуки — и любые откровения, которые могли неосторожно соскользнуть с языка. Так было легче. По крайней мере, Кайло до сих пор считал, что им нечего сказать друг другу. Уже чуть позже, когда утихло вожделение и догорал последний пыл, они лежат рядом, и воцарившаяся тишина не кажется гнетущей. Она сытая и спокойная под стать им. Пока Рен безмятежно размышлял о предстоящих часах, генерал нервно завозился рядом, трепыхаясь в слегка запутавшемся покрывале. Кайло приподнял голову и взглянул на него почти с любопытством — должно быть, безмолвный вопрос так и читался в его глазах. Потому что Хакс внезапно заговорил: — Я почти горю, — возмущенно отозвался он, стараясь отбросить от себя подальше как можно больше ткани. — Ты слишком горячий. — Ты говоришь это не в первый раз, — с ноткой веселья ответил Кайло. Любое озвученное генералом недовольство привычно забавляло. А наблюдать за его покрасневшими то ли от тепла, то ли от тщетных стараний щеками было несомненно приятно. Так же приятно, как и видеть эту беспокойную, сопровождающуюся ворчанием суету. — Я не удивлюсь, если ты родом с Мустафара, Рен. — Вы знаете, это не влияет на температуру жителей, — сухо вставил он. — Начинаю сомневаться в этом, — почти недовольно пробормотал Хакс. Кайло довольно вздохнул. Он не помнил, чтобы они и раньше тратили свое время вот так — расслабленно валяясь на кровати и едва скрывая наготу в волнах мерцающей темной ткани. Иногда они оба принимали душ, иногда — нет. Сегодня явно был второй случай. Обыденным была подготовка Хакса ко сну, включающая поход в освежитель и очередную настройку климат-контроля. Но разговоры были чем-то новым, пусть раньше они и перекидывались парой фраз, когда успевали отдышаться. Пальцы Хакса подцепили пару черных локонов, играясь, будто с забавным зверьком. Все его движения источали лень и беззаботность. — Порой мне кажется, что я жду окончания смен только ради этого, — прошептал он, по-прежнему медленно перебирая мягкие пряди. Рен замер. Тело в один миг похолодело как снаружи, так и внутри, когда тихая фраза, оглушившая подобно выстрелу бластера, прозвучала и сковала напряжением все мышцы. Мысли разбежались, оставив голову пустой и тяжелой, а конечности — ватными. Только в груди чувствовалась движение, учащенным ритмом ударов еще пытаясь вывести из поглотившего его оцепенения. Кайло слегка обернулся, чтобы взглянуть генералу в лицо — и удивился прочно сидевшему на нем выражению томной задумчивости. Почти мечтательности, которая могла быть выдана за отрешенность. Не ужас и не осознание, которых он так ожидал. На какую-то долю секунды он поверил, что ему послышалось. — Тогда бы ты звал меня каждый день, — осторожно сказал Кайло. Хакс как-то печально фыркнул, убрав ладонь с его растрепанных волос. — Иногда я совсем остаюсь без сил, даже для этого, — ответил он, а потом добавил: — Сегодня мне просто повезло. Спустя пару секунд он добавил, выглядя до смешного уныло: — Мне все чаще кажется, что я окружен одними идиотами. — Тогда я поспешу убраться из твоего окружения, — внезапно произнес Рен, сдерживая зарождающийся смех. Жалующийся ему на работу генерал — действительно ли он еще не спит? — О, нет, — шутливо откликнулся Хакс. — Ты неплох в своем деле. Остальным стоило бы у тебя поучиться. Слова вышли игриво, лукаво — так, что заставляли задуматься, что же он все-таки имел в виду. Редкие миссии, успехи в обучении и подчинении Силы или… …то, ради чего они здесь встречались. Кайло беспомощно уставился в освещенный потолок, пока этот ласковый тон шлейфом ложился ему на грудь. Сказанное шепотом откровение до сих пор камнем давило на плечи. Звезды, этот вечер вознамерился убить его. Он сел, встревоженный своими догадками, и беспокойно повел плечами. Сразу же, будто предсказав его действия, за ним вновь послышалось тревожное копошение — и прежде, чем он окончательно встал с кровати, его запястье импульсивно и резко обхватили чужие пальцы. — Нет, — отчаяние в голосе Хакса жгло спину. — Останься. — Лишь воспользуюсь твоим освежителем, — успокоил он, искренне поражаясь своему невозмутимому тону. — Я не уйду, ложись обратно. Он старался замедлить шаг, чтобы это не выглядело, как бегство, но уже у самой двери понял, что это выглядело еще хуже — ему казалось, что он напоминал бегущего с поля боя труса. И несколько минут спустя, замерев у зеркала и вглядываясь в собственное отражение — горящие краской щеки, осоловелый взгляд, искусанные губы — Кайло спрашивает сам у себя, погребенный под неясным, внушающим страх чувством. Когда это все успело зайти так далеко?

***

Эта ночь могла бы не отличаться от других: все тот же горячий кокон из одного единственного одеяла, в который они оба едва умудрились влезть, все та же каюта и все тот же вид на редкие звезды, что пристально наблюдали за ними через обзорный экран. Она все так же была с ощущением щекочущих лицо рыжих волос, куда Кайло, медленно засыпая, уткнулся носом. Их ноги привычно были сплетены, как случалось каждый раз, когда они боролись за нагретое место. Голова Хакса вновь незаметно съехала с подушки, теперь почти покоясь у Рена на груди. Сознание Кайло уже уплывало в грядущий сон — медленно, но неумолимо. Его мягко окутывал запах Хакса, сплетенный с угасающим запахом забытой на время похоти — стандартное мыло, нечто тонкое, неопределенное, и одинокая капля пота, выступившая на рыжем виске. Этот запах был еще одной из незатейливых причин, которые с каждой последующей ночью побеждали его бессонницу — и если Рен раньше и не думал, что сумеет с легкостью заснуть с кем-то рядом, то сейчас почти мог в это поверить. Эта ночь не должна была выделяться из череды точно таких же. Она была обязана быть ничем не примечательной, обычной. Но она стала той, что сумела все изменить. И Кайло, еще до сих пор бодрствующий, застывает подобно изваянию, когда слышит едва слышный шепот. — Не оставляй меня. Просачиваясь сквозь непроглядную тьму и тишину, голос разбивает собою вдребезги весь покой. Неотступная и тягостная фраза в одночасье вырывает из лап липнущего к редким мыслям сна, уже было готового утянуть в свой плен — Кайло не вздрагивает только чудом, оставаясь широко раскрытыми глазами смотреть в зияющую перед ним пустоту. А в это время голос продолжал, источая лишь безысходность и боль: — Прошу, останься, останься со мной, — словно самому себе шептал Хакс. — Обещай, что не бросишь меня. Спал ли Хакс — и это лишь вырванные из его сновидений слова? Или это именно он сошел с ума — и этот голос не что иное, как проделки Силы? Разум Рена окончательно превращается в бесформенное месиво из вопросов и домыслов. Первым его импульсом было сорваться с кровати, словно она охвачена огнем, вторым — то же самое, пусть и не с таким рвением. А третьим — остаться и выслушать все, что срывалось с губ генерала. — Обещай, что останешься рядом. Это было больно. В груди остро кольнуло, а потом сердце, уже уставшее так часто срываться в бешеный галоп, ухнуло куда-то вниз. Он даже не знал, был ли Хакс в сознании: он страшился дотронуться до его сознания Силой, боясь выдать себя и предпочитая притворяться спящим, но и сам генерал никак не выдавал себя — лежал все так же неподвижно, а его прерываемое речью равномерное дыхание ничем не помогло. Рен прикусил нижнюю губу, впиваясь в нее зубами до привкуса медной крови в рту. Он уже успел пожалеть, что не заснул раньше — теперь он наверняка и вовсе не сможет заснуть. Потому что глухие откровения стаей оголодавших лот-волков набросились на его рассудок, беспощадно терзая до самого утра, в то время как худое тело генерала по-прежнему лежало в кольце его рук. Хакс умолк, сказав эти пару фраз, но все же не двинулся с места, позволяя лишь догадываться, говорил ли он во сне. Это все могло быть пробравшимися в сновидения мечтами. Просто плодом воображения, заставляющим усомниться в реальности происходящего. А может, Хакс разделял те самые зарождающие чувства, что зрели в Кайло еще задолго до этой ночи. И последнее, как бы небрежно оно не было сказано в собственной голове, действительно пугало. Наконец-то настал тот момент, когда уже невозможно было все отрицать. Но в данный момент Рен был прав только в одном: он так и не смог заснуть до самого утра.

***

Консоль управления нахально будит звонким сигналом. К этому невозможно будет привыкнуть и спустя сотню ночей, но сейчас Кайло почти не замечает этот ввинчивающийся в черепную коробку назойливый звук. Все его внимание занимает проснувшийся Хакс, упорно выбирающийся из цепких объятий. И пока освещение продолжало быть на нуле, Рен не видит, но прекрасно может вспомнить, как выглядит генерал в первые мгновения после сна: чуть раскрасневшийся, сонно моргающий, с едва ли растрепанными волосами, возможно, лишь с съехавшим в другую сторону прежде четким пробором. И когда Хакс с большей, чем обычно, силой бьет по консоли раскрытой ладонью, в воцарившейся на краткий момент тишине Рен решает заговорить: — Как ты спал? — и это звучит так же глупо, как он себе и представлял. — Могло быть лучше, — слегка раздраженно отзывается Хакс. Что ж, стоило перестать удивляться его утреннему нраву. Кайло надеется, что генерал не услышит его тяжелый, практически мученический вздох, что против воли вырвался после этих слов. В какой-то момент он сумел признаться себе, что ждет еще одного сладкого откровения, что вырвется из этого дерзкого рта. Ждет, что генерал сделает хоть что-то, что говорило бы об этой ночи, что напомнило бы о тихом шепоте, в один миг заставившем посмотреть на Хакса совершенно другими глазами. Разочарование оказалось горьким на вкус. Несмотря на насыщенную ночь, утро осталось прежним. Это радовало в той же степени, в которой и удручало.

***

— Мне нравится этот шрам, — прошептал Хакс, прослеживая отметину кончиком пальца до самой ключицы. — Он добавил твоему лицу каплю суровости. Видят звезды, она была необходима. Кайло только вздернул голову, позволяя мягким прикосновениям забраться дальше. Он уже не удивлялся сказанным шепотом откровениям — генерал по вечерам, насытившись, нередко позволял себе озвучивать собственные мысли. Вот таким — спокойным, ласкающим неровные края его отметин — Хакс замирал рядом с ним все чаще. Он мог лежать, слегка приподнявшись на локтях, нависать над ним, смотря сверху вниз — и оглаживать его шрамы. Ту ломкую линию, словно разделившую лицо на две неровные части, тот округлый след, так четко выделяющийся на левом плече, ту грубую отметину на боку, до сих пор похожую на рваную рану. И еще десятки других шрамов, разбросанных по его телу. Хакс словно вознамерился найти их всех. И прикасаться к ним так осторожно, как только могли его тонкие пальцы. Его взгляд, таящий в себе искру любопытства, был особенно очарователен. Безмолвные вопросы об этих самых шрамах так и витали между ними, но все-таки не были озвучены. — Если ты и дальше собирался запугивать всех вокруг, он был как нельзя кстати, — продолжал Хакс, а потом, в одно мгновение вдруг оттаяв, добавил ласковым и тихим, граничащим с шепотом голосом: — Но ты стал с ним еще красивее. Разве такое возможно? Восхваления и лесть стали подозрительно частыми гостями в этой комнате. Но думать об этом совершенно не хотелось — хотелось лишь беззаботно греться в лучах внимания. Рен, с охотой слушая комплименты, внезапно и неожиданно для самого себя поддался странному порыву — осторожно взял в руку его аккуратную кисть, неспешно бродящую вдоль шрама, и прижался губами к костяшкам, с таким же удовольствием слушая рядом с собой тихий вздох. Когда он и сам заговорил, почти не отрываясь от теплой кожи, слова вышли приглушенно, но в то же время для тишины спальни оказались слишком громки: — Мне далеко до твоей красоты. И старался не задумываться, как звучит его собственный комплимент.

***

— Я мог бы провести так вечность, — сонно шепчет Хакс, подтягивая одеяло к себе за край. Как и прежде, его шепот полон неподдельной искренности. Кайло рад, что в этот раз генерал засыпает к нему спиной. А иначе он бы и не знал, что тогда генерал сумеет разглядеть в полутьме в его глазах, в его лице — может, нежность, пугающую только одним своим присутствием, или, возможно, тот же мерцающий в его взгляде бархат, так часто выдающий себя блеском в глазах самого Хакса. Кайло придвигается ближе, вплотную прижимаясь грудью к его оголенной под покровом одеяла спине. Его рука хитрой змеей скользит по изгибу талии и дальше, к дрогнувшему животу — и так, перебросившись через чужое тело, обвивая полукольцом, замирает. Словно и не хватало всей прижатой друг к другу кожи, всей силы объятий. — Мне кажется, я тоже, — на грани слышимости говорит он. Спящий Хакс не удостаивает его ответом.

***

Если Рен думал, что все закончится на этой веренице красноречивых ночей, он ошибся. Крифф, как же он ошибался. Все, что так долго было неизменным, поменялось. С каждой их совместной ночью генерал становился все более уступчивым. Благосклонным, почти добродушным. Его жалящий взгляд все дольше оставался испепеляюще-страстным — и бледно-зеленая радужка, ранее холодная и острая, казалось, даже насыщалась цветом. Их обходительные невинные перепалки случались все чаще. Хакс мог начать разговор — и продолжать его до самого позднего часа, когда они будут вынуждены лечь спать. Но даже тогда, неестественно спокойно укладывая свою голову Рену на грудь, он мог не остановиться — нет, он продолжал, пока голос не станет вялым, пока он не будет моргать заторможено, сонно. Генерал оказался отличным собеседником. Их разговоры превращались в жаркие дискуссии и споры, но не в те дикие окрики и злобно шипящие друг другу аргументы, которые в пылу ссор были никому не нужны. Теперь они действительно могли выслушать то, что им говорили — и кропотливо учились слушать. Несколько их небрежно брошенных фраз могли стать жадным обсуждением, неутолимо рассматривающих любую тему, а в другой раз — могли повиснуть в воздухе, чтобы в уютной, какой-то даже задумчивой тишине незаметно раствориться. Их близость становилась еще пленительнее. Уже не хватало той короткой прелюдии, что была раньше — нет, теперь они могли целоваться до судорожно сбитого дыхания, до того момента, пока не распухнут и не заболят влажные от слюны губы. Они могли продолжать целоваться до той неоспоримой волны возбуждения, что настойчиво бы вынуждала их начать срывать с горящего тела одежду — и только тогда позволяли себе оставить чужие губы в покое. Уже всего было слишком — касаний, звуков, ощущений. Исчезла та робость, изредка поднимающая свою уродливую голову — и теперь их изучающие прикосновения стали искусны, умело зная каждое чувствительное место. Исчезли те неуверенные, испуганные взгляды, иногда мелькающие на их лицах — и теперь их заменила стальная решимость. Кайло все чаще замечал, что даже темп его срывался — до сводящей бедра мелкой дрожи, до беспорядочных, коротких рывков или до протяжных и длинных движений. Он замирал, зачем-то пристально вглядываясь в глаза напротив, а его колоннами упершиеся в кровать руки, застыв у белых плеч, ловили лежащего под ним Хакса в плен — и тот, сорванно дыша, смотрел в ответ. Не стараясь замедлить или, наоборот, ускорить, а просто оставаясь пылать под безошибочно чарующим взглядом темных глаз, томно глядящих на него сверху. И Рен чувствовал, что в эти секунды они отдавали друг другу столько же, сколько и принимали сами. Теперь это все было так явно, что не заметить становилось невозможным. Их отношения куда-то стремились, мчались с пугающей для Кайло скоростью, но если он и принял это, с ужасом ожидая переломного момента, то Хакс продолжал истязать их обоих. Тем, как холоден был по утрам. И шепотом, который был чистой горечью. — Не оставляй меня. Обещай, что не оставишь. Ночь за ночью, то в самом начале, то в середине цикла сна. Хакс шептал это как мантру, давно прилипшую к языку, как единственное сочетание слов, что он еще умудрялся вспомнить — и эти слова точно так же упрямо оставались у Кайло в голове. Теперь он не спал в эти ночи. Он неподвижно и безмолвно лежал — и слушал. Теперь Рен был уверен, что Хакс не спал. Все-таки осмелев, он проник в чужие мысли как можно незаметнее, и там, за тонкой в тот момент ментальной преградой, нашел скрытое бушующее море. Оно оказалось столь беспокойным, что лишило Рена любых сомнений, еще касавшихся бодрствования этого разума: генерал не спал, а это означало ту единственную истину, которая только и могла быть — осознание и принятие всех сказанных во тьме слов. — Не бросай меня. Это было самой настоящей пыткой. Наподобие тех, что длятся целыми днями, пока не измотают до невнятных просьб о пощаде. Но Кайло мучил не недостаток сна — тех нескольких жалких часов, после которых он, словно прогнанный пес, вновь возвращался в свою каюту. Нет, он мучил себя сам. Потому что после каждой сказанной генералом фразы он молчал, хотя в этот момент больше всего хотел ответить. — Останься со мной. Фразы не менялись, неся единый смысл. Все те же интонации, та же громкость на уровне тихого шепота, те же чувства, запертые в паре слов. Одно и то же время, расколотое на небольшие промежутки. Кайло понял, что неожиданно забыл, когда в последний раз медитация возвращала ему былое спокойствие, а ведь раньше, много дней тому назад, после нее он мог открыть глаза и почувствовать себя другим человеком — бесстрастным, хладнокровным. Тем, кто ни за что не сорвется на крик или не подастся всплеску безрассудной ярости. Он осознал, что тренировочные дроиды после симуляции его боев превращались в ничто, в искрящиеся бесформенные массы, и не важно, держал ли он в руках световой меч — его движения становились еще грубее, еще мощнее. Он начинал терять себя: перед глазами неизменно четко оставался генерал — не тот, что выкрикивал приказы, а тихо и с отчаянием шепчущий в спальне, в туманной голове же оставались мельтешащие мысли об их встречах. А тело в это время будто двигалось само по себе, выплескивая в стенах обучающего зала все, что было внутри — боль, разочарование, желание. Его потребность еще недавно, казалось, заключалась лишь в обоюдной близости, быстрой разрядке, о которой на следующий день можно было с легкостью забыть. Но теперь, спустя часы самобичевания, Кайло признал, что за ней было намного большее, чем он мог предположить — стремление уберечь, защитить, узнать о каждой черте этой многогранной личности, угодить любым прихотям и запросам. Звезды, он был влюблен. Сейчас, в темноте притягивая уже спящего — без сомнений — Хакса ближе, будто в прострации прижимаясь губами к рыжему, слегка взмокшему затылку, Рен проговаривает это без страха. Затапливающее при этом облегчение напоминает упавшее с плеч бремя. Он был готов встретиться с отрицанием Хакса один на один.

***

— Сколько еще ты собираешься убегать? Резкий вопрос вдруг повис между ними, оставшись третьим присутствующим и пронзив тяжелый покров неопределенности. Кайло почувствовал, каким сухим в одно мгновение стало горло, и встревоженно сглотнул вязкую слюну, когда озвучил решающую фразу. Мельком он взглянул на только что звонко сигналившую консоль — оставался час до начала смены. Достаточно для всего, что он хотел сказать. Единственная проблема до сих пор заключалась лишь в Хаксе. И его желании слушать. Тот застыл на краю кровати, когда голос Кайло настиг его: тусклый свет освещал узкий разворот сгорбленных плеч, видимый путь из хрупких позвонков и выпирающие, чересчур острые лопатки. Худые бедра еще продолжали утопать в темном одеяле, которое ни один из них не успел с себя убрать. Хакс так и замер, прерванный в движении, и этот сдерживаемый порыв так и читался в напряженном теле. Или, быть может, это была реакция на слова. — Что ты имеешь в виду? — колеблясь, спросил Хакс, а потом обернулся, явив неуверенный, взволнованный взгляд. — Ты лучше меня знаешь, что я имею в виду. Кайло и сам пришел в движение, наконец-то ожив после стольких часов скованной позы — приподнялся на кровати и, подтянув к себе ноги, сел, упершись рукой в окончательно смятую подушку. Встрепанные волосы легкой щекоткой прошлись по скошенной линии плеч. Ладони почти зудели от желания прикоснуться к генералу: он так и представлял, как преодолеет это ничтожно малое расстояние между ними, скользнет по бледной кожи — скул, шеи, груди — и согреет ее, как мог только он. Но застывший перед ним Хакс сейчас не был похож на самого себя. Озадаченный и полный волнения, он выглядел близким к панике. — Ближе к сути, Рен, — бросил он. — У меня нет столько… — У тебя достаточно времени, Хакс. Кайло придвинулся ближе, почти незаметно для самого себя. — И его всегда было достаточно, — добавил он. — Для чего? — прищурился Хакс. — Я не намерен тратить это на бессвязные двусмысленности, сколько бы у меня его не было. Рен сжал зубы, пытаясь укротить вспыхнувшее в груди смятение. — Я думаю, ты догадываешься, о чем я хочу сказать, — неторопливо начал он, и вырвавшиеся слова все больше напоминали ему бред душевнобольного. — Ты так долго притворялся, что ничего не чувствуешь… На какое-то мгновение Хакс выглядел сбитым с толку, а потом по его щекам неравномерно начала расползаться краска, захватывая с каждой секундой все больше бледной кожи. Редкое зрелище. — Я и сам не полагал, что когда-нибудь буду говорить об этом. Но я хотел бы наконец-то разобраться, что с нами происходит. — С нами? — тихо переспросил генерал, а потом выдавил из себя подобие горькой усмешки. — Мне казалось, тебя устраивало наше соглашение. — Меня устраивало все. И сейчас устраивает, — ответил Рен, стараясь выровнять дыхание. — Но все зашло дальше, чем я думал. Спустя долю секунды он почувствовал себя в ловушке, в которую сам себя и загнал, но это было даже лучше, чем он мог представить. Потому что вся недосказанность до этого ощущалась как капкан, захлопнувшийся на нем так неожиданно — если точнее, захлопнувшийся в одну из ночей. Сейчас же он пытался вырваться из этих тисков. — Я хотел бы стать больше, чем просто партнером на ночь, — начал Кайло, пробуя слова на вкус. — Хотел бы узнать тебя ближе, завоевать твое доверие. Попытаться… На последнем слове его голос почти дрогнул. — Попытаться создать отношения. — Отношения? — скупо повторил Хакс, а потом окинул его пренебрежительным взглядом. — С каких пор появилась эта сентиментальность, Рен? — Она появилась у тебя раньше. И после этой фразы Кайло невольно затопила уверенность — неожиданно и слишком резко. Но голос, вопреки всей яркости эмоций, стал еще тише, когда он продолжил, а слова выходили грубыми обрывками всех тех бесхитростных речей, что он уже представлял раньше у себя в голове: — Я устал быть никем для тебя. Ты можешь вечером смеяться у меня на плече, а утром я становлюсь пустым местом. Я успел выучить все твои стоны, но утром не удостаиваюсь даже пары лишних взглядов и фраз. Ты позволяешь засыпать рядом с собой, но потом делаешь вид, что меня и не было рядом с тобой всю ночь. Хакс судорожно выдохнул под его взглядом, в широко раскрытых глазах отображалась обреченность. — Ты сам видел, что мы можем быть кем-то больше, — Кайло сглотнул, когда снова ощутимо засаднило пересохшее горло. — Нет никого, кто знал бы тебя лучше. И никого, кто знал бы меня. Ты единственный, с кем я позволял себе так много, с кем я был так открыт. Разве ты не видишь? — Хватит, — генерал внезапно отпрянул и быстрее, чем Кайло успел что-либо сделать, соскользнул с края матраса и встал на ноги, выдавая дрожь подрагиванием узких плеч. — Хватит этой чепухи. — Хакс… — Я сказал — довольно! Крик заставил Рена вздрогнуть, импульсивно дернуться назад — и отрезвил, ледяной водой окатив горящее в груди пламя. Вскочивший с кровати Хакс напоминал кого угодно, но не себя прежнего: раскрасневшийся, гневно раздувающий ноздри, с немигающим взглядом, в котором горит та же багряная ярость, которой был пропитан его высокий голос. И в то же время, даже с этой пылкостью он будто сжимался в комок, пытался выглядеть меньше, чем есть — удивительно для человека, до этого делавшего все, чтобы казаться больше. Но Кайло не позволил себе жалеть о сказанном. Быть может, он задел нечто скрытое за невозмутимой маской, что-то хрупкое и бесконечно далеко заброшенное — врезавшиеся оковы старых устоев, некая мысль, которую все пытаешься забыть, отвергнуть, но которая продолжает изредка всплывать наружу, звучать набатом чужими голосами. Голову Кайло за эту секунду — за эти мгновения, что они молча смотрели друг на друга, а крик до сих пор звенел в ушах — наполнили всевозможные догадки. Он вновь взглянул на Хакса, и вместе со всем страхом, гневом, опасением, что с такой легкостью читались в глазах и застывшей позе, наконец-то увидел что-то другое. Нерешительность, неверие. Думал ли Хакс, что это просто его жестокая шутка? Нет, здесь было что-то еще. Должно было быть. — На сегодня достаточно, Рен, — прохрипел Хакс. — Ты сказал, что хотел. Он нелепо и зажато мотнул вытянутой рукой по направлению к выходу из спальни. — Уходи. — Снова выгоняешь меня? — желчь проникла и в голос Кайло, отравив еще недавно ласковый тон. — Не забывай, что ты по-прежнему в моей каюте, — неожиданно грубо отрезал Хакс. Его лицо в один миг преобразилось, явив все краски гнева. — Я всегда помнил, где нахожусь, — процедил Рен. — И в чьей постели я сплю. — Не заставляй меня повторять. Крифф, с него хватит. Упрямство этого человека стоило не одну тысячу кредитов. Он точно так же быстро вскочил с пружинящего матраса, не скрывая поглотившую его вспышку ярости, и уже старался не смотреть на стоящего по другую сторону кровати Хакса — сейчас это был не тот мягкий мужчина, с которым он пробыл столько часов. И даже не тот властный офицер, что мог вогнать в страх подчиненных лишь одним расчетливым, холодным взглядом. Кайло принялся одеваться, всем видом пытаясь источать отрешенность, но даже спиной чувствовал, как в нем упорно прожигали дыру два бледно-зеленых глаза — и только когда он, второпях, пригладил складки только надетой мантии, атмосфера момента была мгновенно и грубо прервана. Проходя мимо его застывшей фигуры, Кайло чувствует, как внутри решимость лишь нарастает — кипящая и яркая, вот-вот готовая выплеснуться за границы сознания. Если Хакс думал, что вот так просто он избежит всего, он явно ошибался.

***

Сколько дней он не выходил из своих апартаментов? Кайло не знает. Он знает лишь о разъедающих его мыслях, что в последнее время стали чересчур громогласны, и о том, как сильно он боялся не услышать очередной писк датапада. В последнем он не сомневался — генерал ни за что не переступит через собственную гордость. А также через стыд и позор — или что он мог сейчас испытывать, когда воспоминания о смущающем разговоре еще были так свежи в его памяти. Ответом от Хакса была лишь тишина. От Рена в это же время — ощущение назревающего конфликта, грозно нависшее над их головами. Он знал расписание Хакса. Словить его, загнать в угол было бы так легко — стоило только появиться на командном мостике, застать в безлюдном коридоре. Ему было бы некуда бежать — не под любопытными взглядами офицеров или же минуя преградившие путь дюрасталевые стены. Это как раз то, над чем генерал был не властен. И мысль об этом была невозможно притягательна. Но только представив, как паника вновь нахлынет на генерала сбивающим с ног ударом, как он загнанным или же хладным взглядом окинет его нависшую над собой тень, как будет готов отбиваться, отмахиваться… Кайло откинул этот замысел. Как и многие другие. И стоило признать, он много думал о генерале. Как только выбирался из-за плотной занавесы беспокойных медитаций либо перед сном, чувствуя эфемерное присутствие лежащего рядом тела. Смотрел на утопающую в темноте серость стен — и ворошил в голове каждый их совместный час. Изнурительно, мучительно. Его дни слились в бесконечную череду из тяжелого пробуждения, короткого приема пищи и такого же недолгого посещения освежителя. Все остальное время занимали горчащие на языке сплетенные воедино мысли. И в эти несколько корабельных одиноких ночей ему смутно казалось, что он слышал тот горький шепот, не дающий заснуть. Шепот, умоляющий его остаться. Взывающий быть рядом, не покидать его. А потом поверх этих слов накладывался полный негодования голос, отрицающий любое проявление чувств — противоречие, которое было достойно того, чтобы его изобличить. Хакс продолжал противоречить самому себе. Но ответ на это, как оказалось, все время был рядом. Ответ, что на самом деле был заключен в вопросах. Как много раз за свою жизнь Хакс полагался лишь на себя одного? Сколько лет он считал, что ничего в этом мире не заслуживает внимания и сил кроме амбиций? Как много ему говорили о целях и величии, заставляя забыть обо всем остальном? Насколько сильна в Хаксе была вера, что он не заслуживает любви и не достоин даже малейшего ее проявления? Теперь все стало на свои места. Отчаяние в этом тихом, стыдливом голосе — что из страха быть кем угодно услышанным срывался на шепот — было лишь следствием. Кайло видел это с пугающей ясностью. Суровое, полное запретов воспитание, влияние тирана-отца, годы хитрой и жестокой борьбы за власть и вечная готовность к тому, что ударят в спину — все это сделало из Хакса того, кем он сейчас и являлся. Человека, умевшего любить, но не привыкшего к этому чувству в ответ. И запрещающего, как бы это не было глупо, любые послабления себе — в том числе и теплые отношения с тем, от кого можно было не ожидать предательства. С кем можно было просыпаться, не боясь быть убитым во сне и с кем с такой же легкостью можно было заснуть, не мучая себя сомнениями. Потому как звание Хакса вместе с привилегиями наделяло и уязвимостью: на каждую унцию уважения к его персоне будет столько же зависти, что запросто переродится в ненависть. Подобные ему люди могут быть лишь с самим собой. И как только он это понял, стало легче. Истина оказалось горькой, но она оправдывала все. Да, теперь было на своих местах. После этого в какой-то момент Кайло все же выбрался из серых стен, смотреть на которые уже больше не было сил. На пятый это случилось день или на четвертый — он не знал. Может, тогда он решил наведаться в тренировочный зал или же в кишащую людьми офицерскую столовую. А может, он хотел лишь неспешно пройтись вдоль палубы, не отходя от своей каюты дальше, чем на сотню шагов. Он не знал и этого. Потому что спустя несколько минут он стоял перед знакомой матово-серой дверью, в замешательстве гадая о том, как перед ней очутился. — Крифф, — бросил он тогда привычно. Как оказалось, Хакс игнорировал даже многочисленные запросы на доступ, оставаясь после смен надежно спрятанным в своей каюте. Стоять перед его дверью, переминаясь с ноги на ногу, вновь и вновь запрашивать разрешение на вход — было, как он помнил, унизительным испытанием. Он и не думал, что генерал когда-нибудь предпочтет прятаться, подобно какому-то мелкому лейтенанту, что боялся строгого выговора. Им следовало бы только поговорить, но Хакс, которому настолько претила мысль об эмоциональной близости, избегал его, словно смертельного выстрела. Терпение лопнуло как мыльный пузырь. Видят звезды, он этого не хотел, но сейчас это было единственным, что оставалось.

***

Его план был даже немного смешон. Кайло задумчиво прокрутил в ладони световой меч, взвесил по привычке, а после легко взмахнул, чтобы просто услышать тихое и приятное для слуха потрескивание алого лезвия. В воздухе привычно пахло паленным. Его совершенно не тревожил тот факт, что приборные панели за его спиной характерно искрят, испещренные рубленными ударами, что черно-серые стены радиационной рубки так же безыскусно и грубо изрезаны, покрытые его нанесенными в ярости следами. Вероятно, что-то может взорваться, но и это не становится причиной для тревоги. Рен стоял, опершись бедрами о уцелевший чудом край панели, и ждал, играясь с зажатым в руке мечом. Он был уверен, что уничтожение очередной части корабля должно было сработать — раньше, еще до их связи, после каждого такого случая генерал непременно наведывался к нему с воспитательной лекцией. Его уже наверняка оповестили о неисправности. Еще десять минут назад Кайло несся по безлюдному коридору, чувствуя легкую и приятную тяжесть покачивающегося на поясе светового меча, а потом завернул в первую попавшуюся комнату, окидывая безумным взглядом ее содержимое. Гнев, вызванный и им самим, и детскими, глупыми прятками Хакса, был как нельзя кстати — он питал тело, Силу. И только добавлял ему еще большую уверенность в своих действиях. После его грозного рева, в котором он выплюнул приказ убраться долой с глаз, несколько техников, чуть не вскрикнув от страха, немедленно выбежали из рубки, еще несколько секунд разбавляя звуком своего торопливого бега потревоженную, зыбкую тишину. А потом — был чистый хаос. Он активировал меч одним небрежным касанием, с удовольствием глядя на нетронутые и незапятнанные панели, по которым еще мгновения назад ловко бегали пальцы офицеров, и сделал первый взмах. Кайло крушил все, что видел — необузданно, дико, все крепче сжимая рукоять. Каждое движение оставляло горящие кроваво-красным отметины, стремительно тускнеющие еще до того, как появлялись следующие — и лишь спустя, казалось, минуту, уже не оставалось того, что не было повреждено бы трепещущим лезвием. Он всегда находил в разрушении покой. И этот раз, даже и скрывая за собой нехитрый план привлечения внимания, не был исключением. Кайло разрушил бы так не одну комнату, если потребуется. Но, как оказалось, хватило всего одной — генерал все же не стерпел очередного посягательства на имущество Первого ордена. Уже вскоре он услышал гулкую, размеренную поступь, которую мог узнать из сотни других. Он поднимает голову как раз в тот момент, когда разъяренный генерал появляется на пороге — и вглядывается в пестреющий зеленым взгляд, что мазнул по его лицу, будто выискивая любые зачатки вины. Нет, вина — последнее, что он испытывает. Его лицо при этом оставалось бесстрастным, хотя долгожданная встреча отозвалась холодной дрожью вдоль спины. Радость по поводу своей способности держать лицо была умело упрятана. — Я пришлю тебе счет, — наконец-то сказал Хакс. Рен пожал плечами, вызвав у генерала еще одну волну раздражения. — Ты знаешь, я не сделал бы это, если бы не твои глупые прятки. Генерал возмущенно нахмурил лоб, а потом поморщился, как и каждый раз, когда неугодные слова резали слух. — Вновь виноваты все, кроме тебя, — вместо этого фыркнул Хакс. — Как это похоже на тебя. — Не думал, что когда-нибудь увижу это, — продолжил Рен, скрестив руки на груди. — Генерал, так настойчиво прячущийся от разговоров о чувствах у себя в каюте… Он криво усмехнулся, совсем не весело, как из всех сил пытался изобразить: — Поистине забавное зрелище. Скулы Хакса под его пристальным взглядом вновь покрылись румянцем. Казалось, вкупе с этим он на пару секунд потерял способность говорить. — Это не твое дело, — выдавил он, снова направив глаза на искореженные панели. — Больше нет. Хватит об этом. — Крифф, это мое дело, — вспыльчиво возразил Кайло, уже не зная, как вернуть себе то показательное безразличие, как утихомирить ледяной, сковывающий мысли гнев. — И было моим с самого начала. Но для тебя было легче просто выкинуть меня, чем дать мне хоть какое-то объяснение. — Почему ты решил, что имеешь право что-либо требовать? У нас не было обещаний и, тем более, обязательств. Но ты по-прежнему считаешь своим долгом завести разговор о том, что ты считаешь важным. Он раздраженно выдохнул: — Довольно, Рен. — Ты мог не приходить, все обошлось бы без разговоров, — вновь пожал плечами Кайло. — Уверен, ты мог прислать мне счет и без устных нареканий. — Ты просто невыносим, — обронил Хакс. — И тебе это нравилось. Кайло восхищенно уставился на еще сильнее разгорающуюся на его острых скулах краску. Генерал, когда не цедил что-либо сквозь зубы ему в лицо, смотрел куда угодно, но только не на него — и даже сейчас, только угасло между ними последнее слово, он отвел взгляд. Красочный стыд, переплетенный с тонким, острым, как лезвие, страхом пылал в его ауре перед Силой так отчетливо, что Рен в который раз спросил себя, как долго все это зрело у генерала в голове — из простых, поначалу невинных мыслей до неискоренимо вбитых условных рефлексов. Он окинул Хакса взглядом и внезапно увидел, насколько глубоки впадины под его глазами, подметил недостаточно аккуратную прическу, ранее не позволяющую себе эту пару тонких прядей, тяжело повисших у виска, заметил слегка криво подвернутый воротничок выглядывающей темной рубашки, до этого безукоризненно прямой. Генерал слишком редко разрешал себе такую вольность. — Ты выглядишь уставшим, — отметил Кайло, и внезапно съязвил, даже не надеясь на ответ: — Плохо спалось? И тут же понял, что был прав. Хакс коротко взглянул на него, и в его не многозначном взгляде отразилось все — бессонные по какой-то причине ночи и проведенные за тягостными размышлениями смены. Эти несколько дней одиночества обошлись с ним так же сурово, как и с Реном. Этот факт, каким бы горьким он ни был, внезапно отдался у Кайло в груди приятным теплом. Хакс всегда засыпал легко рядом с ним. И желание снова лечь рядом, укрыться вместе одеялом, и позволить ему заснуть у себя на груди уже не стало для него неожиданностью. — Я устал бесцельно болтать ни о чем, — генерал равнодушно махнул рукой. — Это ни к чему не приведет, Рен. Я надеялся, ты наконец-то поймешь, что я не желаю больше говорить об этом. Он и сам нервно дернул плечом: — Для нас было бы легче просто забыть. — Сначала ты поддаешься своим желаниям, а потом убегаешь, словно кто-то вот-вот поймает тебя за неугодным делом. И вместо того, чтобы спокойно дать мне все сказать в тот раз, ты вместо этого счел разумным вспомнить, кто был хозяином в тех стенах. Генерал вновь отвел взгляд, на этот раз — на иссеченные мечом темные стены. — Чего ты так боишься, Хакс? — вдруг мягко спросил Кайло, не удержав сбежавшую в голос нежность. — Никто не осудит тебя. Никто не скажет тебе, что ты поступаешь неправильно. А ты все продолжаешь цепляться за прошлое. — О каком прошлом ты говоришь? — внезапно тихо спросил Хакс. — О том, в котором так долго решали за тебя, — ответил Рен, не смея отвести от лица Хакса полный нежности взгляд. — И навязывали свои истины, тебе не принадлежащие. Он почти увидел тот импульс, долю секунды угадывающийся в теле Хакса — развернуться и выйти из рубки, пока в спину будут тихо доноситься шипящие звуки искрящихся панелей. Но генерал только застыл, а через мгновение, будто поддавшись необдуманному порыву, обернулся, где до сих пор зиял черным открытый вход в комнату. Коридор по-прежнему был пуст — не было слышно ни голосов, ни шагов. — Не здесь, — коротко сказал генерал. И снова он боялся, что подумают другие. Его страх уже наверняка рисовал в голове картину, как любопытный офицер, стоящий за стеной и смело подслушивая их разговор, строил планы по донесению услышанного Сноуку. Может, он уже представил, как подобно заразной инфекции ползли по кораблю слухи, где каждый следующий был страшнее предшественника, обрастая выдуманной и порочащей ложью. Или, возможно, он думал, что именно в этот момент шел трещинами его авторитет, крошась сейчас ему под ноги будущими насмешками и шепотом за спиной. Рен заставит этот страх уйти, когда-нибудь он вылечит этот недуг. — Не здесь, — тихо повторил Хакс, замявшись. — Моя каюта. И, не дожидаясь встречного предложения или, по крайней мере, согласного кивка, стремительно направился к выходу из потрепанной еще совсем недавно рубки. Кайло же торопливо оторвался от служившей опорой панели, стараясь не замечать, как вновь заныли от долгого пребывания в одной позе мышцы спины. Первые его шаги были нерешительны, будто он действительно считал, что приглашение ему просто послышалось, но уже спустя пару секунд, расправив плечи, догнал генерала и продолжил идти с ним вровень — прямо как прежде, плечом к плечу. Хакс же успел привычно нацепить деловитый и невозмутимый вид, и Кайло при взгляде на него, где-то на границе сознания поражаясь его самоконтролю, незаметно усмехнулся. Крифф, он любил этого человека. Они преодолели две палубы так быстро, как могли. Оба старательно пытались не перейти на бег — особенно Хакс — и умело притворялись, что не замечали в полутемных коридорах изредка марширующий вдоль стены патруль из пары штурмовиков, идущих куда-то со своими поручениями офицеров, одного спешащего техника, возбужденно и почти испуганно отдавшего честь. Кайло, почти оголодав за эти дни, считал секунды до того момента, пока перед ним вновь тихо не отъедет дверь в каюту генерала. Он с досадой сжал ладони в кулаки, натягивая искусственную кожу обсидианово-черных перчаток. Нестерпимо хотелось прикоснуться к Хаксу — и сейчас, в этот самый момент, ему было все равно, как именно. Положить раскрытую ладонь на спрятанную под кителем поясницу, чересчур сентиментально и по-детски переплести свои пальцы с его пальцами, а после сжать, не отпуская до самой каюты. Или еще множество других вариантов, яркими кадрами мелькающих в голове. Кожа под плотной мантией почти горела, уже забыв прикосновения Хакса. И больше всего хотелось вспомнить, какого это — упиваться его вниманием, не помня больше ни о чем другом. Только шипение двери вывело его из оцепенения, в котором он успел потеряться. Панель безопасности приветливо мигнула зеленым. И время замерло. Хакс сделал вглубь комнаты шаг, потом второй, третий — и едва слышный стук каблуков его сапог напоминал монотонный отсчет часовых стрелок. Каюта озарилась холодным светом, только услышав сказанный звонким голосом приказ. Это было единственное, чего Кайло ждал. — Рен! Он не обратил внимания на этот всполошенный крик. Вместо этого еще сильнее вдавил генерала в стену, упершись руками в его узкие плечи, и толкнул, пока спина Хакса вплотную не прижалась к ее хладной поверхности. Его раскрытая ладонь мигом позже нашла свое пристанище на шее генерала — легла на виднеющееся над воротником горло, слабо сдавила, давая прочувствовать еще не украденное дыхание, и сама в ответ ощутила подрагивание мышц, когда Хакс испуганно сглотнул. В широко раскрытых зеленых глазах читалась борьба. — Ты… — тихо прошипел Хакс, дернувшись. — Не смей… Кайло заглушил его слова своим излюбленным способом — поцелуем. Губы генерала, искусанные, горячие, сжались вначале в узкую складку, упрямо не давая Рену углубить поцелуй, но уже вскоре, спустя несколько обжигающих и дразнящих движений, покорно раскрылись, поддались настойчивому натиску. Хакс шумно выдохнул напротив его рта, а потом с еще большим шумом сломал свою неприкосновенность — набросился на чужие губы с той же страстью, с которой были захвачены и его собственные. А его руки, уже упершиеся в живот Рена с целью оттолкнуть, в один миг обмякли. Броня генерала спала с него удивительно легко. В одно мгновение здесь стоял своенравный офицер, а уже в другое — мягкий, жадный до внимания и удовольствия мужчина, с которым он был так давно знаком. Кайло на затылок легла властная рука, не давая отстраниться, и он все же позволил ей удерживать себя еще пару мгновений, не прекращая терзать чужие губы. А потом отстранился, глотая распаленный воздух, и до его слуха донесся похожий на жалобное хныканье всхлип. Генерал лихорадочно пытался вернуть его назад — дернул за мантию, цепко смотря на его рот, и совершенно не скрывал горящий в глазах голод. — Мне казалось, ты позвал нас сюда для разговора, — веселясь, сказал Рен. Губы сами собой расползались в широкой, какой-то даже глупой улыбке. — Ты это начал, — прохрипел Хакс. — Так теперь имей смелость закончить. О звезды, как бы он был счастлив следовать этому призыву. — Нет, — сжато бросил Кайло, хотя больше всего хотел поддаться. — Все снова повторится. Я заполучу тебя лишь сейчас, возможно, даже останусь на ночь, а утром ты снова прогонишь меня, и продолжишь делать вид, что я для тебя никто. — Ты не был никем, — внезапно судорожно ответил Хакс, а его бледное лицо, сейчас такое уязвимое, исказилось. — Я просто… — Я знаю. Но от этого было едва ли легче. Его упершиеся по бокам от головы Хакса руки внезапно задрожали. На лице Хакса застыло беспомощное выражение — и оно почему-то стало еще одним откровением. Хакс слишком боялся любить. Боялся отдать себя одному человеку — довериться, положиться на него, верить ему. Это было для него непозволительной роскошью. Он мог только в отчаянии шептать — и верить самому себе, что это никто не услышит. Мог просить в этом шепоте все, чего так желал — и не ждать, что кто-нибудь прислушается к его словам. Мог позволить своей привязанности мимолетно просочиться в голос — и даже этого не заметить. Кайло не винил генерала ни в чем — попросту не мог винить. Игнорирование, отрицание, пренебрежение — все это рождалось на почве неискоренимого страха, когда-то насильно вбитого генералу в голову. Может, все было еще хуже, чем он думал. Или проблема лежала куда глубже, чем ему казалось сейчас. Но у них будет не один день, чтобы все решить. И чтобы окончательно завоевать Хакса ему понадобится еще много времени, но даже того, что было сейчас, хватало с лихвой. Был ли он готов бороться за этого человека? Кайло давно знал ответ. Стоило наконец-то отойти, освободить и генерала, и себя из этого застывшего плена, но Рен не мог. Не мог заставить себя сдвинуться с места, оторвать ладони от жесткой дюрастали. Он так и остался прижимать Хакса к стене, всего в паре шагов от закрывшейся за их спинами двери, и это казалось одновременно и ошибкой, и самым верным решением. А его сердце в это время стучало в груди слишком быстро, даже и не думая замедляться. Его невозможно было заставить замолчать. Казалось, оно вскоре смело преодолеет живую плоть, бездушный слой ткани — и таким, в бешеном галопе изливаясь кровью, разведет ребра и выберется из своей собственной клетки. Хакс продолжал молчать, медленно таять под нависшим массивным телом, но его немигающий взгляд говорил все, что он продолжал бояться сказать. И Кайло, наклонившись к его лицу так близко, как мог, сказал все сам: — Я мог бы остаться с тобой, — прошептал он, и украденные из ночей слова непривычно жгли язык. — Я не брошу тебя, если ты позволишь мне быть рядом. Не оставлю тебя. Обещаю, что не оставлю. Прерванное от испуга дыхание залпом бластера отдалось в ушах. Тело Хакса вздрогнуло, но осталось на месте, покоряясь судьбе. Он не позволил бы ему сбежать. Больше нет. — Я слышал, — подтвердил Рен, отвечая на застрявший в чужом горле вопрос. — Каждую ночь. Все до последнего слова. И добавил, не скрывая в голосе озорных ноток: — Кому-то из нас все же придется начать вести себя по-взрослому. Поэтому не думай, что сумеешь снова спрятаться от меня здесь. За своими словами он почти не заметил, как замерший перед ним Хакс пришел в движение. Только смутно почувствовал, как на плечи, почти невесомо огладив, легли затянутые в перчатки ладони. Это заставило Рена выпрямиться, наконец-то посмотреть генералу в лицо, но он едва успел на что-либо взглянуть — это лицо, все такое же бледное, с разгорающимися от тусклого румянца скулами, вновь приблизилось. Но уже не по его воле. Запечатленное после этого на его губах прикосновение даже не могло считаться за поцелуй — таким оказалось легким, незначительным на ощущения. Хакс никогда не целовался вот так. Им обоим была предпочтительнее алчная страсть, грубое вожделение, жадность, но не эта щемящая грудь нежность. Это краткое касание было больше похоже на точку, которую ставят в конце. — Как же ты упрям, — тихо произнес Хакс, а его ладони со скрипом перчаток сжались у Рена на плечах. — Как же упрям… Тревога в груди Кайло, засевшая там неподъемным камнем, пошла трещинами. — Не заставляй себя потом пожалеть об этих словах, — так же тихо пробормотал Хакс. — Ты либо безумец, либо просто глупец, Рен. Я давно был в этом уверен. — У меня было много времени на размышления. И замолк, когда генерал, с задумчивым видом обведя пальцем его нижнюю губу, проникновенно взглянул ему в глаза. Стены вокруг почти завибрировали от напряжения или это так взметнулась кувырком Сила, пройдясь по тонким струнам нервов — Кайло не мог понять. И не смог бы понять, даже если захотел. Прямо сейчас он не решился ничего сказать, чувствуя, как нечто должно было измениться. В который раз что-то было обязано поменяться. — Я плох в отношениях, хотя это будет даже преуменьшением, — наконец, сказал Хакс. — Ты разочаруешься во мне, Рен. Я никогда не видел смысла начинать заведомо провальные проекты. Кто же говорил ему, что он будет лишь разочарованием в глазах других? Если это был его отец, то Рен искренне рад, что старик давно мертв и остался у генерала лишь в прошлом. — Это то, как ты всегда это видел? — спросил Кайло. — Проект, за который только ты будешь в ответе? — Теперь это звучит просто смешно, когда ты так говоришь, — фыркнул Хакс. — Поверь, я видел все, что мог увидеть. Я бы успел разочароваться. Генерал нервно, коротко рассмеялся в ответ на эту фразу, а потом вновь мгновенно преобразился — лукаво взглянул на него и вдруг притянул для нового поцелуя, на этот раз похожего на привычное пылкое соперничество. Время умудрилось замереть снова — незаметно, неуловимо. И так же неприметно упала к ногам вся недосказанность. Кайло целовался так же страстно, как был способен, но мысли его вдруг стали далеки от этой неприметной стены, от влажных, смущающих звуков, от внезапной духоты комнаты. Мыслями он уже видел те многочисленные пробуждения, когда Хакс все-таки осмелится на него взглянуть и все же признать, что вот рядом с этим человеком он только что проснулся. В этих мыслях — или же мечтах — Хакс будил его легким толчком, мягким прикосновением к волосам, лицу, плечам или и вовсе какой-нибудь сентиментальной, брошенной в темноте фразой. И там больше не было места безучастности. Он видел темные ночи, когда сможет безмятежно лежать в их кровати и быть уверенным, что ничто не испортит эти несколько часов покоя. Ночи, после которых он беспечно проснется рядом с Хаксом отдохнувшим и выспавшимся, после которых не будет вскакивать с кровати, торопясь сбежать к себе. Он уже видел, как снова они сплетали под одеялом ноги, а потом, ничего не боясь, ни о чем не думая, засыпали. И знали, что эта ночь ничего не заберет, как прежде. В этих мыслях было так много и одновременно мало. — Что ты решил, Хакс? — успел спросить Рен, не желая больше прерываться. — Или я снова обо всем должен был догадаться сам? — Ты необычайно проницателен, — пробормотал Хакс, а потом, замолчав на пару бесконечно долгих секунд, сухо добавил, не прекращая прожигать его взглядом своих бледно-зеленых глаз: — Но не думай, что я простил тебе разгром той радиационной рубки. Счет придет тебе сегодня к концу моей смены. Крифф, этот человек его погубит. Он больше не ждал никакого ответа. Лишь в излюбленной манере оторвал Хакса от пола, позволяя его длинным ногам обвиться вокруг собственных бедер. Расстояние до спальни было таким же длинным, как всегда, но в горячем ликовании, охватившем всю его суть, оно показалось Кайло длиной всего в пару шагов. Неужели Хакс все же позволил себе отдаться ему? В это было трудно поверить. Им предстоит еще много разговоров. Много долгих и неловких бесед. Много проведенных за выяснением проблем уединенных вечеров. Когда-нибудь генерал преодолеет эти насквозь прогнившие убеждения, отравляющие его разум, когда-нибудь голоса тех людей, что говорили на протяжении всей его жизни, умолкнут. И тогда вернется шепот, уже без страха придавая огласке все откровения. Но сейчас они снова могли не думать. Могли просто дышать свободой, бросив в забвение все лишнее. Вернулись ощущения — смятое под спиной покрывало, разгоряченный вокруг воздух, упругое под ладонями тело, отчаянно льнущее ближе. Все заставляло с пугающей легкостью забыть о реальности по ту сторону двери — были лишь голодные до сорванного дыхания поцелуи, рычащие укусы, краткой болью вырывающие из плотного марева удовольствия, знойный жар кожи, которым они делились, сорвав мешающие слои ткани. И звуки, вырванные из горла генерала, были по-прежнему для Рена сладки. В легких не хватало воздуха, он задыхался, но впервые за долгое время дышал полной грудью. И даже то, как сводило тело, гудящее от напряжения, казалось почти болезненным. Ему было мало — катастрофически мало. Им обоим. Движения Рена становились дикими, неистовыми, но даже они не могли охватить всю степень проснувшейся ненасытности — и каждая секунда промедления, после дней одиночества, была кощунственна и сродни пытке. Теперь, когда он знал, что завтрашнее утро станет новым началом, близость стала еще желаннее, еще красочнее, еще ярче. И поэтому Кайло не мог прекратить. Не мог прекратить смотреть — на фарфорово-белые жилистые ноги, крепко обхватившие по бокам его бедра, на иступленные и чувственные движения чужого тела, то лениво, то торопливо двигающегося на нем с такой бескрайней жаждой, на запрокинутую в наслаждении голову, с прилипшими ко лбу рыжими прядями. Не мог прекратить слушать — хриплые и глухие стоны, вырванные из недр горла, звуки их соприкасающихся тел, посылающих по телу все новые волны возбуждения. Не мог прекратить ощущать — сжигающее его пламя, доводящее до неумолимо приближающегося пика, эйфорию, в которой он стремительно плавился, словно воск. И он был уверен, что Хакс, лихорадочно дрожащий в его руках, чувствует то же самое. Слова больше были не нужны. По крайней мере, точно не сейчас.