Будущее

…Шум, чад, неестественно яркий свет обрушились на него в одно мгновение. Казалось, он оглох и ослеп, но в то же время продолжал слышать и видеть все, что творилось вокруг. По улицам, грубо очерченным и аляповатым даже по людским меркам, несся поток резко пахнущего железа. Гудело, мигало, скрежетало; вдоль улицы лился второй поток, людской. Людей было много, очень много, больше, чем он когда-либо видел, больше, чем можно было представить. Это был расцвет человеческой эпохи, и в этом расцвете было тяжко дышать. Он взглянул вверх. Небо показалось блеклым, затянутым дымкой, неважным, как застиранная тряпка, что и выбросить не жаль. Трава задыхалась; изрезанные деревья стояли в строю как солдаты-калеки. Это был чужой мир, мир, в котором не осталось ни следа от того, что он знал и любил и полагал неизменным. По спине потянуло холодным дыханием ветра… Леголас очнулся. Каменистое взгорье пошло на подъем, стало круче. Теперь, оглядываясь, он видел почти всю излучину Андуина, блестевшую под солнцем, словно начищенное серебро. Арагорн легко бежал впереди, в сотне шагов от него, не отрывая глаз от земли в поисках орочьих следов. Гимли держался сзади, время от времени переходил с бега на шаг, но не отставал. Леголас чувствовал, как в нем просыпается уважение к гному. Тот оказался надежным и верным спутником, даже Владычица оценила это… Любопытно, о чем она говорила с Арагорном, что было явлено ему в видениях? Только что увиденный на бегу сон странным образом переплелся с этими мыслями, и, тревожась за Мерри и Пиппина, теперь Леголас испытывал еще и смутное беспокойство иного рода. Он плохо знал людей и прежде не задумывался, какова будет их эпоха, каким станет Средиземье под их властью. Арагорн полюбился ему с первого взгляда, но были и другие примеры, был Боромир, могучий воин и потомок наместников, поддавшийся власти Кольца так легко, как солома поддается огню. «А если все люди таковы? — размышлял Леголас, невольно ускоряя шаг и нагоняя Арагорна. — Что на душе у этого человека, которого, как говорят, ожидает великая судьба?» Душа — это слово было человеческим, непривычным для эльфийского понимания. Наверное, если люди придумали его, оно зачем-то необходимо. Зачем? Арагорн оглянулся — почувствовал его взгляд или просто хотел убедиться, что все в порядке. На его лице были написаны усталость и тревога, но, поймав взгляд Леголаса, он улыбнулся, и Леголас ощутил странную власть этой улыбки. Все стало проще, понятней и определенней. Они должны были выручить хоббитов, а все остальное, как сказал Арагорн на берегу, находилось уже не в их власти — как и Четвертая эпоха, какой бы она ни стала, была неподвластна эльфам. Обитателям Лихолесья предстояло покинуть Средиземье наравне с прочими Перворожденными, став сказкой для человеческих и, может быть, хоббитских детей. Уход был частью их жизни, вплетенный в песни, вырезанный в камни, явленный в танце, был нескоро предстоящим путешествием, о котором редко упоминают, но к которому готовятся ежедневно внутри себя. Четвертая эпоха была не эльфийской заботой, она оставалась магам и людям. А их разношерстной троице требовалось всего лишь избавить парочку хоббитов от участи орочьего ужина. — Мы справимся. — Арагорн пристально вглядывался в его лицо. Они остановились ненадолго подождать Гимли. — Орки не убили их сразу, а значит, хоббиты им зачем-то нужны. Мы спасем полуросликов. — Думаешь, ты смог бы спасти, удержать Боромира, будь ты рядом? — Леголас ответил не менее пристальным взглядом, угадывая то, что скрывалось под поверхностью слов. — Дело ведь было в нем, не в тебе. Он поддался воле Кольца. Ты не смог бы изменить его, сделать другим. Каждый сам выбирает свой путь. Полурослики — совсем иное дело. — В Боромире было намешано… многое. — Теперь Арагорн смотрел в землю, и лицо его было печально. — Я мог бы укрепить его дух, побудить бороться, вернуть веру в собственные силы. Но не приложил достаточно усилий, и он сдался. Да, люди таковы, Леголас. В них нет изначальной крепости, на их слабостях легко играть, они поддаются соблазну. У них двойственная натура, и все зависит от того, какая из сторон возьмет верх. — У них? — переспросил Леголас. — Ты говоришь так, будто не принадлежишь к людскому племени. Арагорн вскинул на него взгляд. — Ты прав. — Он казался разбуженным. — Я слишком долго жил среди эльфов. Мне пора вспомнить о том, что я всего лишь человек и внимательнее следить за тем, что делаю и говорю. Спасибо. Ни сделанные им выводы, ни благодарность не успокоили Леголаса. Напротив, неясная тревога, сливавшаяся из ручейков сна, погони, гибели Боромира, стала небольшой бурливой речушкой, полной тины и мелкого сора. На привале его сон был неспокоен. …Грохот обрушивающегося на голову неба, и резкий свист, разрывающий уши, и забивающий ноздри запах раскаленного железа, крови, гари и чего-то еще, душного и едкого. Это была война. В какой бы эпохе она не происходила, ее нельзя было не узнать. Но здесь не блестел ни один меч, не было прочных доспехов, не было чистой ярости боя. Люди стремились слиться с землей, прижимались к ней, прятались, а железо в их руках било огнем издалека, как посохи магов. Однако магией тут и не пахло — только страхом и болью. А потом сталью и огнем ощетинилось само небо, и он проснулся, не в силах это выдержать. — Что с тобой, Леголас? — Арагорн присел перед ним на корточки и протянул руку. Наверное, он хотел коснуться лба или щеки, Леголас не понял — просто шарахнулся в сторону. Перед глазами еще стояло лицо человека из сна, искаженное необъяснимой ненавистью. — Прости. — Арагорн поднялся, развел руки в стороны, открыв ладони. — У меня не было дурных намерений, — добавил он с чуть заметной улыбкой. — Ты прости. У меня был дурной сон. — Леголас тоже постарался улыбнуться. Это не было сном — это было будущим, которое иногда могли видеть Элронд или Галадриэль. Странно, что подобный дар вдруг проявился у него, синдара, не обладавшего особыми способностями. И, тем не менее, Леголас знал, что его видения не имеют ничего общего с дурными снами, но говорить об этом Арагорну не собирался. Не сейчас. Он протянул руку, чтобы Арагорн помог ему подняться. Для Леголаса в этом не было ни малейшей необходимости, кроме желания ощутить твердость ладони человека, будто в этой твердости заключался залог будущего людей, будущего, отрицавшего всякие сны. — Пройдемся? — предложил Арагорн. Они вышли из лощины, где устроились на привал, и поднялись повыше, на овеваемый прохладным ночным ветром косогор. Изгарные горы скрывали от взгляда мордорские вершины и огни на них. Казалось, горизонт затянут глухой черной пеленой. Они стояли на ладони мира, маленькие как букашки, и мир не спал, как не спали они. — Тебе не страшно? — спросил Леголас. — Страшно. — Арагорн потянулся за трубкой, но передумал и продолжил вглядываться во тьму. — Как может быть не страшно, когда тебе говорят, что от тебя зависят судьбы мира, а ты всего лишь мелкая букашка в огромном саду? Леголас поразился совпадению их мыслей. — Что ты сделаешь, когда объединишь людей и избавишься от темной угрозы? — Вопрос был преждевременным, но Леголас хотел услышать ответ сейчас, когда все это было еще предсказанием, а не начавшей сбываться реальностью. — Буду править, как сумею, — просто сказал Арагорн. — Разве я могу сделать что-то еще? — От такого, как ты, большего и не требуется. — Не столько слова, сколько голос Арагорна успокоили Леголаса, как прежде, днем, его улыбка. — Ты не расскажешь, что с тобой происходит? — Не сейчас. — Леголас помолчал. — Эстель. Это правильное имя для тебя. — Эльфы не ошибаются в таких вещах. — Может быть. Зато ошибаются в других. — В каких же? «Оставляя на вас будущее», — хотел сказать Леголас, но не смог. — Если бы все люди были такими, как ты… — произнес он вместо этого, с удивлением вслушиваясь в свой голос, выдававший много больше, чем сказанное. Он не знал, услышал ли это Арагорн, но когда тот обнял его, прижавшись твердыми губами к виску, понял, что услышал. — Иди, я останусь, — сказал он, когда Арагорн отстранился. — Все равно скоро моя очередь нести дозор. Тебе нужно выспаться. Сам он больше не хотел позволять видениям засасывать себя так глубоко. Знание, даже такое отрывочное, действительно было тяжким бременем и давило на плечи. — Хорошо, — ответил Арагорн, и теперь уже в его голосе Леголас услышал теплоту и нежность, которые не должны были прозвучать — не время и не место, но все же звучали, и звучали так, что казалось, будто и время, и место. Он не позволил себе ни на миг уйти в грезы до самого утра, не разбудив и Гимли, когда тому настало время заступать на стражу. Несбыточные края, странствия в которых дарили эльфам отдых и силы, стали недоступны его разуму, а являвшиеся вместо них картины пробуждали лишь тревогу и растерянность перед возможностью такого грядущего и необходимостью сделать что-то для его предотвращения.

* * *

Но не спать совсем он не мог, и к вечеру второго дня, когда ноги стали наливаться тяжестью, а заходящее солнце било в глаза с левой руки, окрашивая роханскую равнину алым, Леголас забылся на ходу очередным полусном-полувидением. …Он никогда не видел столько крови. Может быть, так было в Альквалондэ; может быть, в битве Последнего союза; но лесной эльф из Мирквуда не сталкивался с чем-то большим, чем положенный звонкими стрелами отряд орков, по недосмотру или злому умыслу забредший в лес глубже, чем полагалось. Будущее было пропитано кровью, истекало ею, как кусок свежего мяса, которое тут же обугливалось на злом огне и протухало, распространяя зловоние. Казалось, это эпоха орков — но нет, искаженные низкими страстями, лица были людскими, и в некоторых Леголас с ужасом и отчаянием различал черты, напоминавшие об Арагорне. С каждым разом его видения становились все отчетливее, все более похожими не на отдаленное будущее, а на завтрашний или послезавтрашний день, на время, до которого подать рукой. И запах этих близких далеких дней не выветривался из груди и после пробуждения. «Какая мне разница? — спросил он себя, очнувшись. — Наше время прошло. Валинор ждет. Фродо донесет Кольцо до Роковой горы, и настанет время людей». Он сам поразился протестующей силе, которую вызвала эта мысль. Что-то зрело в нем, готовилось прорваться, как прорывается почка весной, выпуская зеленый лист. Леголас улыбнулся. Эльфы не ошибались в именах. Он хотел вновь нести дозор, но Арагорн не позволил. — Иди спать, — сказал он, кладя руку на плечо Леголаса. Ее теплая тяжесть казалась неимоверно приятной. — Мы все устали. Даже двужильный гном валится с ног. — А в тебе, не иначе, эльфийская кровь намешана, — буркнул Гимли, не споря. — Или в кузнях Махала ковали. — Насчет крови — есть немного, — усмехнулся Арагорн. — А кузни ни при чем. Люди умеют быть железными в лихие года. Тогда их и огонь не берет. — Мне это не нравится, — сорвалось с языка Леголаса. — Я никогда не полюбил бы кого-то, сделанного из железа. И никто бы не полюбил. Эпоха всеобщей нелюбви. — Люди слишком хрупки без брони, — возразил Арагорн. — И они хорошо помнят, что не бессмертны. — Ты попрекаешь меня бессмертием? — Мне жаль, что вы уйдете. — Предпочел бы видеть, как мы умираем здесь? Глаза Арагорна вспыхнули гневом, но он сдержал себя. — Если бы я имел на это право, я бы попросил тебя остаться, — сказал он. Развернулся и пропал во тьме. — Угораздило же меня попасть в вашу компанию, — проворчал из-под плаща Гимли. — Лучше бы отправился с Фродо и Сэмом, чем слушать ваши перепалки. — По-твоему, я неправ? — спрсил Леголас, ловя себя на том, что ему и вправду интересно, что думает гном. — Думаю, он любит тебя сильнее, чем ты его. — А я думаю, тут нечего сравнивать. Мы слишком по-разному понимаем это чувство. — Это верно. В людях куда больше огня. — Поэтому, ошибившись, они способны спалить весь мир. — Вам-то что терять? Уйдете на свой запад. — Но вы-то останетесь. — А вот это уже не ваше эльфийское дело. «И он прав», — подумал Леголас, прежде чем провалиться в очередное сновиденье, уже не удивляясь поджидавшему его там будущему — жесткому, кровавому и бессмысленному. Будущему людей в мире, где не осталось эльфов.

* * *

Погоня продолжалась, и каждый ее день растягивался для Леголаса в годы. Он избегал забываться сном, сколько мог, но рано или поздно необходимость отдыха настигала его, и он проваливался в свои видения, не приносившие ни покоя, ни бодрости. Если бы он только мог узнать, что с ним происходит, если бы мог посоветоваться с кем-то мудрым, знающим… Но маг погиб, а Элронд, Галадриэль, отец были далеко. Единственный же, кому он мог задавать вопросы, был залогом того будущего, которое он видел, семенем, носившим в себе зародыш грядущего. Леголаса тянуло к нему, как тянет домой перелетных птиц; но стоило отвернуться или забыться, и он видел за спиной Арагорна великую тень, простиравшуюся над чередой веков, не ослабевающую, а только наливающуюся чернотой с годами. И желание стереть эту тень с лика мира, который уже не принадлежал эльфам, было не менее сильным, не менее настойчивым, чем желание стереть тень забот со лба Арагорна. Леголас наблюдал за ним с тем терпением, что присуще охотнику в засаде, ловил всякое слово, всякий жест и пытался угадать в них намеки на начало пути, что приведет людей к подобию орков. Он видел, что в мыслях Арагорна тоже нет покоя и отдал бы все, чтобы прочесть их, чтобы понять, что того гнетет. Арагорн неизменно отвечал на вопросы, и его ответы были просты и понятны. Но едва замолкнув, он уходил в себя, и Леголас снова терялся, не зная, как отразится на будущем Средиземья то или иное размышление, чуть заметно менявшее изученный до мельчайших черточек рисунок лица Арагорна. Если бы Леголас только знал, если бы он только мог повлиять на ход этих мыслей — кто знает, может быть, Четвертую эпоху ждала бы иная судьба? Еще недавно Четвертая эпоха и ее события были для лесного эльфа не более чем сказкой — историей, в которой его никогда не будет. И теперь, пытаясь понять Арагорна, он одновременно пытался понять и самого себя — почему сейчас его так волнует жизнь людей, почему сжимает сердце страх за их возможное будущее, откуда берется гнев при мысли о предстоящих войнах и смертях? Долгие сотни лет Леголас провел в Лихолесье, и мир для него ограничивался лишь этим уголком земли, который он берег, и защищал, и любил всем сердцем. Вести из иных краев интересовали его лишь постольку, поскольку они могли коснуться чертога над Лесной рекой и его обитателей. Поездка в Ривенделл, Братство Кольца, битва в Мории и золотые мэллорны Лориэна все изменили — Леголасу казалось, что мир, бывший прежде цветным витражом, вдруг обернулся подлинной жизнью, стал настоящим, полным иных чувств и ощущений помимо тех, которыми он жил в Лихолесье. С каждым шагом по равнинам Рохана Средиземье становилось ближе, вещественней, в то время как Валинор отдалялся и уже казался большей легендой, чем несомненно существовавшая земля под ногами, сухой ветер, пропахший травами и пылью, вытоптанные и испоганенные поляны, где орки устраивали привалы. Средиземье перестало быть временным жилищем, где он ждал корабля, как в портовой гостинице. Леголас был одним из тех, кому было доверено будущее этого края и многих иных краев, и он не мог быть равнодушен к этой ответственности, не мог не переживать за происходящее и не мог не думать о том, в чем же на самом деле заключается его миссия. «Спасем полуросликов», — сказал Арагорн. Это было его решение и его долг; оставалось узнать, в чем заключается долг самого Леголаса — не как принца Лихолесья и не как члена Братства Кольца, а как одной из букашек, неведомым образом получившей возможность влиять на судьбы целого мира. После долгого дня бодрствования и нескончаемой погони сон навалился как рослый орк, противостоять которому у Леголаса не осталось сил. На этот раз ему не снилось сражений — и он пожалел об этом, когда проснулся. …Люди оказались очень изобретательны в истреблении себе подобных. Торжественно пылающие костры и хитроумные механизмы для отсекания конечностей сменялись лекарями, лица которых были бесстрастны в отличие от лиц тех, кому не повезло угодить в их руки. Прежде Леголас считал пытки и мучения порождением чудовищного ума Моргота; но даже Моргот не сумел бы изобрести то, до чего додумался человеческий разум в поисках способов причинить наибольшую боль и наибольшие страдания. Леголас захлебывался в обилии невыносимых подробностей, которые обрушивались на него, словно нарочно подобранные. Он не мог даже закрыть глаза, заткнуть уши, он тонул в этом море мучений, среди существ, которых трудно было назвать людьми: и палачи, и жертвы утратили свой облик. Но и назвать их орками было нельзя — орки пытали пленников лишь ради развлечения и избавления от скуки, тогда как глаза некоторых из палачей горели чистейшим огнем безумной веры в свою правоту. Леголасу казалось, что он кричит, но когда он очнулся, все было тихо. Гимли нес караул, Арагорн спал, плотно завернувшись в плащ, невидимый иным зрением, кроме эльфийского. Леголасу не требовалась касаться щек, чтобы убедиться, что они мокры от слез. Прокушенная губа ныла. Он отчаянно хотел вернуться домой и ничего больше не знать и не видеть и не думать о том, по какой причине люди могли превратиться в чудовищ. Может быть, это выходцы с земель Мордора взяли верх? Но разве долгое правление Арагорна не должно было заложить основы того мира, в котором темные силы более не смогут поднять голову? Когда великое Кольцо будет разрушено, а остальные навсегда покинут Средиземье, разве люди не сами будут распоряжаться своей жизнью? Так неужели они добровольно выберут тот путь, что являлся Леголасу? Или все же Арагорн совершит ошибку во время своего правления, ошибку, последствия которой лягут на Средиземье до конца дней? «Мы потеряли двоих с того дня как вышли из Ривенделла», — вспомнил он. Было ли это случайностью, велением судьбы или же они напрасно доверились Арагорну? — Ты хочешь о чем-то спросить меня? — донеслось из сумрака. Арагорн поднял голову и смотрел на него. В глазах искрами отражались последние угли дотлевающего костра. Леголас повел плечами — ему стало зябко. Он не сомневался, что Арагорн ответит и что его ответы будут правдивыми; но можно верить в то, что говоришь, и не видеть, что поступки противоречат словам. Слова говорят о намерениях, но не о делах, и поэтому Леголас не хотел ничего не спрашивать. А еще потому, что опасался неосторожным вопросом нарушить ткань мироздания, изменить что-то в Арагорне, а значит — и в будущем Средиземья. Леголасу казалось, что он идет по тончайшему мосту над бездной, не имея права оступиться. — Нет, — покачал он головой. — Я задал тебе достаточно вопросов. — Но не получил достаточно ответов? — В полумраке лицо Арагорна казалось вырезанным из прочного дерева. Ему хотелось верить — безоговорочно и безоглядно, ни о чем не задумываясь. — Дело не в ответах. — Леголас чувствовал себя одиноким как никогда. Под чужим небом, на пороге войны, среди ночи он был один на один с человеком, которого не мог понять, которому не доверял, но одно присутствие которого успокаивало и дарило уверенность. Леголас сжал в ладонях голову, грозившую треснуть и развалиться пополам. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — все так же спокойно спросил Арагорн. Леголаса окатило жаром, словно он шагнул к большому костру. — Знаю, — ответил он. Это было правдой. Леголас уже успел понять, что человеческая любовь не имеет ничего общего с доверием, дружбой, близостью и пониманием. И если смотреть с этой точки зрения, он тоже любил Арагорна. Но созданное Арагорном будущее не имело права на существование. Леголас не мог дать ему такого права. Оставалось понять, как все изменить. Они были уже близко, нагоняли вражеский отряд. Оставленные орками следы казались совсем свежими, и впору было начать оглядываться, чтобы не оказаться слишком близко к арьергарду посланного Саруманом отряда. — Завтра мы догоним их, — уверенно сказал Арагорн, глядя на затухающий закат. Красная кровь солнца растекалась по степи, и следопыт тоже был залит ею. Леголас сжал губы. Он чувствовал, что эта погоня, эти дни, когда они были заключены в широкую равнину под небесным колпаком, словно муравьи на огромном блюде, были его единственной возможностью что-то сделать, предопределить перемены, все исправить. Леголас верил, что видения пришли не случайно, и не менее твердо был уверен в том, что другой возможности не будет. Но он мог только надеяться, что сны оставят его. Скорее всего, они останутся с ним навсегда, напоминая о его слабости, о том, чего он так и не смог сделать. Арагорн. Сейчас, глядя на отсвет заката, очерчивавший лицо, Леголас ясно понимал, в чем причина и как ее устранить. Он видел, как меняется история, как от этой ночи рисунок бытия вначале незаметно, а потом все более явно принимает иные очертания. Одна оборванная нить делает иной всю основу, особенно если эта нить красная. Арагорн отвернулся от заката. Тень ночи стерла его черты, сделав лицо едва различимым, призрачным. — Завтра, — повторил он. — Завтра, — сказал и Леголас, пробуя слово на вкус. Завтра мир начнется заново, если он сумеет помочь ему. В этот миг предстоящий решительный шаг казался возможным и правильным. Но через некоторое время, засыпая, он снова не был ни в чем уверен. Прежняя ясность суждений покинула его, оставив на растерзание страстям и навязчивым мыслям. Сам того не сознавая, он был сейчас очень близок Арагорну — оба они искали свой путь в бушующем море без руля и ветрил, и ложные маяки сулили надежду, мерцая манящими огнями. …Тишина ударила по ушам. Он привык к грохоту и крикам, и теперь тишина испугала его. Казалось, на всем свете было так тихо, как никогда не бывает там, где есть хоть кто-то живой. Он поднял голову. Неба не было. Плотные серые облака словно навсегда поселились над землей, и вместо дождя и них сыпалась пыль, от которой першило в горле и чесались руки и шея. — Эй! — крикнул он. — Здесь есть кто-нибудь? Кто-нибудь? Город молчал. Наверное, это был город. Руины выглядели недавними. Свежими. Он присел и коснулся гладкого, будто обкатанного волной камня. Тот был теплым. Казалось, город одновременно атаковали два десятка драконов. Теперь в нем не было и души. Даже насекомых. Даже крыс. Даже завалящей травинки. Мертвецкие болота считались бы сияющим садом рядом с этой пустыней, где кончалось будущее. Четвертая эпоха, за которой никогда не придет Пятая. Валинор? Улыбка искривила его лицо. Здесь не было места для сказок. Ни одна сказка не выжила бы там, где не смогла выжить сама жизнь. Путь, начинавшийся в Ривенделле, вел сюда, в место, у которого не осталось даже имени. Он опустился на колени, прикладывая ладони к земле в надежде уловить биение жизни, но и там, в глубине, царила тишина. Мир был пуст. Все кончилось. — Нет. — Он был спокоен, поднимаясь и без всякой надежды обводя взглядом горизонт, оказавшийся слишком близко. — Этому не бывать. Ему никто не ответил. Впрочем, он и не ждал ответа. Леголас проснулся мгновенно, будто не спал, а просто моргнул. Бесшумно поднявшись, он сделал несколько шагов в сторону и остановился над спящим. Кинжал покинул ножны легко, как всегда. Леголас опустился на колени, как только что делал это во сне, в конце мира. — Прости, — беззвучно слетело с губ, прежде чем кинжал змеей скользнул вниз — и был перехвачен точной рукой на высоте ладони от груди человека. Борьба была ожесточенной и яростной. Запутавшиеся в сумерках, противники едва видели друг друга. А сторонний наблюдатель услышал бы только тяжелое дыхание да треск ломающихся веток. Человек обладал недюжинной силой, но даже так ему было непросто выстоять против эльфа. Арагорн понимал, что еще немного, и он начнет уступать, и кинжал рано или поздно достигнет цели. Он хотел позвать Леголаса в надежде, что тот придет в себя, но дыхания не хватало, силы иссякали. Он снова оказался внизу, придавленный к земле сильным гибким телом, удерживая руки Леголаса. Долго так продолжаться не могло. Лезвие дрожало, казалось, оно жаждет прикоснуться, проколоть, войти по самую гарду в беспомощную перед его напором человеческую плоть. Арагорн не мог поверить, что это происходит на самом деле, и каждый миг ждал пробуждения, отчетливо и безнадежно понимая, что это не сон. Леголас вдруг выдохнул, обмяк и свалился в сторону, выронив тут же потерявший всю опасную силу кинжал. Приземистая тень возвышалась в темноте, загораживая низкие звезды. Глухо стукнул отброшенный в сторону булыжник. — Не знаю, что у вас происходит, — ворчливо заметила тень, — но вот это уже чересчур. Как хочешь, Бродяжник, но остроухого я свяжу. Мне спокойней будет. И так от Братства не пойми что осталось. Не хочу еще и тебя потерять, привык я как-то. Гимли не соглашался снять веревки, пока Леголас не рассказал о своих видениях. Будь его воля, гном и вовсе не выпустил бы его из пут, но Арагорн покачал головой, и Гимли с недовольным лицом подчинился. Арагорн взял руки эльфа в свои, растирая запястья — ночью Гимли в раздражении немного переусердствовал, затягивая узлы. В сером свете раннего утра Леголас тоже выглядел серым, лишенным красок, даже яркие глаза утратили цвет. — Теперь ты расскажешь? — спросил Арагорн, не настаивая, просто предлагая. И Леголас рассказал. К концу его рассказа оба казались серыми тенями, потерявшимися среди времен. — И какой же выход показался тебе приемлемым? — спросил Арагорн, будто речь шла о выборе места для костра. — Фродо уничтожит Кольцо, я уничтожу тебя. Эльфы — из тех, кто пожелает — останутся и сделают Средиземье таким, каким ему надлежит быть. — Я не знаю всей силы Кольца. Как ты думаешь, оно может насылать такие видения? Может быть, ты долго находился рядом с ним и… — Нет. — Леголас не мог слышать этих попыток оправдать его — Кольцо ни при чем. Это был мой выбор, мое решение и моя ошибка. — И моя, — все же добавил Арагорн. — Я должен был быть более настойчивым. Иногда стоит нарушить некоторые границы, чтобы не рухнули все остальные. — Гимли оказался самым стойким из всего Братства. — Ему положено — он создан из камня. Леголас усмехнулся. Рану на голове ночью промыли неважно, и она сильно саднила. — Всегда буду ему благодарен. Он протянул Арагорну свой меч и короткие узкие кинжалы. Тот покачал головой. — Нет. У нас не будет времени на раздачу оружия в случае нападения. — А на что у тебя будет время, если я нападу со спины? — Я предпочту рискнуть. Это было важно, и все же это было не о том. — Арагорн. — Они так и стояли друг против друга, соединив руки на оружии. — Так что ты будешь делать? — Я тебе уже ответил однажды — буду править, как смогу. — То, о чем я рассказал, как-то повлияет на тебя? — Наверняка да. — Так, значит, не стоило… — Леголас! — Арагорн отложил оружие и взял эльфа за плечи, крепко и бережно сжав. — Возможно, мы никогда не узнаем последствий некоторых своих поступков. Но это не значит, что их не стоит совершать. — Людской взгляд. Эльфы живут достаточно, чтобы узнать о любых последствиях. — У тебя есть выбор. Ты можешь уплыть за море и узнать, чем все закончится — если тебе еще будет это интересно. Валинор беспечален, и Средиземье оттуда кажется лишь сном. Я так думаю. Или ты можешь остаться и исправить будущее другим способом, более длительным и сложным, чем удар кинжала. — Его губы смеялись, но глаза были серьезны. — Остаться? — Это было еще более неожиданным, чем видения. Лишиться бессмертия, обменяв его на любовь к Средиземью и Арагорну… Сейчас это казалось вполне возможным, но Леголас знал, что уже при свете дня все может оказаться иначе. — Даже владычица не знает, что нас ждет. Стоит ли говорить об этом сейчас? — Да — именно потому, что другого времени может не быть. Мне не нужен немедленный ответ — мне нужен ты, и я хочу, чтобы ты знал об этом. — Я подумаю. — Сейчас Леголас легко понимал чувства Арагорна — ту самую душу, которую вдруг словно высветило солнцем. — Не знаю, что будет дальше, но если бы пришлось выбирать сейчас, я бы остался без раздумий. — Дальше будет погоня. — Арагорн вдруг широко улыбнулся, повел плечами, словно сбрасывая невидимый груз, и затянул пояс, щетинившийся двумя ножами. — И мы освободим наших друзей. Думаю, этот поступок вряд ли подтолкнет историю на неверный путь. — Никто этого не знает, — возразил Леголас. — Но мы не можем поступить иначе, верно? Он коснулся поцелуем обветренных губ, прежде чем сделать первый шаг навстречу новому дню.