Когда никому не больно

Фёдор Достоевский всю свою сознательную жизнь старался разделять работу и то, что мог бы подвести под определение «личное». Собственно говоря, разделять там особо было и нечего. Приходи в университет, учи студентов работать с компьютерами, и оценивай их умения. К нему даже за всё время его карьеры ни разу не приставали студентки. Неизвестно, было ли дело в том, как одевался Достоевский, или же в его характере и поведении, но факт оставался фактом. Фёдору было даже немного обидно, что на коллег студентки обращают больше внимания, чем на него. Но думал он об этом крайне редко, предпочитая не зацикливаться на своей непривлекательности для противоположного пола. Его и самого-то не очень интересовали какие-либо отношения, и так могло бы продолжаться бесконечно, если бы коллега не уволился и курс, который он вёл, не отдали Достоевскому. Третьекурсники были ужасны, по крайней мере, в отношении Фёдора. Студенты вели себя так, будто уже выпустились и учёба им не нужна, а на пары ходят исключительно развлечения ради. На Фёдора они смотрели так, словно он задрот из их группы, который безуспешно старается наставить их на путь истинный. Сильнее всего Достоевский ненавидел студента по фамилии Дазай. Если к его сокурсникам можно было прикопаться за невыполненную работу или незнание предмета, то Дазай, даже когда откровенно считал ворон, легко мог ответить на любой вопрос, и в программировании был лучшим из всей группы. Настолько лучшим, что позволял себе поучать преподавателя в присутствии одногруппников, и Достоевский, алея ушами, с изумлением понимал, что тот действительно владеет такими тонкостями в IT-технологиях, о которых Фёдор даже представления не имел, хотя и преподавал информатику уже не первый год. Дошло даже до того, что нахальный студент однажды после того, как перебил замешкавшегося с объяснением Фёдора, быстро и доходчиво объяснил непонятный материал группе сам и закончил свою речь такими словами: — Фёдор-сенсэй! Да не парьтесь вы так! Вы же не Бог, в конце концов, мы всё понимаем! Давайте вы нам просто всем поставите «автомат», а мы будем молчать, что из вас препод так себе, а то у вас ещё проблемы в деканате начнутся, оно вам надо? Сказать, что внутри у преподавателя всё возмутилось от такого откровенно наглого и непристойного предложения, да ещё и при всей группе — это ничего не сказать. Но по здравому размышлению он понял, что ему действительно есть чему поучиться у своего гениального студента, да и подмачивать репутацию в глазах руководства крайне не хочется. И Фёдор, сцепив зубы, пошёл на эту сделку с условием, что Дазай станет помогать ему на кафедре информатики и программирования. И вот сейчас, сидя на кафедре, потягивая кофе через трубочку и вспоминая их уговор, Фёдор жалел о том, что не может спихнуть группу на кого-то другого. Он не привык отлынивать от работы, но видеть этих студентов лишний раз тоже не хотел. Они хоть и не говорили ему ничего в глаза, но по выражениям их лиц, по безразличию, с которым они слушали материал, он мог понять, что они его по меньшей мере не уважают. Оказалось, что это неприятно. Оказалось, что это бьёт по самолюбию. Бьёт больно и не позволяет ране затянуться. Возможно, просто Фёдор был слишком горделив, но это всё же неприятно до чёртиков. Проблема была в том, что он не знал, как склеить разбитый сосуд самоуважения, и где искать помощи в этом. Дверь кафедры распахнулась, и в помещение, прервав мысли преподавателя, ворвался тот самый хамоватый студент. Он как всегда улыбался, хотя и выглядел слегка запыхавшимся, видимо, бежал по лестнице. И эта его вечная улыбка Фёдора немного раздражала. И даже не фактом своего существования, а тем, что она... нравилась Достоевскому. Он давно обнаружил, что невольно засматривается на Дазая. На его плечи, руки, шею, глаза, кудрявые волосы... Осаму действительно был красив. Красив так, что при взгляде на него становилось больно. Высокий, стройный, с длинными тонкими пальцами и игривым взглядом цвета заваренного чёрного чая, к тому же ещё и умён. Он был почти идеален, проблема была лишь в том, что насколько знал Фёдор, Дазай не любил мужчин. Достоевский не задумывался о своей ориентации ранее, но когда понял, что рядом с таким ужасным раздражающим Дазаем не может себя контролировать вовсе не из-за того, что ненавидит его, задумался, а потом и вовсе загрустил. Проблем с принятием себя у него почти не возникло, но вот с самим Дазаем... Человек, имеющий репутацию заядлого бабника и любящий измываться над всеми, наверняка отверг бы его, ещё и опозорил. В то время как самому Фёдору вообще-то тоже не нравились мужчины до недавних пор, да и сейчас не нравились. Все мужчины. Ему нравился Дазай Осаму, и больше никто. Да даже если бы Осаму и нравились мужчины, разве бы он взглянул на такого, как Достоевский? Он был примером классического айтишника из мемов — мешковатые вещи слишком большого размера, выглядевшие так, словно они с чужого плеча, рубашки в клетку, жилетки, отросшие до плеч неухоженные волосы и плохая осанка. Фёдор не любил находиться в проигрышной позиции, но по всему выходило, что Дазай его обставил. — Доброе утро, сенсэй, — улыбнулся Дазай как-то даже слишком доброжелательно для него, — не выспались? Фёдор мысленно передёрнулся. Он прекрасно понял, что сегодня Дазай снова настроен как-либо подколоть его, вот и выискивает поводы, чтобы прицепиться. — В отличие от вас, Дазай, — произнёс он внезапно задрожавшим голосом, — я трачу время сна по назначению, а не на выпивку и случайные связи. Дазай только ухмыльнулся в ответ, но не стал отвечать, словно это было ниже его достоинства. Он лишь чинно прошествовал к столу Достоевского и нагло угнездил свою пятую точку прямо на столешницу, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. — С чем на этот раз не справляетесь? — ехидно поинтересовался он, наклоняясь к Достоевскому. Тот мысленно проклял этого человека самым страшным проклятьем, которое знал, и ответил надменно, словно Дазай отвлекал его от важных дел: — Я позвал вас, чтобы вы перенесли сюда новые компьютеры. Вчера на кафедру выдали пять прекрасных машин, очень дорогих и, увы, тяжёлых. Сейчас они находятся в холле на первом этаже. Думаю, за десять минут успеете. Благодарю за сотрудничество, — и отвернулся, утыкаясь в свой ноутбук. Конечно, на то, как перекосится от злобы лицо Дазая в этот момент, хотелось полюбоваться, да подольше, но показать, что хотел это видеть, Фёдор тоже не мог, ведь тогда уронил бы собственное лицо. После первых секунд ступора Дазай лишь ухмыльнулся, затем наклонился к преподавателю ещё ниже и, обдавая его ухо запахом мятного «Дирола», тихо и даже как-то интимно мурлыкнул: — Будет сделано, сенсэй! Не извольте беспокоиться! Конечно, оба понимали, что необходимости в том, чтобы это делал именно Осаму, нет, но оба также понимали, что Фёдор просто хочет хоть немного оторваться в отместку за все выходки Дазая на его парах. И Осаму, в общем-то, был не против дать ему такую возможность. Он ловко спрыгнул со стола, наблюдая за тем, как покраснели уши у преподавателя, и с не сходящей с лица ухмылкой покинул кафедру. Фёдор лишь горько вздохнул, обернувшись только тогда, когда дверь за студентом захлопнулась. Он явственно ощутил, как от шёпота этого студента, пощекотавшего ему ухо легчайшими потоками воздуха, возникло такое внезапное напряжение в собственных штанах, что если не разрядить его самостоятельно в институтском туалете, то само по себе оно не пройдёт. Боже Всемогущий, не мог бы ты отправить этого студента куда-нибудь подальше от несчастного, затюканного, по уши влюблённого препода-иностранца, чтобы они больше никогда не пересекались?! Ну, в идеале, в другой город, но и другой ВУЗ тоже подойдёт! Но Небо осталось глухо к его мольбам, и поэтому шумный, нахальный, дерзкий студент с яркой улыбкой после того, как вынужденно поработал в качестве грузчика, продолжал бесить несчастного влюблённого русского и дальше, теперь демонстративно провожая взглядом каждое передвижение преподавателя. В тот же день, совсем скоро, Фёдор отметил, что Дазай не сводит с него глаз в течение всей последующей пары. И то, как он на Фёдора смотрел, было не просто наблюдением студента за преподавателем. Достоевский с изумлением увидел, что в глазах золотисто-чайного цвета было вожделение хищника, следящего за жертвой, добыча которой была лишь вопросом времени. Более того, когда Дазай увидел, что Фёдор заметил это, по тому, каким потерянным стало его лицо, то лишь нагло подмигнул ему. Но окончательно терпение Фёдора лопнуло, когда ему в ту же ночь приснился мокрый сон с участием Дазая. Да что же это такое, в самом деле, ему же не пятнадцать?! Выдерживать такое дальше было уже свыше его сил, и на следующий день Фёдор взял выходной. Может, он и был ботаником, но привык действовать, а не сидеть в углу, размазывая сопли, поэтому решил, что если Дазай открыл на него охоту, то охотником в этой игре хочет быть сам Фёдор. Он осмотрел критическим взглядом свой гардероб, но, осознав, что ничего для этой цели не годится, вытащил из заначки кое-какие сбережения и отправился по магазинам. Как Достоевский и ожидал, в обтягивающих джинсах и рубашке навыпуск с расстёгнутыми верхними пуговицами он выглядел гораздо презентабельнее. А когда перед выходом на работу на следующий день Фёдор ещё и благоухающие новым шампунем волосы в хвост собрал... Ему было стыдно это принять, но его не узнали даже некоторые коллеги. Впрочем, эффект, которого он хотел достичь, впечатлил его самого. Дазай всю пару старательно отводил глаза, а Фёдор будто нарочно ходил мимо, едва не задевая студента, но при этом умудряясь проходить, словно рядом с пустым местом. Когда пара закончилась, Фёдор спокойно всех отпустил и стоял согнувшись возле стола, возясь со своим ноутбуком и не обращая внимания на медленно расходившихся студентов. И не обращал бы и дальше, если бы его внезапно не прижали к этому столу, наваливаясь сзади всем телом. — Достоевский-сенсэй, вы ведёте себя неэтично, — раздался над ухом сдавленный шёпот Дазая, и Фёдор почувствовал, как у него от этого голоса вдруг становится невыносимо жарко внутри. — Ну, ваше-то поведение в данный момент просто верх этики! — слабо возразил Фёдор, ощущая, как к горлу медленно подкатывает ком, а в обтягивающих брюках резко становится тесно. — По крайней мере, я не боюсь признаться человеку, что хочу его, — мокрый поцелуй под ухом, — или вы можете поспорить со мной? Фёдор прикрыл глаза, чувствуя, как подкашиваются ноги, и подался назад, вжимаясь задом в чужой пах и ощущая там такую же выпуклость, как и у себя самого, и чужие руки на своей талии. — А если я скажу, что согласен со всем... Дазай? Тот хмыкнул. Конечно, Достоевский-сенсэй будет согласен, в таком-то положении! Он буквально кожей ощущал, насколько сильно возбуждён сейчас преподаватель. Говорят, возбуждённый человек выделяет некие феромоны, которые не имеют запаха. Так вот, Дазай мог поклясться, что он слышал этот запах. И пах Фёдор смесью бергамота, кориандра и сандалового дерева. Ну и как тут от такой отдушки крышу не сорвёт? Дазай шумно втянул ноздрями воздух и тихо рыкнул, смыкая зубы на бледной коже чужой шеи. Преподаватель ахнул и невольно смял длинными, как у музыканта пальцами лист, на котором он отмечал график посещений. — Д-дазай... зачем вы... — Просто Осаму, Фёдор-сенсэй... Руки возбуждённого студента пробрались под рубашку, лаская там самые чувствительные точки и заставляя русского задрожать, ещё теснее прижимаясь задом к нему. Боже, до чего же он дошёл! Потерять контроль, столь бесстыдно давая понять собственному студенту, что хочет его, это было, конечно же, верхом бесстыдства, но держать лицо — это последнее, чего хотел сейчас этот преподаватель. И когда проворные юркие пальцы нашли соски и сжали их, заставляя ещё больше отвердеть возбуждение Фёдора и вызывая желание застонать, он не стал подавлять это желание. Но в следующий момент испуганно повернулся к Дазаю: — А если кто-то войдёт? Мы же... Тот в ответ только хмыкнул: — Вы так увлечённо залипли в ноут, мой бесценный преподаватель, что даже не заметили, что я запер нас изнутри. Сюда никто не войдёт, нас нет ни для кого, и не надо ничего стесняться, я не сделаю больно, обещаю! — Ну если кусать за шею, это не больно... — нахмурился Фёдор. Новая улыбка Дьявола-искусителя и голос, мурлыкнувший в ухо: — Не в этом смысле, Фёдор-сенсэй! Не в этом смысле... Есть много способов причинить боль партнёру, как физически, так и морально, но это нравится лишь тем, кто любит насилие, а вы, — он сделал паузу, — его не любите, я заметил. А это... — он поднёс пальцы к наливающимся синевой следам зубов на шее, — это всего лишь метка. Хочу, чтобы все видели, что такой прекрасный мужчина занят, и не смели тянуть свои грязные лапы к вам. Не для них такое сокровище! И в ответ на обалдевший взгляд Достоевского — улыбка Чеширского кота и нежный, но настойчивый поцелуй, пресекающий все потенциальные возражения. Достоевский почувствовал, что плавится в явно опытных руках парня младше себя, как масло на солнце. Руки были везде: на сосках, под брюками, на замке ширинки, на члене, на пояснице, и... между ягодицами, — казалось, их у Дазая совсем не две, а гораздо больше. Ещё несколькими днями ранее Фёдор пришёл бы в ужас от того, куда он впускает чужие пальцы и ещё собирается впускать, но не теперь. Одного ему хотелось теперь — чтобы это повторилось не единожды. Когда Достоевский осознал свои предпочтения и желания, то понял, что если хочешь получить, нужно отдать, причём без сожалений. Но он так не мог. Огласки того, что происходит и произойдёт между ними, Фёдор не боялся. О Дазае не было слухов по поводу связей со своим полом, только с девушками, а это значило, что и о нём Осаму будет молчать и даже знака никому не подаст. Ведь они — преподаватель и ученик, и если Фёдор не хочет потерять место, то и Дазай не захочет открывать свою вторую сторону интимной жизни перед всеми. Но... Нужно было прояснить ситуацию, потому что Фёдору отчаянно хотелось быть уверенным, что происходящее между ними не будет случайным приключением. По крайней мере, лично он именно так к этому относился и хотел заранее расставить все точки над «і», пока они не зашли дальше предварительных ласк и не прошли точку невозврата. Ему хотелось, чтобы этот человек делал с ним такое и большее не ради случайного траха, а потому что хочет продолжить отношения. И если со стороны студента это было простым соблазнением, а может даже и на спор (да, да! Фёдор натыкался в сетях и на такие истории!), то лучше это не доводить до крайней точки. А то будет нестерпимо больно, если чувства окажутся невзаимными. — Осаму... А у тебя до меня много было мужчин?.. Руки Дазая замерли. Губы оторвались от исследования области за ухом, тяжело задышав, обдали кожу горячим воздухом: — Для чего вам это, Фёдор-сенсэй? Боитесь, что узнают? У вас, я так понимаю, никого ещё не было? Поэтому вы спрашиваете? — Чтобы не было... больно... — выдохнул в ответ Фёдор сквозь зубы, чувствуя, что начинает медленно сходить с ума от этого щекочущего кожу дыхания и от пальцев, подобравшихся к сжатой розочке мышц между ягодицами и сейчас продолжавших поглаживать напрягшееся складчатое колечко настойчивыми умелыми прикосновениями. Тихий смешок над ухом. Рука выскользнула из-под белья, за спиной послышался слабый шорох, природу которого невозможно было установить, поскольку Фёдора зажали абсолютно без возможности обернуться. Затем рука опять вернулась на прежнее место, Фёдор мысленно отметил, что пальцы стали заметно влажнее и прохладнее. — Вы... Ты что хо... Лёгкий, почти невесомый поцелуй в верхнюю часть уха, и жаркий шёпот: — Я хочу, чтобы в наш первый раз вам не было больно... Боже Всемилостивый! Да что ж Ты дал этому японскому дьяволу такой чарующий голос! Фёдор почувствовал, как от мягких настойчивых нажатий пальцев Осаму на колечко ануса, которые отдаются сладкой волной где-то внутри, там, где находится простата, оно начинает пульсировать желанием, которое невозможно унять и ещё менее возможно контролировать. Фёдор беспомощно хватает ртом воздух и давится им, когда один из пальцев оказывается внутри и потихоньку проползает дальше, пока не натыкается на ту самую точку, прикосновение к которой отзывается у Достоевского звёздами в глазах. Он дёргается, едва не упав на Дазая, но тот не пускает, держит сзади крепко, и даже думать не хочется, обо что он там опирается и выдержит ли оно вес двух мужских тел. Да ну их к монахам, эти мысли, если пальцы Дазая, которых внутри как-то незаметно стало больше, так ласкают его изнутри, двигаясь в разных направлениях, но неизменно стараясь попадать по точке удовольствия, что скоро это самое удовольствие доведут до пика. Фёдор знает, он специально лазил на порносайты, что и зачем делает Дазай, и для чего внутри эти пальцы, но он чувствует, что ещё немного, и он не дождётся, ему хватит и так, чтобы получить разрядку, и большего ему и не нужно. Дазаю нужно. Внезапно пальцы покидают тело, одна рука наклоняет корпус Фёдора, почти кладя его на стол, и у Достоевского опять перед глазами вспыхивают звёздочки. В висках набатом стучит кровь, он тяжело сбивчиво дышит, еле успевает машинально захлопнуть ноутбук и вцепиться в противоположный край стола, как его тут же вжимают в ближнюю к нему кромку столешницы и, раздвинув ягодицы, просовывают внутрь уже не пальцы. Дазай проникал медленно, осторожно, явно смазав всё, что требовалось, но Фёдор всё равно забыл, как дышать и замер от напряжения. Мышцы плохо поддавались напору, и Дазай, вставив свою довольно крупную головку, вынул её обратно, снова слегка помассировал вход и тихим грудным голосом попросил: — Расслабьтесь, иначе будет больно, а я этого не хочу. Доверьтесь мне, прошу вас, сенсэй! «Это кто ещё тут сенсэй!» — подумал Достоевский, тем не менее, расслабляя как мог свои мышцы там, где его просили, и этого оказалось достаточно, чтобы член партнёра проскользнул внутрь на всю длину, выбивая из лёгких преподавателя информатики весь воздух. Дазай замер, давая партнёру под собой привыкнуть к его размеру, и немного погодя медленно двинулся обратно. От этого движения колечко мышц снаружи защипало, и Достоевский рефлекторно двинулся вслед за членом, но послышался мягкий смешок, и член вдвинулся назад, вовнутрь. Дазай положил руку на член партнёра и несколько раз провёл по нему, точно зная, что эти ощущения отвлекут русского от чего-либо неприятного, связанного с проникновением. — Больно?.. Достоевский мотает головой, словно в замедленной съёмке. Глаза его полуприкрыты, рот приоткрыт, побелевшие пальцы вцепились в край стола. Он не видит себя, Дазай видит. В стеклянной дверце шкафа, как в мутном зеркале, и этот вид ему сносит крышу настолько, что он начинает движение внутри своего любовника, глядя на него сзади и спереди и ещё сильнее заводясь. В голове ничего, кроме вожделения, пальцы впились в худые бёдра преподавателя, но о будущих синяках не думается от слова совсем. Сейчас вообще ни о чём не думается, кроме как об этой восхитительно бледной коже с просвечивающими сквозь неё жилками, о прекрасном лице, искажённом гримасой страсти, о великолепной узости внутри явно девственного до этого дня партнёра, которая так его обжимает, что Дазай рискует прийти к завершению быстрее, чем хотелось бы. Стояк преподавателя с каждым движением Дазая хлопает по столу, и этот звук, а ещё обволакивающий сладкий запах давно желанного человека дурманят голову так, что тормоза слетают окончательно. Дазай не выдерживает. Он несколько раз крупно содрогается, со стоном кончая, затем в несколько движений руки доводит до оргазма Фёдора, руки у которого после этого резко подламываются, и он клонится на стол, но ему не дают упасть, ловят и прижимают к себе, целуя в висок. Потом, уже вытерев все следы их совместного преступления и завязав узлом презерватив (когда он его натянуть-то успел?!), Дазай косится на Фёдора, который возится с ширинкой, и мягко усмехается. — Ну как, Фёдор-сенсэй? Вам не было больно? И без того тонкие губы русского сжимаются в еле заметную полоску. Потом разжимаются. Ширинка, наконец, застегнулась, но непослушные пальцы трясутся, выдавая внутреннее волнение. Он не смотрит в глаза Дазаю, не может смотреть. Его скулы лихорадочно полыхают, а в голове вообще ни одной мысли. Как?! Как он докатился до такого?! Да, он сам захотел, но... Внезапно его голову мягко берут в ладони и заставляют поднять лицо. — Ну что вы, Фёдор-сенсэй? Или может, просто Фёдор? Голос звучит так мягко и соблазнительно, что полыхать начинает всё лицо. Он хватает эти руки за запястья, чтобы отнять их от себя, но передумывает. А потом к нему приникают с поцелуем, вжимаясь всем телом и нежно лаская зубы языком. Язык Фёдора соприкасается в ответ и сплетается с языком этого невозможного, дерзкого, нахального студента, только что сотворившего такое со своим преподавателем, и этому студенту ни капли не стыдно. Об этом можно судить уже по тому, как с каждой минутой всё горячее становится этот поцелуй, словно горячей волной выжигающий внутри Фёдора последние остатки стыда и сожаления. — И даже не пробуйте от меня бегать теперь, — оторвавшись от его губ, шепчет Дазай, — иначе нам обоим будет больно. Это чтобы Вы знали и не сомневались.