Незаменимых нет

Апрель 2015 года

Диск с первым синглом Far East Dizain "DIZAINIZE" Джури получил через несколько дней после своего дня рождения – заказал его заранее, как бы не одним из первых, обогнав самых преданных фанатов Леды. Об этом Джури не мог знать наверняка, но подозревал, что так оно и было, ругал себя за повышенное внимание и не мог ничего с собой поделать. Утихшее было со временем болезненное любопытство, навязчивое желание следить за жизнью Леды вернулось сторицей – то ли после ханаби и ночи, что он провел в доме бывшего, то ли после того, как Леда собрал новую группу. Вернувшись с работы домой, Джури сразу распечатал курьерский пакет и, вытащив диск, прошел из прихожей прямо в гостиную, даже не взглянув на Момоко. Его девушка полулежала на диване, листая какой-то красочный журнал, и озадаченно посмотрела, как Джури опустился на колени перед музыкальным центром, стоявшим у них прямо на полу. – И тебе привет, – окликнула Момоко: в ее голосе было недоумение. – Привет, – запоздало опомнился Джури и оглянулся через плечо, – как дела? – Не жалуюсь, – теперь Момоко с подозрением смотрела на диск, который Джури крутил в руках. – Что там у тебя? – Да вот, сингл друзей наших пришел, – как можно беспечнее ответил Джури. – Хочу послушать. На мгновение нахмурившись, но ничего при этом не сказав, Момоко вернулась к своему журналу, однако через минуту снова выглянула из-за него, чтобы посмотреть на Джури. Вместо того чтобы вставить диск в проигрыватель, тот продолжал сидеть на полу, глядя в одну точку. Странного взгляда своей девушки он не почувствовал. Джури испытывал такое нетерпение, пока ждал диск – после релиза потребовалась пара дней, чтобы его доставили. В какой-то момент даже пожалел, что просто не пошел да не купил сразу в музыкальном магазине. А теперь, когда вожделенная пластиковая коробочка была в его руках, медлил, не решался, сам не зная, чего вдруг испугался. Что две песни, вошедшие в сингл, окажутся слишком хороши, намного лучше того, что Леда создавал раньше, пока был с ним, с Джури? Или, наоборот, что они разочаруют?.. Дернув за крышку так резко, что пластик жалобно хрустнул под пальцами, Джури решительно вытащил диск. Принт на нем, матовый, белый с черными узорами, был приятным на ощупь. Открыв CD-плеер в музыкальном центре, Джури заметил, как дрогнули руки, когда он вставлял в него диск. После первого прослушивания Джури ничего не понял. Музыка достигала его сознания, он осознавал смысл слов, но почему-то не смог дать оценки и запустил диск по новой. Когда он сделал это в третий раз, Момоко, демонстративно сердито выдохнув, поднялась с дивана и ушла в другую комнату. Джури продолжал крутить диск на музыкальном центре, так и сидя рядом с ним в неудобной позе, поджав под себя ноги, но не замечая физического дискомфорта. В тот вечер он так и не смог решить, понравилось ему или нет. Леда был очень узнаваем в этих двух песнях, Джури понял бы, что это его творения, даже если бы не знал и случайно услышал где-нибудь на улице. И голос Кейты, над которым недобро посмеивался Агги, подходил этой музыке куда больше, чем голос Кихиро, с которым Леда сотрудничал ранее. Попытавшись оценить по возможности беспристрастно, Джури пришел к выводу, что пел Кейта хорошо, однако в целом заурядно – как пели многие вокалисты на их сцене: ничего особенного, но уж точно не хуже всех остальных. Сложно было сказать, чем руководствовался Леда, когда остановил выбор именно на этом вокалисте. Джури не хотелось думать о том, что причиной тому могла стать личная симпатия. Мелодии стали сложнее, исполнение – более замысловатым технически, но Джури не взялся бы утверждать, что это добавило музыке Леды прелести. Просто отмечал как факт. Будь Джури журналистом или каким-нибудь блогером, наверное, он смог бы написать самый непредвзятый отчет о прослушанном сингле. Эмоции отключились. – Джури, ты гоняешь эти две песни уже больше часа, – Момоко появилась на пороге гостиной и вот теперь имела вид действительно рассерженный. – Правда? – удивился Джури. – У меня уже голова раскалывается. И посмотри на время. Если не сделаешь тише, к нам сейчас заявятся все соседи. Не дожидаясь ответа, Момоко хлопнула дверью, и Джури подумал, что соседи скорее придут ругаться из-за этого грохота, а не из-за песен, что он проигрывал по кругу. Делать тише он не стал – музыка Леды не принадлежала к той, что слушают на пониженной громкости, а просто выключил музыкальный центр, но, вместо того чтобы встать, некоторое время продолжал сидеть на полу. Сколько еще дисков выпустят Far East Dizain? Будет ли Джури изводиться над каждым из них неприятными чувствами, даже определения которым не было? Он не знал точно, сколько просидел вот так в раздумьях, на часы не смотрел, но, когда наконец поднялся и вышел из комнаты, предполагая, что Момоко давно ушла спать, неожиданно обнаружил ее на кухне. Его девушка сидела за столом, перед ней остывала полупустая чашка с чаем, и Джури не сразу сообразил, что было не так в открывшейся ему картине. А потом понял: у Момоко не было ни телефона в руках, ни того самого журнала, который она читала перед этим. Она просто сидела, смотрела прямо перед собой и вскинула голову, когда Джури появился на пороге кухни. – Думаю, нам пора поговорить, – негромко произнесла она. В тот самый миг Джури уже все понял. Понял, что сейчас будет – какие слова прозвучат и чем закончится этот разговор, пускай сразу и не захотел признаться в этом самому себе. Медленно подойдя к столу, он сел напротив Момоко, которая своими тонкими миниатюрными пальчиками поглаживала гладкий бок чашки с чаем. Джури не мог знать, но догадался, что тот был уже совсем не горячим. – Ты меня не любишь, – без каких-либо предисловий, со свойственной ей прямотой в лоб заявила Момоко, чуть приподняв голову и сузив глаза. Она уже смыла на ночь косметику, волосы завязала в какой-то несуразный пучок, но даже в таком виде оставалась хорошенькой. Момоко была слишком красивой, чтобы выглядеть плохо без макияжа. Джури мог бы спросить, сделала она такой вывод из-за прослушивания песен или из-за какой другой ерунды, но ни шутить, ни разряжать обстановку не хотелось, как не хотелось ему и спорить. Все бессмысленно – он осознал это четко и бесповоротно, едва увидев решительно расправленные плечи Момоко и одновременно с этим – её потухший взгляд. Момоко уходит от него, и уже ничего нельзя сделать. Возможно, он чувствовал, что к этому идет, не первый месяц, но сам себе не признавался, что давно наблюдает медленное крушение собственной личной жизни. – Ты мне нравишься как друг и как женщина. Я тебя уважаю. Что это, если не любовь? – слова брались сами откуда-то, но, произнося их, Джури чувствовал, что они не имеют силы. Да и сам он в них не верил. – Это симпатия и уважение, Джури, очевидно же. Но это не любовь, – спокойно ответила Момоко. – А как ты представляешь себе любовь? – невесело улыбнулся ей Джури. – Нам уже не по пятнадцать лет, чтобы сгорать от страсти. Или что там принято делать... Нетерпеливо тряхнув головой, Момоко жестом показала, чтобы Джури замолчал, а потом прижала пальцы к своим губам, задумавшись. Джури почти не сомневался, что она давно готовилась к этому разговору, наверняка придумала, что сказать, но теперь слова не шли или казались неуместными. Так ведь часто бывает. – Любовь – это когда без одного конкретного человека ты не хочешь жить, – медленно подбирая слова, произнесла Момоко. – Когда без этого одного единственного тебе жизнь не в радость. "Жизнь не в радость" – какое точное определение. Джури сидел и рассматривал свои сложенные на столе руки. Как же четко Момоко описала то, что с ним происходило уже давно, пускай Джури искренне старался радоваться и нередко у него это даже получалось. – Прожить можно без кого угодно, – заметил он вслух негромко. – Незаменимых нет. – Согласна, прожить можно. Я говорю только о том, насколько счастливо ты при этом живешь. Тяжело вздохнув, Момоко подперла ладонью щеку, и Джури наконец поднял на нее глаза. Тонкие руки, белая кожа, правильный овал лица. У Момоко были длинные ресницы и глубокий взгляд. Одна пушистая прядь выбилась из наспех собранных волос и опускалась ей на висок. Смог бы он жить радостно без этой девушки? Без замечательной, красивой, умной, образованной Момоко? Без Момоко с прекрасным вкусом и веселым нравом? Без вечеров с фильмами, без выходных с прогулками? Смог бы он жить без целой художественной мастерской в спальне? Смог бы он радоваться утрам без вкусных завтраков и вечерам без уютных ужинов? Без всего того, к чему так привык за последние годы. "Да, – мысленно ответил себе Джури. – Смог бы". – И дело не в страсти. Я вообще не особо верю в то, что можно гореть человеком больше пары месяцев, – продолжала Момоко, глядя Джури прямо в глаза, и тот смотрел в ответ спокойно – может, как раз потому, что и правда не любил ее, и этот разговор, пусть и неприятный, не причинял реальной боли. – А еще мне кажется, что не так важно, как человек выглядит, где он учился и кем работает. Это все внешнее, оно играет роль совсем недолго, больше определяет что-то при знакомстве. Проходит совсем немного времени, и ты уже не замечаешь ни красоты, ни каких-то физических недостатков, не замечаешь прочего – остается просто человек. Выражая согласие, Джури кивнул. Ответ на эти слова Момоко не требовался, а он со своей стороны был готов подписаться под каждым ее словом. – Мне кажется, мы с тобой хорошо подходим друг другу, если не принимать во внимание третьи факторы, – продолжал девушка, и Джури чуть нахмурился: о каких факторах она говорила? – Вот только мы довольно долго вместе, но я не вижу нашего будущего. А еще уверена, что не видишь его и ты. Мы можем и дальше жить вот так вместе, вдвоем, готовить карри, платить аренду, заниматься сексом, делиться новостями, иногда ездить вместе в отпуск. Но дальше я не вижу ничего. – Это не мало, – ответил ей Джури. – Делить на двоих столько всего – совсем не мало. – Этого мало мне, – твердо возразила Момоко. О чем идет речь, Джури, конечно же, понял. Как и большинство женщин, Момоко хотела замуж, он давно знал об этом. Как и всякая женщина на ее месте, Момоко чувствовала, что Джури никогда не сделает ей предложения. – Да, – сказал он вслух, отвечая больше себе, чем девушке. – Жениться я не планирую, и здесь дело не в тебе. Наверное, нужно было сразу предупредить. В ответ Момоко насмешливо выгнула свои аккуратные, почти безупречные брови. – Сразу предупреждать о таком странно. Изначально я не могла знать, как долго продержатся наши отношения. Сперва мне самой казалось, что эта интрижка ненадолго. Но видишь, как получилось. Она пожала плечами, а потом снова взялась за чашку, сделала глоток, тут же поморщившись, и отодвинула. Чай действительно остыл и был пригоден только для того, чтобы его вылили. – И да, дело действительно не во мне, но, если честно, и не совсем в тебе. Она снова прищурилась, теперь всматриваясь в лицо Джури пытливо, и тот почувствовал неприятную внутреннюю дрожь, не вполне осознавая, о чем говорила Момоко, но на подсознательном уровне чувствуя беспокойство: что бы ни последовало за этими словами его уже почти бывшей девушки, ему не понравится продолжение. – Не совсем понимаю, о чем ты, – произнес Джури больше для поддержания разговора. Он не сомневался, что Момоко скажет ему все, что собиралась, даже если он будет сидеть и молчать, как рыба. – О том, что ты никак не можешь отпустить свои прежние отношения. Не можешь освободиться от них. Я ведь права? Жар – вот что почувствовал Джури: в жар его кинуло и тут же следом обдало холодом. С отчаянием утопающего он цеплялся за глупые предположения, о чем сейчас могла говорить Момоко: о его любви к музыке, о каких-то мифических девушках, которых у Джури сто лет не было, еще о чем-то, что теоретически могло стоять между ними. И понимал, что все напрасно. Момоко могла говорить сейчас только об одном человеке. Выкручиваться, делать непонимающий вид, врать – все это было недостойно, потому Джури озвучил единственный вопрос, который крутился у него в голове: – Откуда ты знаешь? На секунду ему показалось, что Момоко сейчас рассмеется, а следом – что расплачется. У нее быстро и неуловимо менялась мимика, которую трудно было читать, но, каким бы ни было выражение ее лица, Джури настойчиво виделась в глазах горечь. – Я ведь не дура все же. Хочется на это надеяться, – голос Момоко дрогнул. – Глаза у меня на месте, да и ваши отношения не такой уж великий секрет. В эту минуту, здесь и сейчас, сидя на кухне перед Момоко, Джури почувствовал себя бесконечно глупым. Действительно, на что он надеялся? Что Момоко не догадается, какая невидимая нить все эти годы держит его привязанным к Леде, только потому, что Леда – не женщина? А ведь и правда, большой тайны из своих отношений они никогда не делали – пускай не афишировали, но Леда в жизни не стал бы стыдиться себя самого, да и Джури мало беспокоило, что о них подумают другие. Как минимум, о его прошлом знал Сойк, а значит, и Асуми. Асуми, с которой теперь тесно дружила Момоко. И мало ли откуда еще до нее могли дойти какие-нибудь подробности о том, как жил Джури до встречи с ней. – Я никогда не считал тебя дурой. Просто не думал, что все настолько очевидно, – посчитал нужным объяснить он. На душе было тяжко, и Джури подумал, что этот разговор пора заканчивать – так или иначе, но все, что нужно, они оба уже и так знали. – Кому-то, возможно, и не очевидно, но только не мне – мы же сколько уже живем вместе. Я вижу, что с тобой творится, когда звучит любое упоминание о нем. Особенно в последнее время. Теперь Момоко почти неслышно постукивала своими аккуратно подпиленными ногтями по столешнице, и Джури завороженно следил за этим движением. – Я не знаю, что у вас там происходит, – не дождавшись от него ответа, продолжала Момоко, – и знать не хочу. Если честно, сейчас я очень зла и жалею себя, потому лучше нам больше ничего не обсуждать. Но все же, если можно, я дам тебе совет. Разрешения Джури ей не требовалось, потому он продолжал молчать, а Момоко, поднявшись из-за стола, взяла чашку и, сделав шаг к раковине, выплеснула в нее чай. – Прежде чем заводить новые отношения, разберись с этими. Кто угодно, абсолютно любой человек, с каким ты захочешь сейчас быть, рано или поздно заметит, что вас не двое, а трое. Она действительно сердилась и сдерживалась с трудом – Джури только теперь это понял. Момоко была слишком хорошо воспитана, чтобы закатывать скандалы, но выдержка давалась ей нелегко. – Прости меня, – единственное, что смог выдавить из себя Джури – единственное, что показалось ему уместным в данной ситуации. Головы он не повернул, но услышал, как Момоко замерла на пороге кухни. – За что? – спросила она без выражения. – Ты не виноват, что любишь не меня. Она могла сформулировать свой ответ как "не любишь меня", но сказала как сказала: "любишь, но не меня". Сказала правду в ее чистом виде, и Джури, запустивший пальцы в свои волосы, не чувствовал, что сжимает их в кулак все сильнее, почти до боли. – За неоправданные надежды. Некоторое время Момоко молчала, и Джури уже думал, что она больше не скажет ничего. – Это были не худшие два с половиной года, – все же ответила она невпопад и вышла в коридор. Сказано было совсем немного, и Джури понимал, что разговор они не подытожили. Надо было определить, кто будет искать новую квартиру, кто съедет, а кто останется, и решить, как поделить некоторые общие вещи, которые они покупали вместе, вроде того же музыкального центра, над которым Джури перед этим завис на полвечера, окончательно убедив Момоко, что дальше так продолжаться не может. Однако сегодня на это уже не хватило сил. Все вопросы они решили в последовавшие дни. Момоко сама вызвалась переехать, сказав, что в этой квартире изначально жил Джури, значит, ему здесь и оставаться. На то, чтобы найти новое жилье, ей потребовался почти месяц. – Я могу пока переехать к подруге, – предложила она. – Ты мне ничуть не мешаешь, – честно ответил Джури. – Один переезд лучше, чем два. Я не против, если ты останешься, пока не найдешь что-нибудь. Он уже привык спать на диване в гостиной, когда Момоко наконец подвернулась приличная квартира, куда можно было перебраться в кратчайшие сроки. Расстались они почти друзьями – друзьями, которые никогда больше не будут искать встречи, но, если пересекутся случайно, с удовольствием обнимутся и расспросят друг друга, как идут дела. – Пока, Джури, – вот и все, что сказала ему на прощание Момоко, перед тем как подхватить небольшую, последнюю из своих сумок и выйти за дверь. – Пока, – вот и все, что ответил ей Джури. Оставшись в пустой и неожиданно просторной квартире, Джури ожидаемо почувствовал, как его накрывает глухим одиночеством. Он так и не спросил у Момоко, есть ли у нее кто-то – нашла ли она ему замену. И потому не знал, но подсознательно чувствовал, что нет – не нашла и, скорее всего, даже не искала. Оттого ему становилось только хуже: что может быть печальнее, чем когда дорогой человек предпочитает остаться совсем один, чем быть с тобой? *** Странно было Джури осознавать, что несколько лет он пытался с помощью Момоко закрыть дыру, которую оставил в его жизни Леда. А когда его девушка ушла, Джури принялся заполнять пустоту, которая образовалась после прощания с Момоко. Он понимал, что в его жизни существует серьезный надлом, что с проблемой надо разбираться изнутри, и никакие внешние решения ему не помогут, разве что временно облегчат переживания, от которых сам Джури бесконечно устал. Надо было как-то договориться с собой: отпустить Леду, принять тот факт, что в сердце Джури навсегда останется для него место, но смириться с этим и больше не мучить себя воспоминаниями и ожиданием непонятно чего. Стоило подумать также и о возвращении на сцену – Джури скучал по музыке и хотел петь снова, пускай слабо представлял пока, в каком качестве. И вопрос личной жизни тоже стоял ребром: Джури не любил одиночество, он понял это за те два с небольшим года, что прожил с Момоко, однако и слова своей уже бывшей девушки тоже хорошо запомнил – прежде чем строить новое, следовало разобраться с прошлым. Но пока, не зная, как подступиться к своим проблемам правильно, Джури пытался просто скоротать свободное время, которого у него оказалось бесконечно много после того, как он остался один. – Поехали в Камакуру, – прямо предложил он Агги, созвонившись с ним в первых числах мая. – На великах покатаемся. Не забыл еще, как это делается? – Можно, – чуть помедлив, отозвался Агги – скорее всего, думал, забыл он или все же не забыл. – Только велика у меня нет. – Наверное, в прокат можно взять? – предложил Джури. – Разберусь, – ему даже показалось, что он видит, как друг махнул рукой. – Момо-чан с нами? Вопроса Джури ждал, был к нему готов, потому ответил сразу, без вздохов и театральных пауз: – С Момоко мы расстались, она как раз на днях съехала. На том конце ожидаемо воцарилась тишина – Агги усваивал информацию, наверняка гадал, надо ли посочувствовать или сказать что-то другое. – К тому давно шло, потому никакой драмы, – добавил Джури. – Ну так что? Едем? Или без Момо-чан тебе неинтересно? – Ну почему же, интересно, – как-то задумчиво ответил ему Агги и со слышной в голосе улыбкой добавил: – Хотя не буду отрицать, что смотреть на нее было приятнее, чем на тебя. Агги хватило такта ни о чем не расспрашивать, не лезть в душу, на что Джури, давно и хорошо его знавший, рассчитывал. Врать о причинах их расставания не хотелось, но еще меньше он желал говорить правду. Поэтому, когда они встретились на станции и, взяв в ближайшем прокате по велосипеду, отправились на нужную им платформу, говорили только на отвлеченные темы. С погодой в кои-то веки повезло, хотя Джури и опасался, что будет жарко. По небу плыли пушистые облака, периодически закрывавшие уже по-летнему жгучее солнце, да и слабый ветерок приятно перебирал волосы. – Ты хоть знаешь, куда нам? – спросил Агги, стоя на станции и вертя головой по сторонам. – Бывал тут раньше? – Да, пару раз катались еще с Ледой, – упоминание его имени далось Джури неожиданно легко. – Тут надо немного пройти, а дальше повернем на аллею. – И как далеко поедем? – запоздало поинтересовался Агги, следуя за направившимся в нужном направлении Джури, а тот, обернувшись через плечо, хитро прищурил глаза. – Я спланировал нам маршрут. Тридцать километров – сделаем крюк до Эносимы и обратно. – Ско-олько? – Агги споткнулся прямо на ровном месте. – Эй, ты же шутишь? – Что такое какой-то тридцатник? – невозмутимо пожал плечами Джури. – На велике, не пешком же. Мы и разогнаться не успеем, а уже приехали. И я тебя даже в горы еще не потащил. – Это не смешно, – сурово произнес Агги. – Слышишь меня? Смерти моей хочешь, да? Но Джури уже смеялся и не прислушивался. Перекинув ногу через раму велосипеда, он поспешно крутанул педали, будто и правда боялся Агги и его гнева, и изо всех сил припустил по тропинке. Места вокруг были чудесны – Джури уже забыл, как хороша Камакура весной. Он неоднократно бывал здесь раньше: чаще всего один, катаясь по старым улочкам или же просто гуляя, поедая сладкое мороженое. С Ледой когда-то давно они исследовали другой маршрут: начав с пешей прогулки, они обошли все храмы в округе, успевая фотографировать местные красоты и друг друга. О той прогулке у Джури остались только светлые воспоминания, ведь тогда они целый день провели вместе, наслаждаясь обществом друг друга, а после долго сидели в обнимку на побережье океана, глядя вдаль, где за облаками теряется линия горизонта. Джури вырос на берегу Японского моря и воду с детства любил: он не видел отдыха лучше, чем находиться у воды, играющей светлыми бликами на солнце. И даже ощущение, что все, что их с Ледой связывало тогда, растаяло, как морская пена, сейчас откликалось в душе только приятными кадрами летней кинопленки. Дистанция в тридцать километров была бы чересчур даже для такого фанатичного велосипедиста, как Джури, который, к тому же, давно не практиковался, и Агги он, разумеется, просто пугал. Еще по старой памяти Джури мог сказать, что в Камакуре можно было подобрать маршрут любой протяженности. Он помнил, как они катались тут с Ледой – как раз хватало на целый день с остановками для отдыха, да так, чтобы и накататься, и не лежать потом мертвыми. Сколько получится в итоге километров в пути, Джури сам не знал. Но по его расчетам, велопрогулка как раз займет у них весь день, ведь совсем недалеко от побережья он знал очень хорошее кафе с панорамной террасой, где планировал зависнуть на пару часов за вкусным обедом. Агги хоть и жаловался, но педали крутил так же бодро, как и сам Джури. Велосипеды, которые они взяли в прокате, больше подходили для поездок в магазин: спереди у них красовались ярко-блестящие черным лаком корзинки для продуктов, как у домохозяек, что придавало им колорита, как выразился Джури. Вообще-то у него был свой велосипед – он не был уверен насчет Агги, но сам катался часто, а потому еще пару лет назад приобрел довольно неплохой городской велосипед с увеличенным диаметром колес. Однако тащить на себе его через весь город казалось задачей столь же бессмысленной, сколько и малоприятной, потому Джури решил, что ничего не произойдет, если один раз они покатаются на велосипедах из городского проката. Мимо проплывали зеленеющие деревья – сакура уже отцвела в большей части Токио, но даже без нее кругом было красиво. Джури впервые за несколько недель почувствовал себя свободным – он сам не знал, отчего, но на душе стало так светло и спокойно, будто он вернулся в какое-то давно знакомое и дорогое сердцу место. "Ты просто уже был счастлив здесь, потому и радуешься", – подсказал самому себе Джури и тут же согласился: вполне возможно, приятные воспоминания об этих местах отзывались в нем хорошим настроением. Да и Агги, кажется, втянулся и теперь ехал бок о бок с Джури, успевая крутить педали и о чем-то рассказывать одновременно. Они сделали первую остановку у самой станции Эносима, чтобы на время оставить велосипеды на парковке и найти среди аккуратных маленьких домиков старое кафе, откуда открывался лучший вид на все побережье и где подавали самый вкусный магуро-дон. Джури очень любил рыбу и решил, что сегодня они просто обязаны совместить все удовольствия воедино. Агги ожидаемо не стал с ним спорить, с радостью оставив своего временного железного коня на слегка проржавевшей подставке для велосипедов. Обычно в небольшое кафе всегда была очередь, но, возможно, из-за того, что день был будним, сегодня кроме них в зале сидела всего пара человек, потому Джури и Агги с радостью устроились прямо у окна, дожидаясь своего заказа и обсуждая какие-то новости. Джури снова отметил про себя, как ему комфортно находиться с Агги: они встречались редко, но оттого такие встречи были по-особенному приятны и дороги. В компании старого приятеля Джури отдыхал и видел по довольному лицу Агги, что и тот ничуть не жалеет, что потратил целый свой выходной на эту спонтанную прогулку. То, что день уже клонится к вечеру, Джури узнал больше по часам, чем понял сам – солнце стояло по-прежнему высоко, приближались самые долгие дни в году, а из-за того, что небо прояснилось, стало даже жарче, чем было утром. – Не могу больше, – объявил Агги, поравнявшись с Джури. – Давай привал делать. После сытного обеда Агги как будто разморило: педали он крутил уже медленнее, и Джури догадывался, что друг не столько устал, сколько просто насытился и свежей рыбой, которой он съел целых две порции – удивительно, как только в Агги все влезло – и спортом, который явно не был постоянным спутником жизни друга. Поэтому Джури не стал спорить, указав на узкий проезд, ведущий к пешеходной тропе и лестнице на пляж. Велосипеды пришлось оставить прямо там – везти их по песку не было никакого желания, да и людей на пляже было немного, вряд ли кто-то уведет их транспорт, пока они отдыхают. Расположиться они решили у самой кромки воды, прямо на прохладном песке, который еще не успело согреть яркое солнце. В рюкзаке Джури оставалась пара банок пива и бутылка воды, и предпочтение он отдал, конечно, первому. Сидеть вот так, просто на земле, отдыхать, чувствуя приятную усталость в каждой мышце, и смотреть на необъятный океан, лениво несущий свои волны с пушистыми загривками перед ними, было не просто прекрасно – это было бесподобно. Джури чувствовал, что сегодня добился цели – в голове действительно прочистилось, настроение поднялось, а на душе было светло и легко. Что ни говори, Агги был приятным собеседником – молчать с ним было так же комфортно, как и говорить, и именно теперь слова действительно не требовались: от усталости не хотелось ни двигаться, ни разговаривать. – Сейчас бы мороженого, – вопреки собственным мыслям вдруг вырвалось у Джури, и его друг, сидевший рядом, слабо улыбнулся. – Не поверишь, сам только что вспомнил. Когда я был маленьким и мы с родителями отправлялись на долгие прогулки, мама брала с собой мороженое в термосе. Честно, тот еще квест потом был выскрести его оттуда ложками – термос был для чая, узкий и высокий. Но мне все равно нравилось. – Классно, – от души прокомментировал Джури. – А я вот только помню, как мы пиво в термосе возили, чтобы не нагревалось. – Сейчас бы не помешало, – Агги поднял свою банку повыше, как бы показывая, что его пиво уже теплое, что и неудивительно, учитывая, как долго ему пришлось путешествовать в рюкзаке на солнцепеке. – А еще я тут вспомнил... – не договорив, Джури коротко рассмеялся, и Агги весело поглядел на него, повернув голову, – вспомнил про свой велосипедный рюкзак, – продолжил Джури. – Был у меня такой, для профессиональных велосипедистов. Внутри встроена фляга для воды, а от нее идет трубочка, которая выводится на плечо. Прикол в том, что, когда ты едешь, можешь сделать пару глотков из трубочки, не останавливая велик. – Мне даже кажется, что я видел у тебя этот рюкзак, – не слишком уверенно отозвался Агги, нахмурившись при этом. – Да, он и сейчас где-то валяется, если поискать в шкафу, – кивнул Джури. – Так вот, однажды мы отправились с Ледой покататься, я заранее подготовился, наполнил флягу водой еще дома. А Леда, пока я не видел, вылил воду и залил в нее пиво. Представь себе мою радость, когда уже на пути, отмотав несколько километров, я решил попить из этой трубочки. Снова рассмеявшись, Джури сделал глоток, а Агги, улыбаясь, понимающе кивнул. На Джури он не глядел, только на водную гладь, что приползала к их ногам и убегала быстрее, чем успевала замочить их ботинки, и потому сложно было рассмотреть, какое у его друга сейчас выражение лица. – Пожалуй, это был самый приятный сюрприз в моей жизни, – подытожил свой недолгий рассказ Джури. Хотя, отправляясь на прогулку, он был твердо настроен не обсуждать ни Момоко, ни Леду, ни FED – ни одну из лишивших его покоя тем – и решил, что, если Агги заговорит первым, он пресечет дальнейшие разговоры подобного рода, упоминание о Леде прозвучало уместно и вызвало только улыбку. Все же, каким бы ни был Леда человеком, веселиться он тоже умел. – Ты скучаешь? – спросил вдруг Агги, и Джури, замерев с пивной банкой в руках, внутренне напрягся, однако друг тут же продолжил: – По тем временам скучаешь? По группе, по сцене? Ощущение, похожее на спазм, тут же отпустило, и Джури, прежде планировавший не касаться темы прошлого, как-то вдруг забыл о своих намерениях. – Да, – просто и честно ответил он. – Конечно, скучаю. – Ты бы хотел вернуться? – вопрос как будто был заготовлен, и Джури вдруг показалось, что он на допросе. – Я собираюсь вернуться, – на слове "собираюсь" он сделал ударение. – Но пока не знаю, когда и как. Для еще одного сольника у меня нет идей, для новой группы нет компании. Так что мне еще надо подумать обо всем, прежде чем что-то решать. Он улыбнулся, хотя Агги на него в этот момент не смотрел, и сделал еще один глоток. Пиво стремительно заканчивалось. – А давай вместе? – неожиданно, как-то слишком резко для этого спокойного разговора на тихом и пустом берегу океана Агги развернулся к нему всем корпусом и теперь смотрел прямо в глаза, но даже не думал улыбаться. – Знаешь, я ведь тоже скучаю. Ветер играл брызгами воды, попадая в глаза и на губы, оставаясь едва заметными отголосками соли на них. Ветер трепал и длинные черные волосы Агги – они лезли ему в глаза, но тот не спешил убирать их с лица. – Что ты имеешь в виду? Что вместе? – недоверчиво произнес Джури, до конца не осознавший, правильно ли он понял Агги. – Мне тоже плохо без сцены, представляешь? – тот снова отвернулся, но теперь смотрел не на воду, а на светло-желтый, почти что белый песок перед своими ногами, вытянутыми вперед и скрещенными в лодыжках. – Кто бы мог подумать, было время, когда я считал, что лучше сдохну, чем снова во все это подвяжусь. А сейчас мне даже снится иногда, как я выступаю перед толпой. – У меня тоже такое бывает, – негромко заметил Джури. – Мне кажется, всем музыкантам иногда снятся такие сны. – Вот же. Только я как будто уже не музыкант, – в интонациях голоса Агги Джури почудились виноватые нотки. – Музыкант однажды – музыкант навсегда, – уверенно произнес он, и Агги, кивнув, снова повернулся к нему. – Я не шучу, Джури. Я серьезно предлагаю тебе попробовать. Не хочешь собрать группу? От этого дня, от поездки и самого разговора Джури мог ожидать какого угодно поворота, но только не такого. Должно быть, у него был действительно растерянный вид, потому что Агги тут же торопливо принялся объяснять. – Не обязательно отвечать прямо сейчас – я понимаю, что с такими предложениями просто так не приходят. А у меня, на самом деле, ничего кроме желания нет: ни идей, ни четкого плана. Но если в целом, я хотел предложить тебе собрать группу, сессионную, для души, без обязов и прочего. Просто чтобы встряхнуться – снова выйти на сцену, прочувствовать, как оно нам, а дальше... Дальше по обстоятельствам. Натужно улыбнувшись, Агги развел руками – мол, все просто, и Джури вдруг понял, что тот боится отказа. Предложение Агги для него самого было чуть более серьезным, чем он хотел признаваться – возможно, признаваться даже самому себе. – Звучит неплохо, – улыбнулся Джури. Он еще не осознал до конца вываленную на него информацию, но ответил правду: а почему бы и нет, действительно? – Ничего сверхсложного, – опять повторил Агги. – Просто сессионная группа. Размяться, вспомнить, как это делается. Без правил концлагеря и волчьих законов, которые так любил наш незабвенный Леда. Музыка для удовольствия. Автоматически Джури снова улыбнулся, но внутри у него кольнуло. Вот опять в очередной раз Агги упоминал недобрым словом Леду там, где без этого можно было спокойно обойтись. При чем он здесь снова – Леда из далекого прошлого, у которого давно своя группа, которому нет до них дела и до которого уж точно не должно быть дела Агги? – Почему ты его так ненавидишь? – вопрос вырвался у Джури раньше, чем он успел подумать и сформулировать его помягче. И чтобы чуть сгладить впечатление, добавил: – Уже давно хотел спросить, правда. Ну живет там где-то Леда, по делу сто лет ты с ним не пересекаешься. Даже меня уже отпустило, а тебе по-прежнему не все равно... Джури мог бы и дальше говорить, объясняя, но замолчал, когда понял, что это не нужно. Агги отвернулся от него и, хотя не мог не слышать, явно не слушал. Ничего не оставалось, как ждать, что он ответит, и когда Джури уже показалось, что тот или отмолчится, или переведет тему, Агги заговорил: – Много причин. Давай начнем с того, что я сам Леде никогда не нравился. Негатив изначально исходил от него, а не от меня. Я ж живой человек как бы? Конечно, Леда взаимно не нравился и мне. – Да, это понятно, но просто уже столько времени прошло... – Да при чем тут время? – перебил Агги и опустил на песок пустую банку из-под пива. – Меня вот тоже кое-что серьезно удивляет в этой жизни. Почему ты его так легко простил, Джури? На его имени Агги сделал ударение, как будто оно было самым важным в вопросе, и Джури только моргнул, чтобы теперь начать отводить взгляд самому. А ведь и правда простил – уже давно. Простил и сам не заметил. Понял, чем Леда руководствовался, принял его позицию, разве что отпустить его самого никак не мог. Возможно, стоило попытаться донести до Агги, почему он сделал это – почему больше не держит зла на бывшего лидера, который боролся за свое сокровище – за DELUHI, а не за Джури, который сокровищем точно не являлся, и не Леды в этом вина. Однако Джури точно знал, что Агги он не убедит. Не сейчас. Может быть, позже, когда пройдет больше времени, когда забудутся обиды. – Думаю, я просто понял, что им двигало тогда, – Джури попытался изъясниться максимально коротко, чтобы не вдаваться в лишние подробности, Агги ведь ждал от него хоть какого-то ответа. – Леда не хотел меня оскорбить или обидеть. – Не хотел да обидел, – жестко припечатал Агги. – Знаешь, я готов принять и стерпеть то, что меня как музыканта он в грош не ставил. Что перезаписывал мои партии и придирался часто по привычке даже там, где можно было промолчать. Но то, что он сделал с тобой, это слишком. Такое спускать нельзя. Что он за лидер такой, у которого вокалист две недели хрипел в микрофон и тут же получил расчет? – и, не дожидаясь ответа от Джури, сам себе ответил: – Дерьмовый он лидер. И человек такой же. Всю эту тираду Агги выдал на одном выдохе и сердито замолчал, мрачно глядя перед собой, как будто поведение Джури его возмущало. А Джури сидел потрясенный и растерянный и даже не знал, что ему думать, хотя анализировать, по сути, было особо нечего. Неуважительное отношение к себе Агги готов был стерпеть, зато за друга ему стало действительно обидно – вот так коротко звучала причина бесконечной холодной войны, что Агги затеял против Леды, который и знать не знал, чем перед ним провинился. Агги был хорошим другом – все, что хотелось сказать Джури сейчас, – хорошим и честным. Но он постеснялся произнести это вслух. Леда, такой опытный и талантливый музыкант, не мог ошибаться насчет Агги – как басист тот, вероятно, был все же посредственностью. По крайней мере, был во времена DELUHI. Но если посмотреть с другой стороны, не с профессиональной точки зрения, а с человеческой, Агги был тем самым другом, с которым и в разведку пойти не страшно. Своим мыслям Джури улыбнулся, а потом поглядел на Агги, который все так же сидел с неестественно выпрямленной спиной и смотрел вдаль. Ждал ли он возражений от Джури? Ждал, что тот станет защищать Леду? Да, наверняка. Агги смог бы долго с ним спорить, доказывая, что Джури пора снять розовые очки и оценить объективно человека, который выбросил его, стоило Джури перестать приносить ему пользу. Но обсуждать Леду он не собирался. – Ты уже придумал, как мы назовем нашу группу? – вместо этого спросил он. ~ Сессионную группу с откровенно неудачным названием ヨルクライム (yolcrhyme) они соберут только к сентябрю пятнадцатого года, позвав к себе в компанию их старого приятеля гитариста Сакаи и барабанщика Кадзи. Пара концертов, которые новая группа даст в этом составе, откроет у Джури второе дыхание – каждый раз, выходя на сцену, он будет чувствовать себя бесконечно счастливым, окрыленным, а также увидит, что Агги от происходящего испытывает не меньший, а может, даже больший восторг. Выяснится, что у Агги уже давно имеются какие-то наброски песен, и Джури вызовется помочь ему с лирикой. Четкого плана, как выразился Агги еще весной, когда они ездили в Камакуру, у них так и не появится, но просто развлекаясь новой группой, просто получая удовольствие от процесса, Джури будет ощущать, что это новое начало. И на какое-то время прекратит вспоминать о Леде, в свою очередь, занятого Far East Dizain.