Black Hole Sun

После танцев полежать на траве и посмотреть на небо, когда солнце уже не слепит глаза, кажется отличной идеей. Алик плюхается на мягкую траву: она длинная настолько, что загибается под собственным весом и образует будто бы плетеное покрывало. К слову, это та самая трава, о которую можно порезаться, поэтому Алик тянется за своей курткой и расправляет ее рядом с собой, чтобы племянник мог тоже лечь и не порезаться в своей футболке с оборванными рукавами - неужели он не в рубашке! Саше все это до безумия приятно, и он, конечно, с благодарностью кивает и устраивается на нагревшейся за день лежания без дела куртке. Она все еще пахнет дядей, и это тоже до безумия прекрасно! Алик рядом прикрывает глаза, так по-деревенски суя в рот какой-то стебелек, и даже не подозревает (наверное), что подросток пялится на него не мигая, не желая упускать момент как песок сквозь пальцы. Санька медленно тянется рукой к шершавой ладони дяди и как будто случайно соприкасается мизинцем. Он думает, дядя либо не заметит вообще, либо подумает, что это совершенно случайно. Но Алик спустя какое-то время накрывает сашину руку своей. Ладонь горячая и сухая, и сердце Санька начинает отбивать какой-то неземной ритм, кажется, будто выпрыгнет сейчас из груди и убежит - а потом его ищи-свищи! Все тело охватывает мелкая дрожь, как перед экзаменами или прививкой, подросток только надеется, что дядя по руке это не чувствует. И хотелось бы закрыть глаза и навсегда застыть в этой минуте - и стоило бы! - но Саше совсем невмоготу терпеть дальше, ему хочется что-то сделать, сказать, прояснить. Он приподнимается на одном локте, поворачиваясь к расслабленному Алику рядом, и полушепчет-полуговорит: "дядя Алик, ты прости, я просто не могу больше, не могу молчать так! Я тебя..", но прерывает его вовремя встрепенувшийся дядя, который спешно зажимает сашин рот, не давая тем страшным словам быть произнесенными. Слово не воробей: вылетит - не поймаешь. И Алик хочет дать племяннику шанс как-то это замять. Конечно, он всё понял, что хотел сказать подросток. И это было даже немного ожидаемо: чего только стоят эти восхищенные взгляды и робость порой! Что с него взять? У него лето, каникулы, чувства, которым нужно давать выход. Вот только выходом этим не должна становиться черная дыра последствий. Солнце уже скрылось, стало прохладно, налетели комары. Розово-персиковое небо перестало казаться таким уютным, а стало - приторным и горько-сладким. Алик поднимается на ноги, склоняясь к замершему мальчишке и со всей своей убедительностью и доброжелательностью, мол, "не волнуйся, не гоню, и всё всё еще хорошо", произносит: "Давай, возьми себя в руки. Приезжай ко мне завтра утром - Эльза у мамы в деревне. Мы с тобой поговорим". Пока собирают вещи в рюкзак, чтобы вернуться обратно в город, Саньке то до смерти тоскливо от произошедшего, то радостно, что никто его не осуждает и даже готов выслушать. Комары доставуче звенят в воздухе, голые икры чешутся, и только поездка домой за спиной дяди становится отрадой. Подросток сжимает дядю в таких естественных - держаться ведь надо! - объятьях и, когда выезжают на ровную дорогу, устраивается щекой на чужой спине. Короткий ежик с дядиного затылка немного колит виски, когда задевает, но в основном Санька, конечно, снова вдыхает запах уже ставшей родной куртки и ни о чем не беспокоится до самого своего подъезда. А после - только душ и кровать, слава богу. Ни с кем говорить не нужно, можно просто забраться под одеяло и лелеять воспоминания сегодняшнего дня, на данный момент кажущегося лучшим за все лето. И где-то на дне черепной коробки, под ворохом других эмоций, затаился маленький скользкий червячок страха перед завтрашним неизвестным днем. * * * Дом дяди Алика - похожая панелька, только другого цвета. Квартира у него будто бы поновее и светлей, чем у сашиных родителей. Спит Алик на двуспальном белом матрасе, конечно, обычно вместе с Эльзой. Матрас вместо полноценной кровати кажется подростку непривычным и странным явлением, но дядя вообще весь такой - особенный. Алик открывает дверь в одних спортивных штанах и с зубной щеткой за щекой. Что-то мычит - Саша, кажется, слышит просьбу посидеть на кухне, - и уходит обратно в ванную. Подросток же проходит вглубь квартиры и устраивается за столом, оглядываясь вокруг. Через какое-то время появляется дядя. Он включает чайник, а потом оборачивается и смотрит на племянника, опираясь поясницей на угол кухонной тумбы. Алик думает, что не знает, что говорить, и как вообще разговаривать на такие темы с сыновьями родных сестер. Спрашивает себя, а что бы он хотел услышать, если был бы на месте Саши? И напоминает сам себе, что услышать - ничего, а хотел бы делать. И хотел бы, чтоб ему отвечали. Это как с девушками, наверное. Но разговор всё так же не клеится, чайник уже вскипел, от кружек идет пар. Алик решает сбить напряжение и предлагает порубиться в видеоигры. Для этого они перебираются в залу и устраиваются на краях матраса. Чашки отставлены на пол, телевизор начинает шуметь. Алик невпопад извиняется, что забыл заправить "кровать". Игра действительно меняет повисшую атмосферу к лучшему. Санька проигрывает два раза и один побеждает. Когда джойстики отброшены в сторону, приходит время для того самого разговора. Алик поворачивается к племяннику, не зная, что говорить, и только зовет его по имени. А подросток тем временем и сам трусит, но берет себя в руки, как сказал вчера дядя, и, приподнявшись на коленях, тянется к Алику. Дядя, конечно, в ступоре: его, извините, ни на каких курсах не готовили к ситуации, когда собственный племянник ищет взаимности. Алик был на войне, и после того, что видел там, понимает: в мире много ужасных, отвратительнейших вещей, и гомосексуализм явно в их число не входит - даже рядом не стоит. Поэтому наилучшим вариантом разрулить ситуацию без потерь ему кажется просто ответить. Алик думает, вот он ответит, Санька свое получит, что бы там ни было, а потом они все обговорят. Главное, что не сейчас, не на горячую руку. Санька едва не скулит от радости, когда дядины ладони обхватывают плечи и не отталкивают, а притягивают к себе. Поцелуй - как тягучее малиновое варенье: увязаешь в нем, а оторваться нереально. Подросток гонит мысль о том, что как-то все слишком хорошо и просто и где-то должен быть подвох, потому что портить такой момент сомнениями - все равно, что то самое варенье безжалостно вылить в толчок. Дядя целует по-взрослому, цепляя зубами губы, посасывая их. А Саньке стыдно - он же никогда в губы даже ни с кем не целовался и не знает, что вообще делать. Может только хвататься за широкую дядину спину. Санька думает, что дядя за них обоих постарается, откидывает нервозность и старается отвечать на поцелуй по мере своих возможностей. От невероятности происходящего, от аликова сильного тела подростку крышу сносит. То, что он раньше называл бабочками в животе, сейчас взрывается черной дырой. Санька едва слышно стонет в поцелуй от переполняющих эмоций, жмурится, словно если посмотрит, то все рассеется как мираж. Алику эти подростковые стоны - как сигнал тотальной катастрофы и одновременно знак, что он все делает правильно, и не будет страданий впечатлительного племянника, слез в подушку, ссор и, не дай бог, вскрытых вен (ох уж эти подростки! - по его мнению). В конце концов, думает Алик, то, что происходит сейчас - ерунда, которую сделать, перетерпеть, чтобы избежать неприятностей - как два пальца. Поэтому он, не разрывая поцелуй, переворачивается, опрокидывая мальчишку на матрас, а тот, совершенно офигевший, конечно, бессовестно раздвигает ноги и, ухватившись крепко за аликовы торчащие лопатки, притягивает того еще ближе, так, чтобы телом к телу - совсем близко. Подростка чуть ли не трясет от голой дядиной груди, рук, живота. И, о боже! Алик прижимается тазом к его паху. У самого Алика под тканью домашних штанов ни намека на возбуждение, но он чувствует, как у мальчишки под ним все там напряглось. Ежу понятно, чего подростку сейчас хочется. Алик, вообще-то, об этом даже не думал, когда начинал все это, но вот оно как повернулось! Санька под ним все так же, с закрытыми глазами, весь в себе, в своем наслаждении, постанывает, немного трется, кажется, даже неосознанно, о тело дяди между раздвинутых ног и едва успевает отвечать на поцелуи, так что это Алик всё у него во рту вылизывает - вкус мятной пасты: хорошо, что утром увиделись, - и одной рукой прижимает запястье сашиной руки к матрасу, а другой тянется вниз и сжимает сквозь брючную ткань недлинный мальчишеский член. Алик не тупой, понимает, что то, что он делает сейчас, - это уже вот совсем не хорошо, но с племянника, едва не растекшегося по кровати и одновременно искрящегося от юного пламенеющего возбуждения, Алика ведёт. Ему просто хочется, чтобы мальчишка получил сейчас, что хотел. В этом мире так мало людей получают то, что хотят и даже то, что заслуживают, что вот это вот всё, такое запретное и непонятное, кажется пустяковой уступкой, от осуществления которой даже самому становится приятно. И вот этими непонятными мыслями ведомый Алик, немного помяв Сашу через штаны, расстегивает пуговицу и молнию и запускает руку в трусы. Там влажно и жарко, и, как только дядина сухая теплая ладонь обхватывает влажный от пота или выделений член, Саньке кажется, будто он умирает. Подросток судорожно громко выдыхает, запрокидывая голову, выставляя угловатый кадык, и, когда дядя слегка его за этот кадык прикусывает, Санька умирает во второй раз. Он закидывает ноги на аликову поясницу, прижимается плотно-плотно и пачкает спермой дядин живот, штаны и собственную измятую рубашку, кончая так долго и ярко впервые в жизни. Алик всё это видит, на секунду думает, это полный звездец, но потом снова убеждает себя, что "итс окей", это ерунда. Мальчишка лежит в какой-то прострации с закрытыми глазами, будто в отключке, но шевеление пальцев на руке, запястье которой Алик уже отпустил, выдает, что Санька "жив". Дядя его не торопит, сам ничего не делает, опирается локтями в матрас по обе стороны от безвольного тела под ним и смотрит на пацана, ожидая, когда тот придет в себя и будет готов слушать. Когда племянник открывает глаза, они у него затуманенные, как у нариков под мостом, на губах появляется блаженная улыбка. Санька всё еще не верит происходящему, обхватывает ладонями нависшее сверху лицо и притягивает дядю к себе. Поцелуй получается легким и почти целомудренным. За ним следуют еще и еще, а Алик между делом с мальчишки снимает испачканную рубашку и отбрасывает ее куда-то на пол – чего это Саньке в грязном валяться? Когда поцелуи заканчиваются, а Саша просит еще один, Алик отводит его руки от своего лица, но не отодвигается. - Саша, я Эльзу люблю. Она моя невеста, - с тенью доброй полуулыбки. - Я и тебя люблю, но по-другому: ты мой племянник. Я не смогу тебе ничего дать, - выдыхает Алик, сжимая угловатые мальчишеские запястья. - Почему? - как-то совсем не по-мужски хнычет Санька, отворачиваясь и смотря куда-то в сторону. И Алик честно объясняет ему расклад, что, мол, есть же невеста, и это ее хочется Алику целовать и обнимать (и не только!), что на Эльзу у него - вот прям как у Саньки только что, до черной дыры в башке. И что вот-вот на днях уехать они собираются в Америку - словом, Саньке с дядей совершенно не по пути, и что как-то жить дальше придется. А мальчишке обязательно нужно быть сильным и всегда поступать как лучше. Подросток ошалело слушает и не перебивает. И даже когда Алик свой монолог заканчивает, тот ничего не говорит, позволяет дяде отстраниться и рядом на бок лечь, а сам как-то жалко калачиком сворачивается и утыкается дяде в грудь. А спустя пару минут его голые лопатки вздрагивают и слышатся такие тихие грустные звуки плача. Санька не рыдает, не стонет, а как-то по-своему, будто ненавязчиво, выплескивает горькими слезами свою тоску, потому что после произошедшего стесняться перед дядей ему совершенно нечего. Алик мальчишку приобнимает, поглаживая по дрожащей лопатке, и думает, что могло быть гораздо хуже. И еще что, как встанут, нужно будет обоим привести себя в порядок. Спустя практически час уже в коридоре, когда Санька одет и обут, дядя говорит, что не знает точно, когда придется уезжать, и подросток между строк читает в этих словах предупреждение, мол, прости, но, может быть, мы видимся в последний раз. Он обнимает дядю, пытаясь поверить, но это кажется таким маловероятным – ведь сейчас все вроде нормально! Саша не может себя з-а-с-т-а-в-и-т-ь насладиться моментом по полной, чтоб на всю жизнь хватило. Или это в принципе невозможно? Алик целует вихрастую темную макушку и решает, что всё-таки это звездец. И сейчас самое время появится той черной дыре из песни Soundgarden, которую они с пацаном слушали у реки, и всосать в себя весь этот чертов мир, сжечь все эти неловкие странные чувства, обладателем которых стал человек. Но ничего черного и жуткого не появляется, племянник молча устремляется к двери в подъезд и уже хватается за ручку, когда Алик его окликает и бросает в руки, протянутые на одном рефлексе, свою куртку. Просто он снова задумался, чего бы он сам хотел на месте Саньки – а хотел бы что-нибудь значимое на память. Чтобы что-то стало проводником в особо приятное воспоминание, в собственную тихую гавань. Санька подарку радуется и одновременно он режет осознанием по мальчишескому сердцу: больше, возможно, никогда! не увидеть, не прикоснуться, не поговорить... Племянник улыбается и, отсалютовав, покидает аликову светлую квартиру. И больше, действительно, никогда.