Красивый, плохой, злой

Сеул, 1980 год.

Это жаркая ночь. Шумная и полная безумия. В вечер пятницы Сеул всегда преображался, будто бы перерождаясь заново. Город загорался огнями, пестрил яркостью красок, пах густым дымом и пьяностью. Вечно слякотный и бедно-серый, он, казалось, был обречён на смертную скуку, окутавшую всех граждан государства, которое переживало свои не самые лучшие годы. Однако, нельзя вот так просто искоренить из людей тягу к празднику, даже если средств недостаточно, а ситуация и вовсе кажется критической. Особенно из студентов. О, эта гулящая молодёжь, которая не знает покоя. Им не нужно многого, чтобы почувствовать себя живыми, раскрепощёнными или радостными, — всего лишь алкоголь, сигареты и музыка. Большего и не требуется. Теснота подпольных клубов сближала, табак, гуляющий в лёгких, расслаблял тело, а ритмичные хиты отравляли разум, заставляя двигаться в сумасшедшем темпе. Чонгук — тоже студент. Он — неотъемлемая часть этой безумной толпы, сплочённой одним общим интересом забыться, и он рад быть здесь. Они с другом приходили в этот бар раз в несколько недель, чтобы отдохнуть от рутинной невозможности и хотя бы на пару часов забыть о политической ситуации в стране, которая безжалостно и совершенно бесчеловечно отравляла их жизни, недолгие, но такие тяжёлые для неокрепших юношеских умов и богатые на безрадостные события. Они молодые, полны энергии и готовы плясать хоть всю ночь, смеясь во весь голос и плутая меж стареньких домов, таких же обшарпанных и полуразваленных, как и все в этом загнивающем городе, который, казалось, доживает свои последние деньки. Они всего лишь студенты, и после выпуска им должны открыться все чёртовы двери, увлекая в ту самую взрослость, о которой так грезит каждый ребёнок. Их ждёт великое будущее, невероятные открытия, абсолютная свобода. Но у них в стране — борьба за демократию и постоянные демонстрации, а под ногами никакой опоры. У Чона дома спит маленькая сестра, а вместо родителей — соседка, согласившаяся посидеть с девочкой в обмен на помощь по хозяйству. У него в голове — ветер, в крови — алкоголь, и ни одной связной мысли на языке не вертится. А он вынужден быть взрослым. — Чон, смотри! — кричит ему друг, пытаясь своим голосом пробраться сквозь стоящий внутри наполненного людьми помещения гул. — Этот парень на тебя уже минут десять пялится. Темноволосый оборачивается, встречаясь с распущенным взглядом незнакомца, в котором было что-то бесовское и привлекательное в своей самой извращённой манере. Тот улыбается почти мгновенно, не давая Чону усомниться в том, что он и правда смотрит на него, смотрит долго и пристально, откровенно и прямо, потому что отвести взгляд уже не представляется ему возможным, — с той самой секунды, как он впервые заметил юношу в этой толпе. — Это как-то неправильно... — делится впечатлением Чонгук, кусая губы в приступе нервозности. И только пунцовость щёк выдаёт внутреннее волнение, неторопливо растекающееся в груди обжигающим, как нагретая до ста градусов в звенящем чайнике вода, ожиданием. Пак Чимин закатывает свои замечательные глаза, упираясь о барную стойку руками в попытке восстановить дыхание после долгих, проведённых на не отличающемся своей просторностью танцполе, минут. Ему действительно смешно, а всё вокруг немного плывёт и шатается, вызывая неясную щекотку где-то в горле, раздражённом от непрерывных попыток перекричать музыку. — Неправильно — это продолжать отрицать очевидное, — он подмигивает, хлопая парня по плечу в поддерживающем жесте, а потом оттягивает воротник своей футболки, сгорая от нехватки воздуха. — Тебе нужно развеяться, Чонгук. Завтра подумаешь о том, почему у тебя член стоит исключительно на другие члены и почему это должен быть именно он, а сегодня забей на всё. Наслаждайся моментом, лови кайф. Отключи свой мозг. И Чонгуку отчего-то думается, что лучшего совета в своей жизни он ещё не получал никогда. Всё верно: завтра его жизнь снова станет серой и скучной, он вернётся в этот успевший надоесть день сурка и продолжит жить в режиме дом-учёба-подработка-дом, думая только о том, как обеспечить своей маленькой сестре достойное будущее, имея так мало ресурсов для этого. Но сегодня... Хотя бы этой ночью... Можно ли ему выдохнуть? Он высушивает рюмку спиртного, сразу же зарываясь носом в сгиб локтя и утопая в одеколонной ткани собственной рубашки. Чимин на этот жест смеётся звонко и говорит что-то глупое в знак искренней поддержки, когда Чон трогается с места, ускользая в толпу. — Привет, — говорит он на выдохе, добираясь до того самого парня, и гулко глотает накопившуюся от волнения слюну, зачёсывая назад свои взмокшие смолянистые волосы. Незнакомец демонстрирует свою самую обворожительную улыбку, на секунду закусывая нижнюю губу, и вместо ответа произносит: — Потанцуем? Чонгуку это кажется нереальным просто, нечестным, но сопротивляться он не может — на это просто нет сил. Он отчаянно жаждет раствориться в окружающей его атмосфере безрассудства, бессознательности и полного удовлетворения своих запретных желаний. По телу проходит дрожь, и он чувствует, как под кожу проникает кромешная тьма, заполоняя собой весь разум. Они танцуют, близко прижимаясь друг к другу, опаляют лица жарким дыханием и сходят с ума от накатившего восторга. Их руки пляшут в унисон, стекают по контурам чужих тел, очерчивая силуэты, и соединяются где-то за спиной Чона, лишая того всякой возможности отстраниться. Их губы находятся на расстоянии чёртового миллиметра, и от этого ведёт не меньше, чем от алкоголя. Глаза этого парня губили Чонгука, захватывая в плен, а прикосновения — охмеляли. Он решается спросить, хватаясь за единственную возможность вставить слово, когда музыка меняется на более тихую и спокойную, а вместе с ней меняется и движение их тел, ощутимо замедляясь: — Как тебя зовут? — Ким Тэхён, — хрипло произносит тот, и его грудь вздымается в попытках набрать побольше воздуха в ненасытные лёгкие. — А тебя? — Чонгук... Меня зовут Чон Чонгук, — несмело отвечает юноша, замечая, как освещение в клубе меняется, и теперь их своеобразные объятия замечают все присутствующие, до этого увлечённые своими партнёрами и "играми" с ними, ведущими к логичному продолжению вечера. Эти взгляды пугали темноволосого, потому что два парня, стоящие в такой провокационной позе, да ещё и посреди многолюдного зала, — это ненормально, отвратительно и смешно. Общество не принимает таких людей, как Чонгук, и парень уяснил это ещё в подростковом возрасте, когда позволил себе утонуть в нежных чувствах к своему однокласснику, совершенно не подозревая, к чему может привести такая оплошность (к синякам на бледном теле, несмываемому клейму, выжженному на коже чужими ругательствами, и травме, навсегда запретившей влюбляться снова). От накативших вдруг воспоминаний становится дурно. Тэхён, словно замечая перемену в настроении юноши, предлагает практически незамедлительно, укладывая свои руки на талию Чонгука: — Хочешь уйти отсюда? — Отвези меня домой, — просит он, съёживаясь под ненавистными взглядами окружающих. — У тебя есть машина? Хочу домой, пожалуйста. Ким медленно кивает, осматриваясь, и выводит Чонгука на улицу, распихивая уставившихся на них студентов своими широкими плечами и глотая их колкие комментарии сквозь плотно сжатые челюсти. На парковке их ждёт оранжево-красная Хендай Пони и звенящая тишина спящего города. В машине Чонгуку более чем комфортно — он сидит на пассажирском, прислонившись горячим лбом к холодному стеклу, и смотрит замучено на тёмные пейзажи за окном. Он выглядит разбитым совершенно, и Тэхёну вдруг становится неимоверно стыдно за то, что он позволил им обоим такую распущенность и подставил этого студента под удар, не заботясь ни о чём, кроме возникшего внутри собственного чувства глубокой меланхолии и отчаянной жажды прикоснуться — именно к нему. — Я, наверное, не должен был... — начинает он, но врезается в прямой взгляд слезящихся глаз, которые смотрели на него с некой надеждой и со смертельно-тоскливым желанием довериться, и сдаётся, замолкая и продолжая после недлинной паузы со вздохом: — Просто ты такой красивый. — Правда? — устало интересуется тот, ни капли не смущаясь от услышанного комплимента, и, похоже, даже не замечает застывшей в своём прямом взгляде влаги. — Да, — сухо отвечает Ким, тарабаня пальцами по рулю. Ему нравится такая открытость, но он, по правде говоря, ею смущён. — Куда мы едем? — Дважды направо, потом прямо до упора и снова направо. Остановишься возле двухэтажного дома с белым забором, — на автомате говорит юноша, продолжая пытаться распутать клубок собственных мыслей. — Разве это не странно — считать меня привлекательным? Тэхён усмехается, пожимая плечами: — Не знаю. Ты себя видел вообще? — И что это должно значить? — Чонгук зарывается рукой в пряди своих же волос и бубнит тихо, лицом падая в колени. Вопрос риторический. Ему стыдно за то, что он, пусть и невольно, заставляет фактически незнакомого человека бороться с его демонами, вот так нападая на него со всеми этими глупостями, поэтому парень спешит сменить тему разговора, надеясь замять такой нелепый инцидент: — У меня сестра дома. Младшая. — А родители? Тэхён его демонов понимает. Просьбу эту немую — слышит. — Их нет, — буднично сообщает Чон, шумно выдыхая в ноги. — Если захочешь уйти, я пойму. — Не захочу, — уверенно отрезает Тэхён и позволяет себе немного отвлечься от дороги, чтобы погладить напряжённую спину парня, буквально сложившегося пополам в попытке заглушить тупую боль, разрастающуюся глубоко внутри, чтобы успокоить. — Возле домика с белым забором, да? — спрашивает он, не рассчитывая на развёрнутый ответ, скорее для того, чтобы отвлечься от собственных беспокойных мыслей, не дав им завладеть ситуацией и испортить такой светлый момент, которых в жизни Кима и без того было не больше, чем пальцев одной руки. А мысль эта, красной строкой где-то меж его висков бежавшая, была до невозможного проста: сегодня всё складывалось иначе, по совершенно новому, не отрепетированному ранее сценарию. И Чонгука ему — почему-то — хотелось именно успокаивать.

Сеул, 1982 год.

У Чонгука хорошая жизнь. Лучшая из тех, что ему могла бы достаться. Он учится в одном из престижнейших вузов Сеула на экономическом факультете, воспитывает маленькую сестру и живёт в большом двухэтажном доме, который достался им с малышкой после смерти родителей. Ещё он имеет до непристойного милое личико и крепкое телосложение, над чем подтрунивают большинство его сокурсников, очевидно по-белому завидуя. И у него, как и у многих людей его возраста, есть свои секреты. Одним из таких является его парень, чуткий и заботливый Ким Тэхён, которого по-смешному наивная пятилетняя сестрёнка Чона принимает за своего второго старшего брата и не упускает возможности повисеть на его шее, заходясь в заливистом смехе каждый раз, как тот начинает подбрасывать её в воздух своими сильными, украшенными рельефами прекрасных мышц руками. Чонгук практически счастлив, потому что эта картина — семейная и по-радостному рутинная — заставляет его улыбаться своей самой широкой улыбкой. Он чувствует разливающееся внутри тепло, когда смотрит, как Ким треплет девчонку по волосам и попеременно чмокает её щёчки и как её надутые в детской обиде губки постепенно превращаются в прощающую улыбку, а глаза начинают блестеть от веселья. Чонгук вздыхает, переполненный эмоциями, и надолго задумывается о чём-то важном, сосредотачивая взгляд на складках на одежде Кима. Он ведь и подумать не мог, что когда-нибудь сможет стать частью той самой образцовой семьи, которой восхищаются все соседи и которых тут и там сопровождают умилённые оханья старушек, потому что, конечно, он мечтал об этом, но всегда помнил о своей неправильности, — и это тормозило его всякий раз, когда он замечал привлекательного мужчину в толпе, потому что был в ответе не только за свою репутацию, но и за репутацию своей маленькой сестрёнки, которой уж точно не нужен был проблемный брат-извращенец, известный своими похождениями на весь город. А сейчас вот стоит, смотрит на это всё и не может сдержать рвущейся наружу радости, потому что это не выглядит странно, пошло или отвратительно, как он всегда себе представлял, надеясь избавиться от этого нездорового влечения, — это выглядит хорошо, уютно, словно так должно было быть всегда, словно и не было всех тех лет душевных метаний, унижений и сводящего беспощадными судорогами одиночества. — А меня поцелуешь? — он подходит к забавляющейся парочке со спины и чуть наклоняется, чтобы быть на одном уровне с сидящим на корточках Тэхёном. Тот оборачивается, переставая мучить явно довольную их игрой Чи, и говорит: — Конечно, — его ухмылка тёплая и чистая, почти что искренняя, а руки уже прижимают ближе к груди в приветственном жесте. — Тебя я всегда целую с особым удовольствием. И Чонгук не хочет спорить, потому что это правда, и в следующий момент он уже чувствует горячее прикосновение шершавых губ к своим, а затем и нахальную попытку углубить поцелуй. Но Чон помнит, что рядом стоит совершенно невинный ребёнок, топает ножкой и хмурит свои симпатичные бровки, ожидая, пока взрослые закончат свои "дела" и обратят на него своё внимание. Поэтому он мягко отстраняет парня от себя, строя виноватую гримасу, и слышит девичьи возмущения: — Ну, и долго мне вас ждать? Я есть хочу! — Прости, прости, — смеётся Тэхён и легко пожимает плечами, выглядя при этом совершенно извиняющимся. — Сейчас твой старший братик нам что-нибудь приготовит, да? — и подмигивает игриво, оборачиваясь к темноволосому юноше. Тот вздыхает нарочито-обречённо, стараясь скрыть улыбку и отвечает своим привычным тоном: — Есть какие-то пожелания? — О! — восклицает девочка, восторженно принимаясь перебирать крутящиеся в голове варианты. — Я думаю, что... И они заходят в дом, продолжая вести беседу о предстоящем ужине, потому что это непринуждённо и просто, а ещё расслабляет и успокаивает нервы, оголённые после тяжёлого студенческого дня. И Чонгуку нравится вот так — идти бок-о-бок со своим любимым парнем, которому он так благодарен за всё, что тот делает для него и Чи, чувствовать спиной его широкую грудь, а душой — поддержку и опору. Ему нравится его жизнь, такая хорошая и правильная. И ему нравится Ким Тэхён, потому что с ним он практически счастлив. Но у Тэхёна машина — красная Хендай Пони, мешок женского белья в вечно пустующей квартире и нож в багажнике вместе с гипсовыми повязками. У Тэхёна лицо — такое же, как у преступника, которого уже как месяц пытается разыскать раздосадованная своими провалами полиция, получая на горячую линию звонки сотен обеспокоенных граждан, которые подозревали своих родственников, соседей и знакомых. У Чонгука в кармане брюк листовка с фотороботом убийцы, а в голове — беспорядок, паника и суматоха. И он не может это игнорировать. К сожалению, больше не может.

Июнь, 1982 год.

— Видел фотографию в газете? — прямо спрашивает Чимин, отпивая из мутного стакана соджу, и кладёт на стол несколько карт, стараясь не выронить изо рта подожжённой несколькими секундами ранее сигареты. — Видел, — без особого энтузиазма отвечает ему Чонгук, кивая, и с хмурым выражением лица рассматривает Чиминов валет, усиленно делая вид, что уж очень он заинтересован их бессмысленной, на самом-то деле, игрой. — Что думаешь? — осторожно наступает тот, опасаясь превратить их встречу в очередную пылкую ссору. — Ничего я не думаю, Пак, — вздыхает Чонгук и тоже отпивает немного соджу, морщась от неприятного жжения в горле. — Конечно, мне пришлось поговорить об этом с Тэхёном, потому что я... не мог оставить это без внимания, как бы того ни желал, — он пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, и его губы превращаются в тонкую напряжённую полосу, выдавая внутренние переживания и сомнения, которые юноша так отчаянно хотел скрыть. — Мы всё выяснили мирно. Он сказал, что его разыскивают за неуплату штрафов. Вот и всё. Не о чем тут рассказывать. — Штрафов, серьёзно? Каких? — парень, не сдержавшись, фыркает, и затягивается, выпуская клубы густого дыма прямо в кухонный потолок. — Многочисленных, — язвит Чонгук, наконец поднимая глаза. — Иногда он водит в нетрезвом состоянии, так что я не удивлён, что он задолжал этим службам так много. Парень приподнимает брови в жесте, выражающим крайний скептицизм: — Уверен, что всё в порядке? — Да? — как-то странно пищат ему в ответ, тут же прокашливаясь в явном смущении. — Чимин, он хороший. Правда. У меня нет оснований не доверять ему, поэтому я не лезу туда, куда мне лезть точно не стоит. Всё равно я не смогу помочь ему оплатить эти штрафы, поэтому нет никакого смысла в том, чтобы допрашивать его на этот счёт. Мне, признаться, и так неловко, что он тратит так много средств, чтобы ездить сюда, к нам с Чи. Поэтому... — Об этом я тоже хотел спросить, кстати, — цепляется за фразу друга Пак, удобнее устраиваясь на скрипучем стуле и опираясь всем телом на согнутые в локтях руки, чтобы сократить дистанцию. — Почему он не живёт с вами? То есть... Я понимаю, что он учится там, в другом городе, но неужели нельзя было перевестись, если у вас с ним такая любовь? Откуда ты можешь знать, что там, в Чхонджу, у него никого нет? Как ты можешь быть уверен в том, что Тэхён, живущий в Чхонджу, и Тэхён, который приезжает к вам с Чиён в Сеул, — это один и тот же человек? Что, если... — Заткнись, Пак, — стонет Чонгук, чувствуя, как его голова начинает тяжелеть с каждым неаккуратно произнесённым Чимином словом, потому что, конечно же, он соврёт, если скажет, что никогда не думал о подобного рода вещах. Чонгук думал об этом, и не раз — но всегда останавливал себя, потому что понимал: Ким перед ним ни в чём не провинился, даже на секунду не дал усомниться в своих чувствах. И говорить про него такие вещи — было подлостью. Но слышать это от кого-то ещё... было действительно тяжело. Тяжелее, чем он мог себе представить. — Ради всего святого, закрой рот, — добавляет он уже чётче и менее отчаянно, массируя пальцами правой руки настойчивыми поступательными движениями собственные виски, чтобы расслабиться и успокоить задетые нервы. Чимин, замечая настроение друга, шумно выпускает воздух из лёгких вместе с сигаретной серостью, и сквозь образовавшийся туман смотрит тому в глаза, смягчая свои речи: — Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив. — Беспокоишься за меня? Я знаю, — выдавливает полуулыбку Чон, сверкая блестящими в полумраке задымлённой и пропахшей алкоголем комнаты глазами, заверяя: — У меня всё под контролем. К тому же, было бы странно, если бы два парня жили в одном доме постоянно... Слухи расходятся слишком быстро, Чимин, а я этого не хочу. И они всё-таки доигрывают эту карточную партию, заминая неприятный для обоих разговор, и допивают бутылку отвратительного соджу до самого дна, а пачка сигарет в кармане чиминовской рубашки, наполовину полная изначально, становится тоскливо-пустой, когда они заканчивают перемывать косточки всем своим одногруппникам около трёх ночи. Чонгук укладывает друга на диване в гостиной, заглядывает в комнату Чи, на цыпочках подкрадываясь к её мягкой кровати, и, с облегчением выдохнув, потому что та крепко спит, смешно шевеля во сне своим маленьким носиком, поднимается наверх, бросаясь на застеленную кровать прямо так, в одежде. Он устал быть уставшим, а алкоголь, который все так нахваливают за удивительное чувство лёгкости, которое тот способен принести, со своей задачей не справляется совсем. Чонгук поворачивает голову к окну, очаровывается скоплениями звёзд и думает о том, что где-то там, в невесёлом, далёком и сером Чхонджу, сейчас спит его Тэхён, которого так не хватает рядом. А спит ли он... вообще?..

Июль, 1982 год.

Чонгук прижимается ухом к телефонной трубке и крепко сжимает держащие её пальцы, бессильно припадая к холодной, окрашенной в грязно-бежевый цвет стене. Дыхание неспокойное, сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет прямиком из горла, заставив его обладателя обречённо упасть на колени и обмякнуть, растеряв всё ценное. Все сомнения, страхи и переживания собрались в одном-единственном моменте, чтобы извести парня окончательно, лишая рассудка. Нервы на пределе. Он — готов кричать. Гудки сменяются усталым, строгим голосом, который сквозит зевотой и пятым по счёту стаканчиком кофе из вечно ломающегося автомата, а ещё рисует картинку хмурых, сведённых к переносице бровей. Вероятно, седоватых от частых волнений и специфики такой ответственной и неспокойной работы. Сотрудник полиции здоровается заучено-вежливо, называет номер своего подразделения, сообщая о том, куда именно дозвонился Чон, говорит ещё несколько формальностей, практически тараторя, потому что "для галочки" и неважно, а потом затихает как-то в раз, так и не услышав даже банального вздоха на том конце. — Вы можете говорить? — интересуется мужчина, и темп его речи ощутимо меняется. Чонгук не может даже дышать. У него сердце замерло, а губы онемели, решительно отказываясь двигаться. Он вспоминает шёлк каштановых волос, бархат тёплой, словно летнее солнце, улыбки, прозрачную сетку морщин возле глаз и россыпь родинок на рельефной спине. Вспоминает мокрую от проливного дождя футболку, тяжёлые от падающих сверху капель веки, слипшиеся безбожно-чёрные ресницы и руки, вопреки омерзительно-слякотной погоде горячие. Голос вспоминает, мурашки свои и тысячи ласковых слов, с алых от долгих поцелуев губ слетающих. Ему плакать хочется отчётливо, ярко, и он каждую мышцу в теле напрягает, чтобы этого не сделать. Чтобы не расплыться ничтожной лужей так некстати, во время разговора с представителем закона, которому нужно, нужно сказать что-то безумно важное. Что-то очевидно-кричащее, невозможно-реальное, занимательно-скучное. Что-то страшное. Что Чонгука пожирает изнутри, не зная пощады, и заставляет его мучиться бесконечно. Он набирает в лёгкие воздуха, чтобы сказать, но вслух выходит только жалкий всхлип, и рука рефлекторно ложится на рот, желая заткнуть рвущееся наружу отвратительное, обессиливающее чувство. — Я... Я могу, — наконец произносит юноша и устремляет свой стеклянный взгляд в сторону окна, за которым так вовремя ему видится предупреждающий всплеск фиолетовой молнии. — В газете... Я увидел в газете фоторобот человека, которого обвиняют в похищении и убийстве двух девушек на недавно прошедшем фестивале в Сеуле, и подумал, что могу знать его. Мне кажется, что знаю. — Вы можете назвать его имя? Чонгук слышит бумажный шелест в трубке и прикрывает глаза, долго выдыхая тонким, медленно-выходящим потоком жаркого воздуха. Его ладони потеют. — Ким Тэхён, — он говорит кратко и резко, словно срывает пластырь с недавно покрывшейся корочкой раны, изо всех сил сдерживаясь, чтобы действительно не зашипеть. — У него есть машина, красная Хендай Пони, и он был на том фестивале четырнадцатого июля. — Хорошо, — говорит офицер, записывая показания, и добавляет с серьёзной заинтересованностью: — Что-то ещё? — На самом деле... — Чонгук нервно теребит нижнюю губу пальцами левой руки, отвечая крайне несвязно и опасливо. — Он не делает ничего странного или пугающего в своей повседневной жизни, чтобы его действительно можно было подозревать хоть в чём-то. Вы должны знать. И это правда. Единственное, в чём у него не получается сомневаться, — так это в отношении своего парня к ним с Чи. — Сейчас важна любая информация, и нельзя ничего исключать, — полицейский вздыхает, вспоминая о своей несовершеннолетней дочери, и переводит взгляд на настенные часы, которые показывают семь вечера. Её занятия балетом уже должны были закончиться, а она всё никак не звонит, чтобы сообщить об этом, как бывает у них обычно. — Как Вас зовут? О, Боже... Это страх, чистой воды страх! Чонгук бросает трубку. Его одолевает мигрень, а к горлу подкатывает тошнота. Колени дрожат, руки не слушаются совсем, а ещё трясёт всего лихорадочно и в жар бросает. Он сделал что-то ужасное. Сегодняшняя сводка новостей окончательно убила в нём всё светлое, что так отчаянно защищало Тэхёна от недостойных мыслей всё это время, от самого первого заголовка в прессе и до этого злополучного дня, разрушившего всё Чонгуково самоуважение к чертям. Что он должен был делать? И что не должен? Он только что предал дорогого сердцу человека, втоптал в грязь всё, что между ними было, сравняв всё доверие, выстраивавшееся годами, с чёртовой землёй, и даже не смог признаться в этом. Самому себе сказать не смог, что сдал, подставил, что струсил и напугался до неприятного звона в голове, сводящего с ума. Что эгоистично предпочёл заботиться о своём благополучии вместо того, чтобы беречь чужие чувства, на слово верить. Чонгуку за свой поступок, не имеющий никаких оправданий, стыдно. Тэхён такого отношения к себе совсем не заслужил.

Июнь, 1983 год.

Чонгук хмурится, едва переступая порог собственного дома, и оглядывается по сторонам в попытке понять природу неясного, незнакомого ему ранее шума. В ушах непривычно звенит, а руки боязливо трясутся при одной лишь мысли о том, что где-то здесь, в стенах его уютной и тихой обители, находится кто-то ещё. Кто-то, настроенный крайне враждебно к полноправному хозяину, намеренный его убить. Ладони потеют, и юноша еле слышно перебирает ногами, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, отдалённо напоминающее оружие. В углу прихожей притаилась старая бейсбольная бита, и Чон хватается за неё, как за чёртов спасательный круг, в напряжении стискивая челюсти. Замирает тут же. Потому что слышит смех. Приятный, детский, родной. И бархатистый, смешанный с хриплым басом, голос, который вторит ребяческому веселью. Он так и останавливается — в проходе, соединяющем две небольшие, бедно обставленные комнаты, и смотрит на открывшуюся картину долго-долго, изредка моргая и не находя в себе сил элементарно закрыть рот и возобновить дыхание. Рука, до этого крепко державшая биту, безвольно повисает в воздухе. — Тэхён... — он произносит нерешительно, и его голос жалко ломается, выдавая с потрохами каждую его мысль, беспрерывно крутящуюся в голове в эту самую секунду. — Как мне это... понимать? Мужчина, до этого преспокойно сидящий в большом кресле с потрёпанной обшивкой, медленно оборачивается, мягко удерживая маленькую девочку, сидящую на его коленях и, как и всегда, довольную его присутствием до бесстыдных, совершенно искренних мурашек, за плечи. Его лицо, расслабленное и умиротворённое, вмиг становится серьёзным, когда он встречается своими бездонными, миндалевидно-прекрасными глазами с глазами Чонгука, холодными и болезненно-пустыми. На вопрос Ким не отвечает. — Где ты взял это? — уточняет темноволосый, решая перефразировать сказанное двумя минутами ранее предложение, и кожа на его переносице строго собирается небольшими складками. — Чиён, — обращается к ребёнку Тэхён, и его тон, хоть и сдержанный, больше не кажется столь дружелюбным, — поиграй в саду. Девочка нехотя отрывается от экрана телевизора, но спорить со взрослым на этот раз не решается, потому что чувствует изменившееся настроение старшего. Не испытывает желания перечить. Она соскальзывает с его коленей, оказываясь на полу, и, быстро подобрав упавшего в ходе их игры плюшевого зайчика, выходит на улицу, для вида сохраняя улыбку. Чонгук может только кинуть резкое "надень кофту" ей вслед, а затем снова уставиться на своего парня, односторонне и шокировано. — Настоящий старший брат, — подмечает Тэхён, ухмыляясь уголком губ, и, судя по выражению лица и вибрациям голоса, хвалит. Чонгуку его хвалить не за что. — Объясни мне кое-что, любимый, — плюётся юноша, оскалившись от подбирающейся к горлу злости. — Что в нашей гостиной делает телевизор? Где ты взял его? — Я его купил, — жёстко отрезает тот, и эта фраза колется, причиняя Чонгуку щекочущую боль, осевшую где-то в районе трахеи. — Неправда, — не соглашается он, отрицательно качая головой. — У нас нет денег на подобные покупки. У тебя нет. Тэхён на него злится тоже. — Ну, не было раньше, а сейчас вот появились! — его голос дрожит от гнева, а руки сжимают обивку кресла, обнажая всю его нервозность. — Какого чёрта ты устраиваешь скандал на ровном месте?! Чонгук отступать не собирается: — Деньги не могли взяться из ниоткуда. Ты постоянно в долгах и всё продолжаешь занимать, даже не рассчитавшись с теми, у кого уже просил. Почему я должен верить тебе? — Ох, блять, серьёзно? — возмущается мужчина, откидываясь на спинку кресла и прижимая ладонь ко лбу, демонстрируя наигранную усталость. — Почему? Да потому что мы любовники, Чон! Верь мне хотя бы немного. Разве я когда-то предавал тебя? И Гук зависает. Зависает, потому что, конечно, не предавал. Потому что влюбил в себя и его, и малышку Чи, которая даже Чимина воспринимала в штыки, ни при каких обстоятельствах не даваясь в руки, несмотря на их многолетнюю с Чонгуком дружбу. Потому что Тэхён хороший, заботливый и ласковый, когда живёт с ними под одной крышей по несколько недель в пару-тройку месяцев. Потому что он умный, усердно занимается в университете и мечтает получить высокооплачиваемую должность в будущем. Потому что его речи сладкие, а у Чонгука жизнь безвкусная совсем, и так в этой сладости нуждается. Он вздыхает, позволяя тяжёлым векам опуститься на секунду, и произносит размеренно, чтобы не перейти на ненужный крик, который только спровоцирует бессмысленную ссору: — Если ты украл это, я клянусь, что... Договорить парню не даёт Ким, внезапно подлетевший к нему и закрывший его рот своей ладонью, тесно прижимая того к стене и не оставляя ни единой возможности двинуться. Глаза Чонгука расширяются в испуге, а сердцебиение бесконтрольно учащается. — Чонгук, милый, — начинает Тэ слащаво, расплываясь в пугающей, ненормальной от слова совсем улыбке, — никогда не угрожай мне. Прошу тебя. Никогда, хорошо? Слышишь же? — его пальцы зарываются в смолянистые волосы и несильно оттягивают их назад, заставляя реагировать на свои слова. Юноша кивает, весь покрываясь мурашками и чувствуя, как его глаза начинает щипать. — Вот так, малыш, отлично. Мне так нравится твоя шея, знаешь? — он утыкается носом куда-то в область ключиц и ведёт им до самого уха, обжигая неровным дыханием. — Будет так жаль, если придётся пожертвовать ею, чтобы ты замолчал. Не хочу так делать, понимаешь? — мужчина целует в оголившееся плечо и трётся щекой о часто вздымающуюся грудь, прижимая к себе за талию двумя руками. — Так люблю тебя... Чон смотрит в потолок и вздрагивает в немых рыданиях, обнимая Тэхёна вдруг освободившимися от сильной хватки руками, принимая его нежные "извинения" и оглаживая ладонями выпирающие лопатки. Ему впервые стало настолько страшно рядом с этим человеком, и это подкосило его, потому что так быть не должно, но Тэхён снова дарит ему самые крепкие, самые чувственные и необходимые объятия, и Чонгук утопает в них, погружаясь в запах родного тела с головой. Он думает, что, вероятно, переборщил со своей напористостью, поэтому Ким и позволил себе угрозы, — и это совсем не значит, что он плохой, злой или опасный. Просто Чонгук сегодня перегнул палку и снова ему не поверил, а конфликты на почве недопонимания — случаются у всех. — Я... не скажу никому, — наконец выдавливает он, улыбаясь сквозь слёзы. — Не стану. — Какой ты у меня чудесный, Чонгук, — восхищённо произносит Ким, и его глаза сверкают по-настоящему влюблённо, когда он выравнивается, чтобы попросить разрешения для примирительного поцелуя. — Бесподобный. И Чонгук ему разрешает. Целует в ответ, глотая горечь, с наслаждением отдаётся запретным объятиям, позабыв обо всём на свете, и миллионы мыслей сквозь себя пропустить успевает, пока не хлопает входная дверь и не заходит внутрь, смешно топая ножками, раздражённая Чи, которую безжалостно покусали комары, пока она гуляла во дворе, чтобы сообщить им об этом, недовольно жалуясь и хныча беспомощно. Весь оставшийся вечер они посвящают тому, чтобы отвлечь девочку от неприятного происшествия придуманными на ходу играми, дурачась и танцуя под радио. То самое радио, которого до сегодняшнего дня в их доме тоже не было. То самое, которое Тэхён украл.

Август, 1983 год.

— Добрый вечер, офицер! — мужчина расплывается в притворно-дружелюбной улыбке и крепче сжимает руль, чувствуя, как ладони становятся влажными от склизкого ощущения страха внутри. Страха перед законом. Впервые. До этих пор, до этого до смешного нелепого стечения обстоятельств, он даже не задумывался о том, что случится, если его вдруг задержат. Поймают с поличным. Найдут улики. Раскроют. Он не думал, что однажды ему придётся столкнуться с хранителем закона вот так — на безлюдной дороге, мокрой от недавно прошедшего дождя, сидя в машине, которую помыл только вчера специально для этой "поездки", сжимая крепко челюсти и руки до побеления костяшек, через опущенное под строгим взглядом стекло. — Добрый, — без особого энтузиазма отвечают ему, наклоняясь корпусом чуть вперёд. — Я не хочу делать поспешных выводов, но Вы дважды проигнорировали наш сигнал, призывающий остановиться. Могу ли я посмотреть Ваши документы? Сидящий за рулём Ким Тэхён слегка вскидывает брови и открывает рот, формируя ровную букву "о" своими губами, потому что слова полицейского отрезвляют, а он словно бы спал всё это время, что ехал по ночной трассе совершенно один, слушая приглушённые звуки радио. Он выглядит наивно и мило, и сразу же покорно тянется рукой к бардачку, чтобы достать оттуда права. Мужчина в форме смотрит на него чересчур пристально, не доверяет авансом, а в мыслях уже проводит обыск автомобиля, так похожего на тот, что ищут его коллеги в Сеуле. — Конечно, — запоздало отвечает Тэхён и суёт ему несколько бумажек, удостоверяющих его личность, в руки, выдыхая даже слишком спокойно для того, кто облажался. — Простите, просто испугался ваших мигалок. Я ведь часто езжу этой дорогой, и ни разу не происходило ничего подобного. Да и задумался я что-то, офицер, время сейчас такое: одни проблемы, а решений никаких, — он всё забалтывает, улыбаясь лучезарно, а у самого вена на лбу напрягается и дрожь прошибает тело, не выдержав летней уличной прохлады, так внезапно наполнившей салон. — Честно, не хотел, чтобы так вышло. Глупая ситуация. Тот на него смотрит в ответ нечитаемо, глазами утопая в пестроте и соцветии незамысловатых закорючек, и находит в этом нелепом сочетании букв с цифрами нечто странное. Нечто, за что можно было бы зацепиться. Ким Тэхён. — Вы живёте в Чхонджу, — утвердительно произносит офицер, озвучивая очевидный факт, и хмурится недвусмысленно. — Так что же заставило вас покинуть этот город и отправиться в сторону Сеула в столь поздний час? Тэхёну на это есть что ответить. Правда, есть. Но формулировок в голове крутится много чрезвычайно, а времени на ответ всё меньше — и взгляд полицейского становится всё строже с каждой секундой, проведённой в напряжённой тишине. — У меня там друг живёт, — решает вдруг сказать он, беспечно пожимая своими широкими плечами. — Хотел навестить его. Офицер замечает на пассажирском сидении бесформенные белые ленты, прикрывающие что-то железно-блестящее, и в свете луны ему такая "находка" кажется особенно опасной и дикой, а мужчина напротив — тем самым, кого ему нужно было остановить. Обязательно. Неизбежно. Срочно. Это его долг. Его святая миссия. Предназначение и великая цель, ради которой он был рождён. Вне всяких сомнений. Поэтому в следующий момент он делает то, что должен: просит остановленного водителя покинуть машину, объявляет об аресте, застёгивает наручники у того за спиной, везёт в участок. Не встречает никаких сопротивлений. Сомневается. Но делает. Потому что что-то там, глубоко внутри, что называют, вероятно, той самой "интуицией", кричит почти бешено и рвётся куда-то наружу несносно, оголяя все нервы до единого и наполняя глаза нездоровым блеском победы. Сладкой, заслуженной, весомой. Вероятно, это поспособствует его карьерному росту. Вероятно, предотвратит возможные преступления в их округе. Вероятно, заставит местных жителей наконец-то спать спокойно. И, одним словом, всем сделает лучше. Ну, точно. Да только вот в участке задержанный отпирается и смеётся, говоря, что весь этот хлам в машине ему не нужен, что это просто быт, и ему давно пора бы разобраться с вещами в своём багажнике, и это единственное, в чём они, полицейские, правы. Ведёт себя спокойно, даже крайне, соглашается на обыск квартиры, всеми действиями своими отчаянно показывая, что он не против, что он разрешает, что скрывать ему нечего. А потом его выпускают. Под залог. Обратно. На волю. Туда, где ходят толпы беззащитных женщин, напуганных новостями о страшном маньяке, который орудует в их окрестностях. Туда, где людям страшно появляться на улице после захода солнца, — и всё по той же причине. Туда, где его, Ким Тэхёна, знают как "обворожительного, харизматичного и весёлого" юношу. Где он студент юридического факультета, изучает религию, имеет множественные связи с привлекательными девушками и любит Чонгука. Туда... Где он может делать всё, что ему только вздумается.

Тэгу, 1983 год.

В отеле тихо. Тусклый свет качающейся из стороны в сторону лампы — всё, что может предложить этот номер, дешёвый и неубранный, хранящий в себе тайны каждого из гостей, когда-то ночевавших в этих стенах. В воздухе пахнет сыростью, а в углах прорастает не выводимая плесень. Обои оборваны и изрисованы в некоторых местах, а то немногое, к чему действительно можно прикоснуться, непременно скрипит и стонет от гнетущей тоски, норовя вот-вот развалиться. Тут, откровенно, плохо, и находиться не хочется совсем. Но где ему, бедному студенту из Чхонджу, ещё быть в такой-то час? Где ему, бесчестному маньяку, ещё прятаться? Тэхён сидит, сгорбившись, на небольшой табуретке в ванной комнате, заслоняя собой проход в спальню, из которого лениво и скудно падает на кафельный пол небогатый свет, разливаясь небольшими еле-тёплыми струйками. Его взгляд тёмный, почерневший совсем, а руки сцеплены перед собой и уложены на колени, будто у него есть всё время мира, чтобы просто любоваться, наслаждаясь моментом. Особенным, чудовищным, незабываемым. Как он сможет забыть? Конечно, нет. Каждая жертва въедается в его тело самыми мощными ядами, отравляет, заводит и топит в себе, словно бы в отместку. Поражает разум, овладевает, делая его, Ким Тэхёна, безумным. Побуждает его, Ким Тэхёна, продолжать. В холодной ванной, наполовину наполненной водой, лежит девушка — бледная, хрупкая, обмякшая. Неживая. Её длинные волосы цвета тёмного шоколада распались на спутанные локоны, прикрывая обнажённую грудь и спускаясь по бортикам вниз, к усыпанному мелкими каплями полу. Тонкие руки покорно лежат у бёдер, ладонями прикрывая их верхнюю часть, покрытую мелкими укусами и точечными синяками. На талии, плечах и ключицах красовались красноватые царапины и заметные ссадины, а колени были нещадно сбиты в кровь. Всё это — красиво до рвоты и затравленных криков о помощи, обречённых быть неуслышанными, восхищает в самом ненормальном и больном смысле. Его работа. И почерк — тоже его. Ким проводит сухими, огрубевшими подушечками пальцев по полосующей шею багровой линии, и его мысли мутнеют, погружая в воспоминания. Задушил её. Чулками. Нейлоновыми. Сопротивлялась. Губы трогает усмешка. — Какая ты жалкая теперь, — произносит он в отвращении, крепче сжимая горло. — А была такой славной. Подумать только: ведь прошло всего несколько часов! Рука скользит вниз, к рёбрам, а кулак уже накручивает пару прядей, с силой натягивая их на себя, отчего дёргается покоящаяся на самом краю голова убитой. Если бы она была жива сейчас, то непременно бы почувствовала боль и вскрикнула в попытке отстраниться. Назвала бы психом, покрыла бы проклятиями и разразилась бы мольбами о пощаде, осознав свою беспомощность и абсолютный проигрыш. Смотрела она — до того, как утратила эту способность, навсегда сомкнув тяжёлые веки, — на Тэхёна с ненавистью, со злобой и животным страхом, заставляющим её беспорядочно брыкаться и рыдать отчаянно в охватившей всё тело истерике. Это не Тэхён задушил её, совсем нет, — она сама. Душила себя этими чувствами, умертвляла саморучно, спастись желая. Не он убил её. Не мог. А какой дружелюбной она казалась ему там, на парковке! С каким рвением согласилась помочь Киму уложить вещи в багажник автомобиля, когда увидела его старательно загипсованную руку. Грязная, грязная лгунья. Лицемерная тварь. — Я не такой жестокий, как ты думаешь, моя милая, — он склоняет голову вбок и гладит её волосы, рассматривая лицо, не выражающее почти ничего, кроме глубинного спокойствия с отголосками ноющей, не проходящей — и навсегда застывшей в каждой мелкой морщинке — боли. — Сделаю тебя красивой и желанной. Хочешь? И он трогает воду, проверяя температуру в очередной раз, чтобы в следующую секунду утопить в ней бездыханное тело, вдавливая в чугунное дно в порыве внезапной агрессии. Он вцепляется ладонью в макушку, крепко сжимая, и ещё несколько раз ударяет жертву затылком о твёрдую поверхность, создавая бьющиеся с противным звучанием мокрых шлепков волны. Киму не нравится, что его игнорируют. Ему не нравится, когда на его вопросы не отвечают, когда отводят взгляд и отмалчиваются, потому что это значит одно: люди лгут ему. Люди скрывают от него правду. Люди не уважают его, не ценят, не заботятся о его чувствах. Люди злые, а Тэхён... он во всём этом не виноват. Он сам — жертва. И страдает. И жаждет отмщения. — Плохая, плохая игрушка, — мужчина стискивает челюсти, и все мышцы на его шее напрягаются, каменеют буквально. — Утомила меня. Как же ты, бешеная сука, меня утомила... Следующие пятнадцать минут он старательно вымывает её волосы, пропуская между пальцев их влажную черноту и массируя с издевательским нажимом кожу под ними. Грязь, пыль и пот с кровью отходят от леденеющего тела, меняя окрас застоявшейся воды. Запах стоит жуткий, но что пугает по-настоящему — её лицо. Такие изящные черты, приятный изгиб губ и мягкая кожа. Натуральная красота. Самый рассвет прекрасной молодости. Её лучший подарок. Её главное проклятие. — Так на неё похожа, — грустно подмечает Тэхён, и его глаза начинают блестеть, покрываясь налётом печальной дымки. — Зачем же ты такая? Как жаль... Несправедливо совсем. Гадкая у тебя судьба, дурная, — продолжает рассуждать Ким полушёпотом, впиваясь пальцами в подбородок жертвы до бугристых вмятин, вертит из стороны в сторону, рассматривая оценивающе и бесстыдно. — Точно плата за твоё милое личико. И действительно, похожа ведь. На всех предыдущих девушек, пострадавших от его рук, и на всех следующих похожа тоже, но главным образом — на ту самую, с которой всё началось. Которую Тэхён и правда любил когда-то, в далёком конце семидесятых годов. Которая летом семьдесят восьмого его чувства растоптала нещадно, бросив Кима на самом краю пугающей своей чернотой пропасти, не выдержав общественного давления и родительского недовольства. Теперь у Тэхёна глаза цвета этой пропасти, а руки — чудовищно-алые, как пламя самого Ада, в который превратилось его вечное лето, став жесточайшим наказанием из всех возможных. Он её ненавидит остро, фундаментально почти. Питается этим чувством, словно вампир, и другой пищи видеть на своём серебряном подносе не хочет. Сам себя изнутри пожирает, пытаясь утащить в эти горящие ворота как можно больше людей, обречённо надеясь, что это его боль приглушит, передаст другим, избавляя от незаслуженных мук. Ошибочно считает. Напрасно ждёт. Тактика — никудышная, а он — стратег посредственный. Только не объяснить это ему, не достучаться. Барьер прочный выстроен, душа испорчена совсем, разум прогнил и иссох, а чувства давно притупились. И он всё ищет, ищет... То единственное, что могло бы их разжечь по новой, обволакивая полностью и от всего былого защищая надёжнейшей бронёй. Не находит. Страдает, страдает, страдает. Блуждает бесцельно, каждый раз обманываясь. Сидит вот сейчас, расчёсывает прелестные локоны, бережно укладывает их на бархатисто-снежную грудь, чтобы до эстетичного невероятно было, чтобы нравилось ему. Потом складывает на впалом животе руки жертвы, подтягивает ноги выше, сгибая в коленях, и смотрит тягуче, довольствуясь результатом проделанной работы. Хорошо вышло. Модельная фигура, женственность во всём. Прекрасная и омерзительная кукла. Мужчина подносит к лицу старенький тяжёлый поляроид, доставшийся ему немалым трудом зимой семьдесят девятого, и щёлкает его единственной кнопкой. Это важно — вовремя запечатлеть момент. Это ценно — иметь коллекцию таких снимков, подтверждающих его превосходство над другими, его власть. Демонстрируя вседозволенность, отмщение и похоть. Ему нравится быть судьёй, вершителем чужих судеб. Потому что это нельзя сравнить ни с чем другим. Красиво, красиво, красиво. Из узкого отверстия фотоаппарата выезжает свежий снимок, ещё не успевший остыть и проявиться. Тэхён берёт его в руки и зависает так надолго. Красиво.

Сеул, лето 1984 года.

Ночь поглотила уставший от дневной суеты город, ложась плотным покрывалом на крыши бетонных, сквозящих унылостью домов. Потухли огни фонарных столбов и квартирных окон, больше не слышен гул проезжающих машин и громкий, сумбурно-надоедливый галдёж прогуливающейся меж замусоренных дворов молодёжи. Кругом мирно, спокойно. Даже собаки предпочли излюбленному лаю тихий, наполняющий необходимыми для жизни силами сон. Всё замерло, словно бы готовясь к наступлению утра, и только лишь несильный ветер мягко и мелодично завывает за окном, убаюкивая неспокойные мысли. Тэхёну не спится прозрачно. И мыслей этих неспокойных в голове — много. У него под боком нелепо сопит Чонгук, свернувшись неловким калачиком, и всем своим видом выражает безмятежность. А у Кима сердце бьётся быстрее обычного и сухость во рту неясная появляется, словно бы жажда, но пить ему — не охота. Его мысли одолевают дурные, грязные. И чернота его души топит комнату во мраке совсем нездоровом, съедая все звёзды, олицетворяющие сдавившую грудь надежду на лучшее и самый последний в жизни шанс не сглупить, вместе с луной. Ему от своей бездны, всепоглощающей дырой внутри растущей, тошно. От рук своих, тянущихся к углу одеяла, под которым они уютно делятся теплом друг с другом, — противно. Ткань взлетает вверх как-то слишком резко, очевидно быстро, и вздох за этим следует тоже не такой, как бывает обычно, — зверинее гораздо, жёстче и тяжелее, отчаяннее в стократ. У него руки — холодные, взгляд — колючий, а губы трогает краткая усмешка, больше похожая на нервный тик. Чонгук лежит к нему спиной, его длинная растянутая футболка задралась до самых лопаток от неспокойного сна. Он беззащитный, красивый и сладкий. У него мягкая кожа, гладкая, как самый нежный цветок, и Тэхён каждый её участок знает на ощупь. На вкус знает. На запах. Каждый изгиб этого прекрасного тела изучил собственными губами, шершавыми и от вечных укусов до красных капель липкими. Он все его стоны помнит, болезненные и от возникшей в сплетении двух тел жары тающие, все вздохи сладострастные впитал в себя, подобно губке, и забыть это не получается теперь никак. Этот парень его с ума свёл, заклеймил и овладел полноправно, одним лишь взглядом поманив однажды. Тэхёну рядом с ним сложно. Очень. Хочется этого мальчишку, не по годам взрослого и умного ужасно, взять целиком, растерзать и испортить, демонстрируя превосходство и всесильность, забавляясь. Господствуя и под полный свой контроль забирая. Доминируя. Киму так доминировать над ним хочется, что руки чешутся и зубы скрипят, друг о друга крошась, всю власть свою показать хочется, полный спектр своих чудовищных возможностей предоставить. Но нельзя. С ним — нельзя. Потому что с ним у Тэхёна всё по-другому, всё лучше, чем на самом деле есть. Правильнее, несмотря ни на что. Кромешная темнота мешает ему этим видом наслаждаться, о нормальном и хорошем думать не даёт, и он злится совершенно серьёзно, злится на ночь. На прикроватной тумбочке лежит небольшой фонарик, припасённый на экстренный случай, и Ким незамедлительно хватает его в руки, в ту же секунду включая. На лбу выступает испарина, во рту накапливается жадная слюна. Глаза беспорядочно бегают в разные стороны, и сконцентрироваться на положительном не получается никак. Тэхёну сорваться страшно. И паника эта всё тело сковывает, погружая в настоящий, терроризирующий душу хаос. Чонгук от потоков холодного воздуха, касающегося его голой спины, дёргается — слишком для своего парня внезапно — и просыпается нехотя, издав вымученный и недовольный стон. Осознание приходит медленнее, чем хотелось бы, и он опасливо приподнимается на локтях, оборачиваясь. — Ты что делаешь? — спрашивает он хрипло, а у Тэхёна весь мир с ног на голову переворачивается, когда он натыкается на Чонгуково лицо, освещённое ярко-жёлтым свечением фонарика. Невинное такое, откровенное, живое. Любимое лицо. Родное самое, тысячи солнечных дней заменяющее. Как он мог? Мужчина глотает тугой ком в горле, моргает единожды, приходя в себя, и произносит спокойно, улыбаясь: — Читаю, — и когда у Чонгука взлетают брови в неподдельном удивлении, добавляет уверенно-быстро, чтобы тот не заметил отсутствия книги в его руках: — К заседанию суда готовлюсь, малыш. Я же хочу его выиграть. Ради нас всех. Юноша выдыхает с облегчением и тоже улыбается, полностью поворачиваясь на другой бок, оказываясь к Тэхёну лицом. Он ему подозрительным не кажется вообще — скорее, обворожительно-смешным с этими непослушно торчащими в разные стороны волосами, кудрявыми от повышенной влажности и даже при таком плохом освещении блестящими. — Нас? — уточняет темноволосый и тянется рукой к Киму, чтобы влюблённо заправить одну из прядей ему за ухо. — Ну, да, — пожимает плечами Тэхён и от этого незамысловатого прикосновения расслабляется, на секунду в блаженстве прикрывая глаза. — Ради тебя и Чи, нашей будущей собаки. И особняка за городом, в котором мы все будем жить однажды. — Однажды? — у младшего сердце ухнуло куда-то в пятки, потом на место своё вернулось и забилось часто-часто от накатившей нежности, но голос свою непринуждённость сохранил, держась по-мужественному стойко. — Да, однажды, — подтверждает Тэхён и подпирает подбородок ладонью, удерживая голову согнутой в локте рукой. — Это то, о чём я мечтаю. У Чона внутри сжимается всё и чувство такое, будто все органы подкатили к горлу, собравшись в один напряжённый шар размером с кулак. Его вина грызёт, сердце обливается кровью, а губы... изнывают по недостающей ласке. Такой необходимой, беспримерной и желанной. На которую только один человек в этом мире и способен. — Хочешь завести собаку? — усмехается он, бросая на парня, лежащего перед ним, полный теплоты и искреннего сожаления взгляд. — А ты нет? — Не знаю, — честно отвечает Гук, и его раскрытая ладонь тянется к фонарику, чтобы прикрыть источник бьющего по ещё не привыкшим глазам света. — С ними сложно? Как они себя ведут? Ким сверкает глазами и убирает несчастный фонарь в сторону, приближаясь к затаившему дыхание Чонгуку: — Я покажу, — и он набрасывается на открытую шею юноши, изображая собачий вой, и делает вид, что вгрызается в неё, желая откусить самую лакомую часть. Чонгук от такого дурачества смеётся. — Нет, Тэхён, — он берёт его лицо в свои руки, останавливая, и смотрит прямо в тёмные бусины горящих в темноте глаз. — Собаки своих хозяев лижут. — А, — Тэхён растягивается в нескромной, тривиальной улыбке, и его колено устраивается между ног лежащего под ним Чонгука, заявляя о намерениях, — я понял. Только нам нужно быть тише, Чонгук. Ты же не хочешь, чтобы твоя сестрёнка проснулась, правда? И он снова опускается к шее, получая смущённый и неуверенный кивок вместо ответа, чтобы покрыть велюровую кожу чувственными поцелуями. Парень под ним выдыхает прерывисто, чувствуя нарастающее возбуждение, и удобнее устраивается на постели, подставляясь под бархат сильных рук. Тэхён вдруг понимает, что ему Чонгука себе подчинять не нужно. Силой — не нужно. Он ему и так отдаст всё, что имеет. До последнего вздоха, до касания последнего и слова. Без боя. Без остатка. Всего. Потому что они зависимы друг от друга, ослеплены этой любовью, и так — до самого конца. До вздоха последнего, касания и слова. До. А что потом — неважно.

Февраль, 1985 год.

— Поверить не могу, — Чонгук сидел, сложив руки над головой и крепко прижимаясь подбородком к собственной груди, тяжело дыша и мечтая банально, совершенно неинтересно и для прибывших бы врачей комично в таком положении задохнуться, чтобы больше ничего не чувствовать. Никогда. — Это, блять, абсурд какой-то... Пак Чимин стоял около плиты, помешивая недавно сваренный в турке кофе, и смотрел на поникшего друга с жалостью, с виной смотрел и нескрываемой озабоченностью, потому что наблюдать его таким разбитым было равно медленной и мучительной смерти, допустить которую нельзя никак. — Чонгук, — вздыхает парень и ставит перед ним на стол кружку с дымящимся напитком, призывая обратить на себя внимание и хотя бы попытаться взбодриться. — Всё сложилось так, как должно было. Незачем убиваться. — Серьёзно? — он поднимает голову и смотрит на друга с дурным огнём в глазах, с отражением кипящей на языке ненависти, со злобой, которой в этих глазах не было никогда прежде. Пугающе смотрит, отравлено, и говорит также ядовито, с явной насмешкой в дребезжащем голосе: — Это всё, что ты можешь сказать мне? Моего парня на пятнадцать лет посадили, Чимин. За решётку отправили. Реально. Где твоя ебаная поддержка? — Прости, я неправильные слова подобрал, — парень поджимает губы и рассеяно оглядывается, опуская плечи, а потом пододвигает одной рукой стоящий в стороне стул и садится ближе к темноволосому юноше, устало закрывшему лицо собственными ладонями в попытке оградиться от всего мира. Он, этот мир, к Чонгуку очень несправедлив. — Ты же понимаешь, что это всё — не просто так? Тэхёна признали виновным. Суд вынес приговор. У них достаточно улик, чтобы доказать его очевидную вину. Это хорошо, Чонгук. Хорошо, что он сел сейчас, когда вы с Чи ещё не успели пострадать от его рук. Парень перед ним издаёт звук, похожий одновременно на грубый животный рык и беспомощный, жалкий вой, потому что эти слова даются ему слишком тяжело. Он не готов смириться с тем, что говорит Пак. Он не готов поверить в правильность приговора, вынесенного судом. Он не согласен, не хочет быть согласным и не будет. Ему так не легче ни разу, но и хуже уже быть просто не может. — Он бы ничего нам не сделал... — тихо произносит Чон, и его тело дёргается, потому что он плачет. Внезапно для самого себя плачет, а сразу и не замечает этого, вероятно, содрогаясь уже не первую минуту. — Он, блять, никогда бы не посмел тронуть нас. — Мне жаль, Гук-и, — Чимин слёз не терпит вообще, но раздражения сейчас не ощущает тоже. Он обвивает плачущего друга своими руками и заставляет того прижаться к себе, позволяя ему быть слабым. Чонгуку можно, потому что у него и правда ситуация паршивая, а вселенная такой сукой безжалостной Паку не казалась ещё ни разу до этого момента. Переломного, по телу искрящимся током прошедшего, раздробившего все кости в мелкие щепки. И оставившего, в конце концов, с ничем. Гулким и ноющим, фантомным ничем, оправляться от которого каждому, замешанному в этой непростой истории, придётся ещё долго. — Но Тэхён убийца, и ты бы его всё равно не спас. Не смог бы, как бы того ни хотел. — Почему, Чимин? — юноша в его руках трясётся неконтролируемо и вжимается сильнее, вспоминая Тэхёна. — Почему всё вот так? Он ведь ни в чём не виноват... Ни в чём. Это всего лишь грёбанные штрафы за неправильное вождение, это всего лишь... Ошибка. — Виноват, конечно, — не соглашается тот, но звучит крайне спокойно и ненавязчиво, отчего его фразы напоминают необходимую для долгожданного расслабления мантру. Чимин понимает: даже если дело и началось с безобидных штрафов, судили Тэхёна за похищение. Заседание было долгим, муторным, но никак не подставным. И ему было жаль, что его друг этих простых вещей понять сейчас не в состоянии, — из-за любви. — Я верю в нашу полицию и справедливый суд. Они не могли ошибиться. Чонгуку хочется возразить, но все слова упрямо застревают в воспалённом, содранном истерическим воплем горле. Перед глазами всё плывёт, размываясь, и, наверное, думает он, причина тому застилающая взгляд пелена солёных слёз, обжигающих и несправедливо-горьких. Но это быстро проходит, а вот картина зала, наполненного людьми в официальных костюмах, в голову въелась очень хорошо, и так просто его теперь не отпустит. Он Тэхёна видит, вспоминая невольно, спину его, обтянутую серой клетчатой тканью идеально сидящего на нём пиджака. Мышцы его напряжённые замечает, под одеждой играющие, и даже вену на шее, внезапно и так отчётливо набухшую. Пальцы его, медленно в кулак сжимающиеся и возвращающиеся в привычное для себя положение снова и снова, с каждой секундой, проведённой в давящем на психику молчании, всё чаще, влажные, скользкие, и даже на вид холодные. Только глаз разглядеть не может — и это заставляет волноваться его ещё сильнее, потому что вот так он поддержки, к которой так привык, не чувствует совсем, но надеется, что свою собственную передать Киму может и без явного зрительного контакта, и на расстоянии в невозможных три метра между ними. А вот судья в Тэхёновы глаза смотрит, пользуясь этой возможностью сполна, провоцирует подсудимого каждой своей фразой, желая вывести на эмоции даже тогда, когда стадия допросов, казалось бы, давно себя исчерпала и пошли сухие факты, подкреплённые неопровержимыми доказательствами, — чтобы несомненно в чём-то уличить, подлавливая. Чонгуку от атмосферы этой невыносимой противно, от часов, сквозь бесконечно-белые листы ужасающих подробностей преступления утекающих, боязно. Адвокат даже не старается оправдать Кима, как кажется парню, непрерывно за всем этим волнующим процессом наблюдающим. Единственное, за что тот борется, — возможность сократить срок. Тэхёну этого мало, и каждое его движение сквозит отвращением к этому человеку и ко всему, что он тут говорит, пытаясь выполнять свою невесёлую работу, утопающую в скучных цифрах, названиях уголовных статей и непрезентабельных фотографиях расчленёнки. Ким в себе уверен. В себе, своих силах и чудовищной убедительности, которая должна была, на пару с высокой начитанностью и образованностью, дать положительный результат, освобождая его, наконец, от всей этой лжи, нервотрёпки и успевшей наскучить осторожности. И он спорит, со своим же защитником спорит, усложняя процесс принятия судом решения в разы. Он думает: его невозможно разгадать, — и то и дело надменно хмыкает, потешаясь над бессвязной речью мужчины с до безобразия уродливым галстуком, чувствуя себя совершенно расслабленным. А потом приходит в шок, когда слышит решение суда. Безумие. Его признали виновным. Это... Это какая-то шутка. Ни капли не смешная, коварная и абсурдная до злого, придуманная кем-то ненормальным, каким-то психом с отвратительным, больным чувством юмора. Тэхён не верит. Челюсти сжимает, тёмным взглядом очерчивая силуэты в официальных, нарочито-деловых костюмах, — и в свой проигрыш не верит. Сдаваться, свою вину признавая, — не собирается. Слишком уж далеко он в этой попытке убежать от себя самого и скрыться в чужом тёплом взгляде зашёл, чтобы сейчас вот так позорно отступить и сознаться. Он не виноват. Нет слов, которыми бы Чонгук мог передать всё то, что было испытано им в тот самый момент, когда Кима подняли на ноги, бесцеремонно уводя за собой. Нет слов, которыми возможно было бы описать тот взгляд, которым тот одарил его на прощание. Ничего нет. И даже голоса. Поэтому рвущиеся наружу "люблю тебя" и "мне так жаль" выходят одними лишь губами, но его понимают. И улыбаются грустно, извиняясь за несдержанное обещание. Чонгук его прощает сразу же, а тело, вопреки желанию догнать и эгоистично вырвать из рук закона, не двигается ещё долгих пятнадцать минут, насильно удерживая на месте, таким поломанным, сверженным и затоптанным. — Ты будешь навещать его? — спрашивает Чимин и бессмысленно перебирает растрепавшиеся локоны цвета чёрной смолы. — Не знаю, — отвечает ему Чонгук, но оба понимают, что это "не знаю" — всего лишь трусливое и невысказанное "да", которое осело на языке несмываемым налётом. Пак безрадостно вздыхает, решая отложить свои нравоучения на потом — иначе друг его просто-напросто прогонит, не выдержав лишнего давления. — Я просто не понимаю, что в нём такого особенного, — признаётся он, наклоняя голову ближе к чужому плечу. — Почему ты не можешь отпустить его? — Когда он рядом, я чувствую себя самым красивым человеком на земле, самым обаятельным и желанным, — Чонгук закрывает глаза и представляет, что на кухне он сейчас так тесно прижимается именно к нему, Ким Тэхёну, которого всегда было так мало и недостаточно, а теперь и вовсе не будет, как и шанса на счастливую и размеренную жизнь, о которой они любили разговаривать наедине тихими вечерами, заглядывая в туманное, непроглядное будущее. — Его любовь окрыляет меня, и мне ещё ни с кем не было так хорошо. Мне страшно, что я больше не смогу влюбиться в кого-то. Потому что все они — не Тэхён, и никогда им не станут. — Глупый, — говорит Чимин ласково, наполняясь желанием защищать. — Ты ведь и без него такой. Красивый, обаятельный и желанный. В сто раз лучше этого Кима. Потому что Ким Тэхён тоже красивый, словно само божество, но ещё плохой, как самый настоящий дьявол, и злой, как разъярённый чёрт. Потому что они с Чонгуком — противоположности, и притягиваться им было никак нельзя.

Март, 1985 год.

Чонгук колеблется несколько минут, прежде чем кивнуть тюремному служащему, с готовностью ступая на твёрдую поверхность бетонного пола. Дверь за ним захлопывается, унося с этим отрезвляющим своей громкостью звуком последние наставления, и он в нерешительности застывает на месте, смотря на тёмную фигуру, очерченную тусклым светом настольной лампы. Время для юноши словно бы замедляется, отчего все движения этого нечёткого силуэта выглядели заторможено и нездорово, — Чон смотрел на него сквозь пелену неясного тумана и не верил тому, что видит. Его Тэхён, такой невообразимый и притягательный, сидит перед ним в потрёпанной одежде, в которой обычно работал в гараже, когда машина нуждалась в ремонте, и смотрит на него затравлено из-под недлинной чёлки, сверкая прекрасными в своей непохожести ни на одни другие глазами. — Я так рад, — говорит он негромко, не давая жалкому всхлипу ускользнуть дальше своего горла. — Я так рад, что ты пришёл, Чонгук. Юноша встрепенулся, услышав своё имя, и тут же подошёл ближе, присаживаясь на отведённое ему место напротив заключённого. — Разве я мог не прийти? — спрашивает он, неоднозначно хмыкая, и этот вопрос звучит так, словно он и не ожидает услышать на него ответ, словно он сказал это себе, пытаясь разобраться в собственном смятении. Но ему отвечают, расплываясь чем-то вязким от накатившей вдруг нежности: — Я боялся, — с шумом выдыхает Тэхён, сжимая свои же пальцы в незамысловатом сплетении правой и левой рук, движения которых ограничены холодным до бездушного металлом, — что не придёшь. Как вы? Как там Чи? — Она... хорошо, наверное, — мямлит парень, чувствуя пронзившую всё его тело дрожь. Ему страшно, необходимо и в то же время нельзя, — и это всё так на него давит. Он не может видеть Тэхёна с синяками на лице, с таким побитым, как у бездомной собаки, взглядом, с наручниками на исполосованных запястьях — потому что всё это напоминает ему о том, где они находятся. О том, что Тэхён — по мнению полиции, суда и, чёрт возьми, Чимина — преступник, который заслужил здесь быть. О том, что им двоим, в конце концов, было хорошо вместе, а этот "институт коррекции поведения" им был совсем не нужен, совсем. — Она... постоянно спрашивает про тебя, говорит, что соскучилась, что хочет ещё раз поиграть с тобой во дворе, хочет, чтобы ты покатал её на спине, как тогда, на Новый год, и чтобы ты наконец сделал для неё эти глупые качели, как и обещал, потому что... Потому что у неё скоро день рождения, и... — Чонгук, конечно, замечает, как начинает рыдать, сбиваясь с мысли, но проконтролировать это, остановить себя или осадить — не может. Ему так плохо. Ему так плохо сидеть с любимым человеком на расстоянии грёбанного метра и даже не иметь возможности коснуться его, потому что они в чёртовой тюрьме, за ними наблюдают и не позволят лишних вольностей, а Чонгуку... ему так этого всего хочется. И сдерживать себя от проявления этой недостойной, совершенно жалкой слабости не получается совсем. — Почему ты плачешь?.. — выдавливает из себя Тэхён, звуча при этом крайне тихо и сломлено, и его пальцы дёргаются в безуспешной попытке дотронуться до руки сидящего напротив парня, заливающегося беспомощными слезами, которые он так не любил видеть на лицах девушек и которые хотел собрать губами с щёк Чонгука. Ему кажется, что ему больше не позволено трогать этого человека, как прежде. Потому что теперь... теперь, когда он приговорён к пятнадцати годам лишения свободы, всё становится в разы сложнее, чем было в самом начале, когда его ломало от безответной любви к девушке, которая свела его с ума однажды, а Чонгука — от общественного осуждения, сомнений и страха. Тогда они справились с этим. А что сейчас?.. — Потому что все считают тебя убийцей, — отвечает ему Чонгук, смотря прямо в черноту печальных глаз, и вытирает рукавом скатившиеся к подбородку солёные капли. — Не говори так, — просит Ким со вселенской тоской, жалостью и отчаянием в разбитом голосе, и его нахмуренные брови, если честно, говорят куда больше, чем эти бессмысленные слова, которых и так было сказано до невозможного много. — Ты же знаешь, что я ни в чём не виноват, Чонгук. Меня просто подставили. Видишь же: полиция в ужасе. Они не могут поймать действительно совершившего все эти ужасные преступления человека, но — Боже! — дело ведь им закрыть нужно! — он театрально повышает голос, едва не взмахивая обездвиженными руками, привыкшими иметь свободу, и снова выпускает из лёгких свинцовый воздух. — Я добьюсь своего, слышишь? Я отсюда выйду. Ты только верь мне, Чонгук. Верь в меня и не теряй надежды, ладно? И Чонгук думает, что верит ему. Конечно, верит. Даже если бы он стал свидетелем того, как Тэхён убивает человека, даже если бы увидел, как тот заманивает девушек к себе домой, чтобы надругаться над их телами, а потом задушить, как говорилось в документах по его делу, даже если бы он нашёл в его — чёрт возьми — красной машине чей-то труп... Тэхёну достаточно было бы сказать что-то глупое и несвязное в своё оправдание, выпалить наивное и до невозможного искреннее "я не хотел, чтобы так вышло" или "он(а) сам(а) виноват(а)", чтобы Чонгук кивнул ему, дослушав, подошёл ближе и обнял крепче обычного, чтобы утопить свой крик в чужой потёртой джинсовке и действительно его словам поверить, несмотря на все эти очевидные факты, доказательства и улики. Тэхёну не нужно быть изобретательным, сверхумным или ещё каким-то, чтобы Чонгук выбрал его сторону, — ему достаточно просто быть тем Ким Тэхёном, в которого юноша однажды влюбился, заботливым и нежным, расспрашивающим о том, хорошо ли ест их малышка Чи и тепло ли одевается сам Чонгук, пока его нет рядом с ними. — Ладно, — кивает парень, смаргивая с глаз последнюю влагу, и улыбается сквозь сдавившую грудную клетку боль, словно кривится от приступа колики, и сам тянет к Тэхёну ладонь, незаметно сдавливая вместо обещания. — Ты со всем справишься. Тэхён кивает, поджимая губы, и сжимает Чонгуковы пальцы в ответ, не говоря больше ни слова. А сам в сотый раз в голове прокручивает это чёртово "ты", под кожу заползшее ядовитой змеёй, и думает: то, что было сказано бессознательно, — и есть его настоящий ответ. Тэхён со всем этим, конечно, справится. Но где в это время будет... его Чонгук?

Ночь с 7 на 8 июля 1986 года.

У них одна ночь. Всего одна. Завтра Тэхён уедет на юг страны, чтобы скрыться от полиции, и Чонгук его, возможно, больше никогда не увидит. Потому что, если честно, ему хочется, чтобы всё сложилось именно так — чтобы Тэхён сумел избежать наказания, суда, чтобы спасся и начал новую жизнь, другую. Вероятно, было бы лучше, если бы он покинул Корею и больше никогда в неё не возвращался, но все границы для него закрыты, потому что, блять, он в ебаном розыске, сбежал прямиком из здания суда через чёртово открытое окно на втором этаже, пользуясь тем, что отвлеклась охрана, и пришёл сюда. К Чонгуку. Зная, что его будут искать. Рискуя. Парень чувствует себя настоящим куском дерьма, потому что он этим фактом польщён. Доволен и обескуражен. И это даже возбуждает — то, насколько Ким может быть безумным, когда дело касается его любовника. Его главного союзника и бесчестного предателя. Его спасения. Его погибели. Так нельзя, и это, блять, понятно. Но для Чонгука — невозможно. Он хочет быть рядом с этим человеком, обнимать, целовать, упиваться им. Всеми подаренными моментами насладиться, выжав максимум из собственных чувств — безжалостно, нещадно, саморазрушительно. Разделить на двоих всю боль, любую казнь, и каждое препятствие преодолеть, держась за руки мёртвой хваткой. Хочет, чтобы тот рассказал ему о каждой своей жертве — подробно, в деталях, — а следующей сделал самого Чона, потому что другой смерти для себя он больше не желает. Потому что это наваждение, вражда с собственным "я" и бред полный, но ему так нравится. Так манит. Тэхён — ловушка для Чонгуковых демонов. Капкан его совести. Загадка — для всех остальных. Его ищет вся Южная Корея. Его хотят убить, потому что он этого наказания достоин. Потому что он маньяк. Серийный убийца. Потрошитель и сволочь. Но Чонгуку на это плевать, потому что сейчас он здесь, рядом с ним, в одной постели, — и это единственное, о чём получается думать. Тэхён говорил ему, говорил тысячи раз: он не виноват. Всё это — чудовищная ошибка, неопытность следователей, настоящая подстава и блядский заговор. Но, если честно, подстава — это когда у тебя всё тело пульсирует от одного лишь жгучего желания ощутить в себе плоть этого маньяка, убийцы и морального урода, потому что это — горячо, опасно и приятно до воплей. Потому что Тэхён его касается сладко, любовно, с упоением. Чонгук не верит, что эти же руки — такие нежные, бархатистые и тёплые — могли держать стальной хваткой нож, беспощадно и до скурпулёзного точно наносить им смертельные удары и наслаждаться хрипами дрожащих под ним тел, которые становилось холоднее с каждой утекающей сквозь стеклянные безжизненные глаза, лишённые всякого осознания, секундой. Как можно целовать так приторно и страстно губами, которыми дурманил невинных девушек, заставляя тех довериться и пойти навстречу своей смерти добровольно, без тени всякого сомнения? Как можно говорить долгожданное "люблю" одному из тысячи, когда до этого расчленил с десяток таких же? Он не может быть тем преступником, за которым уже несколько месяцев охотится полиция. Он не имеет, блять, никакого права на это, потому что так — нельзя. По всем определениям, правилам и законам. Потому что он Чонгука себе подчинил, приручил и привязал окончательно, если хотите. Потому что это горько — верить в его сладкую ложь. — Детка, я хочу начать всё заново, — мужчина шепчет в раскрасневшиеся от поцелуев губы и дышит жарко прямо в Чонгуково лицо, хватая пальцами свободной руки за подбородок. — Соглашайся, ну же. Я умру без тебя, понимаешь? Клянусь, что умру. И входит до самого основания, выбивая стоны вперемешку со всхлипами. Да будь ты проклят, Ким Тэхён, дважды и трижды, потому что парень ему верит. Знает, что неправильно, нельзя и зря, но сделать с собой ничего не может. Потому что любит. Пусть тот ублюдок, пусть гад, но он любит Чонгука тоже. И оба это знают. Чувствуют. Ненавидят. — Ты же знаешь, что не могу, — отвечает ему юноша, двигаясь навстречу бёдрами и до боли закусывая собственную губу, чтобы снова не застонать жалостливо, моля о большем. — Ты знаешь. — Брось, ты же хочешь этого, — настаивает мужчина своим хриплым басом, опаляя шёлк чонгуковской кожи. — Меня. Правда, малыш? Скажи это. Ну же. — М-м-м, — парень под ним мычит и задыхается от такой запретной и непозволительной близости, запрокидывая голову и обнажая смуглую точёную шею, которую Ким тут же принимается оголодало усыпать поцелуями. — Н-нет... — Какой искусный лжец... — Тэхён растягивается в надменной ухмылке и проводит языком по одной из свежих отметин, снова прикусывая и оттягивая в своей любимой издевательской манере. — Да? Только я не верю, — толчки выходят рваными, резкими, выбивающими из лёгких весь воздух и заставляющими содрогаться от сладкого удушья. — Скажи, как сильно любишь меня. Как будешь скучать. Чонгук ломается, находя себя на самом краю пропасти и мечтая в неё не свалиться вместе с этим чёртовым Змеем, Дьяволом, с его Богом и самой великой Любовью. Самой гадкой, вязкой и желанной, отчаянной и до слёз несправедливой. Господи, ну зачем он пришёл? — Тэхён, пожалуйста... — он скулит, позволяя бессильным слезам катиться вниз, к выпирающим ключицам. — Не заставляй меня. Просто уезжай. Уезжай и будь в порядке. Я волнуюсь. И я буду скучать, но это ничего не значит. Я останусь здесь, в Сеуле. Без тебя. Уезжай, прошу. И эта ночь — она о прощании. Нелепом, грязном, настоящем. Ким Тэхён знает, что Чон Чонгук за ним не поедет. Что оставляет его одного. Навсегда. Бороться с собственными страхами, с системой и законом, который он безбожно нарушил. И ему приходится принять это, потому что нет ничего, что бы мужчина мог ему предложить взамен спокойной и размеренной жизни. Чонгуку мало безумных погонь, железного привкуса во рту и адреналина, бушующего в крови. Ему нужна стабильность, безопасность. Они не Бонни и Клайд, не Сид и Нэнси. И пусть они чувствуют любовь в израненных сердцах, пусть они друг без друга несчастные и потерянные, но этого недостаточно. Чонгуку — нет. Он жалеет Тэхёна, проклинает судьбу, но быть с ним рядом не может. Потому что где-то здесь, совсем недалеко от района, в котором живёт Чон, находится здание городского суда с большой библиотекой, из которого сегодня около полудня сбежал опасный преступник, скрывшись в неизвестном направлении. Потому что этот "опасный" сегодня пришёл к нему. Так быть не должно, и он вынужден признать, что ошибался, когда слышит: — Я уеду на юг страны, потому что там о маньяке "Тэ" ещё никто не знает. Его там не видели. Они будут искать меня. Здесь. И в ближних районах тоже. Полиция уверена, что я такой же очевидный, как все остальные. Идиоты. Полагаясь на человеческую психологию, они подумают, что я решил вернуться на места своих старых преступлений. Ведь это всем известный факт, не так ли? — его тонкие пальцы обхватывают фильтр сигареты, а голос сквозит одержимостью, помешательством и страхом. Он недвусмысленно дрожит, демонстрируя свою нервозность. Скуластое лицо выглядит напряжённым и до отвратительного притягательным, потому что он красив, красив до ужаса. И Тэхён впервые говорит о себе так, словно признаёт, что он и есть тот маньяк, словно полиция и суд действительно не ошиблись, словно все его попытки оправдать себя и впрямь были просто попытками, а не истиной, в которую так хотел верить Чонгук. И это... такая Тэхёнова осечка всё в юношеском сознании меняет, раздвигая сгустившиеся над головой тучи. Но Чон в этом своём сознании жмурится крепко и солнце видеть совсем не хочет, предпочитая хорошей и тёплой погоде унылый и серый дождь. — Так я выиграю для себя время, — губы Кима искажаются в улыбке, которую он благосклонно дарит сидящему напротив парню, и пальцы его правой руки разжимаются, чтобы выбросить изуродованный окурок прямо в окно. Тэхён с необъяснимой сосредоточенностью наблюдает за тем, как догорает и тлеет ничтожно-маленькая искра, приближаясь к совсем недавно постриженному газону, и просит: — Пожелай мне удачи. И Чонгук желает. От всей души желает, молчаливо притягивая за воротник и целуя в последний раз — терпко, сухо, с привкусом тревоги и металла. Прощаясь. Тэхён спрыгивает вслед за докуренной сигаретой и скрывается в ночной тени, ловко пробираясь между соседскими домами. А Чонгук тихо рыдает, потому что он не знает, что ему теперь думать, потому что он не уверен больше ни в чём, и зажимает себе рот ладонью потому, что на первом этаже спит его маленькая сестра, видит, наверное, уже седьмой по счёту сон и наверняка улыбается, крепче обнимая своего плюшевого зайца. Чонгуку обнять некого. Поэтому он медленно ложится на кровать, скручиваясь беспомощным калачиком, и не смыкает глаз до самого утра, впившись взглядом в одну единственную жалкую точку на стене. Такую же жалкую, как он сам. Как Тэхён, который отправился на юг.

Июль, 1986 год.

— Оппа, — девочка присаживается на край расправленной кровати, складывая свои миниатюрные ручки на коленках, и заглядывает в лицо лежащего пластом старшего, — почему ты грустишь? Чонгук усмехается, смотря на неё из-под собственной ладони, которой прикрывает глаза от излишне яркого солнечного света, просачивающегося в комнату сквозь незашторенное окно, и мягко спрашивает хриплым, ещё не разработанным после длительного молчания голосом: — С чего ты это взяла, милая? Он и правда грустит, если так вообще можно выразиться, после последних новостей, которые неустанно крутили по всем новостным каналам и о чём печаталось без устали в многочисленных статьях с громкими, практически кричащими заголовками. Не прошло и двух недель, а Тэхён снова угодил за решётку. У него не вышло сбежать. Он скрывался в горах где-то в районе Тэгу, так и не достигнув своей цели добраться до крайне южных городов, а когда погодные условия и голод заставили его спуститься вниз, к людям, он тут же был замечен и пойман местными властями и передан Сеулу. Чонгуку думается, что Ким, вероятно, ужасно плох в побегах, несмотря на свой безграничный интеллект, и на удивление недальновиден, раз позволил простым физическим потребностям лишить его той свободы, к которой он так отчаянно стремился, — и это заставляет его сердце досадно и гадко сжаться от целого коктейля нежелательных эмоций — от сочувствия и сожаления до иррационального страха встретиться с ним вновь. Чонгук видел его интервью, слушал его бредовые, как казалось теперь, речи и не хотел признавать, что смотреть на осунувшееся лицо сильно исхудавшего за эти пару дней скитаний преступника казалось ему таким тяжёлым и жестоким испытанием. Смотреть на несчастного любовника, который так обожал дарить ему свои квадратные улыбки по утрам и целовать в макушку перед сном, ему больно — и да, он из-за всего этого грустит. Но маленькой Чиён знать об этом совсем не обязательно. Она смешно дует губки, догадываясь, что от неё что-то скрывают, и двигается ещё ближе, чувствуя внезапный прилив смелости: — Ты всё утро тут лежишь. И даже завтрак мне не предложил. — Прости, — надломив брови в извиняющемся жесте, произносит Чонгук, кажется, наконец-то осознавая пространство и время. — Сегодня твой братик немного не собран. Не бери с меня пример, ладно? — пытается пошутить он, чтобы развеять все детские сомнения и отгородить ни в чём не повинного ребёнка от своих взрослых проблем. — Ничего страшного, оппа, — мотает головой девочка, сохраняя во взгляде прежнее сочувствие. — Ты правда не расстроен? — Нет, милая, конечно, нет, — заверяет её Чон, приподнимаясь на локтях, и тянется к сестре, чтобы потрепать её по румяной пухленькой щёчке. — Просто я не выспался и совсем чуть-чуть устал. Иди сюда, — парень притягивает девочку к себе, крепко обхватив её маленькое тельце своей длинной рукой, отчего та смешно ойкает, и усаживает на свои колени, окончательно меняя позу, в которой пребывал всё это время. — Расскажи мне лучше, как у тебя дела. Что там с тем мальчиком из группы? Кажется, отвлечь её от расспросов у Чона получается, потому что в ту же секунду комнату наполняет девичий возмущённый писк: — Он самый настоящий дурак! — карикатурно обижается девочка, взмахивая тонкими запястьями, и Чонгук делает строгое лицо, чтобы показать ей, как сильно он недоволен тем, какое слово она выбрала, чтобы описать того мальчика, но девочка только отнекивается, настаивая на своём: — Нет-нет-нет, оппа, он на самом деле такой. Если он хочет, чтобы я называла его как-то иначе, пускай научится вести себя подобающе. Чонгук силится не засмеяться с этой деланной серьёзности и кашляет в кулак, скрывая расплывшиеся в улыбке губы: — И почему же он такой? Почему дураков называют дураками, а преступников — преступниками? Почему иногда дойти до очевидной истины бывает так сложно, словно все факты и не лежат призывно на самой поверхности, ожидая, пока их, наконец, заметят и начнут воспринимать всерьёз? Может быть... и сам он, Чонгук, является дураком? — Он постоянно задирает меня! — жалуется Чи, наигранно всхлипывая, чтобы получить больше поддержки и заботы, и теснее прижимается к груди старшего брата, вдыхая родной запах, который всегда защищал её от ночных кошмаров. — Из-за него все в группе начали надо мной подшучивать и сплетничать за моей спиной. Конечно, я разозлилась. Но, вместо того, чтобы продолжать эти глупые игры, я набралась смелости и всё рассказала Бао-онни, которая обещала поговорить с его родителями. Чонгук удивляется тому, что слышит, потому что его младшая сестра никогда не рассказывала ему такие подробности о своём спортивном кружке, в который ходила три раза в неделю вот уже полгода, и ему даже немного обидно, потому что, будь здесь Тэхён, она бы, вероятнее всего, поделилась с ним своими переживаниями сразу же, а не спустя долгие месяцы замалчивания несладкой правды. Но Тэхёна здесь нет, и... И Чонгук спешит отогнать от себя эти мысли, отвечая лишь короткое: — А я думал, что этот мальчик нравится тебе. Он готов говорить что угодно — лишь бы снова не возвращаться к образу тёмных каштановых волос, к тёплому, как самый пряный мёд, взгляду и текучим, словно неукротимые потоки высочайших водопадов, прикосновениям родных до боли рук. Лишь бы снова не думать о Ким Тэхёне. Чи фыркает, складывая руки на груди: — Мне не нравится, когда меня обижают, — говорит она уверенно, отбрасывая непослушные волосы за спину резким взмахом головы, и Чонгуку почему-то кажется, что его маленькая Чи, которую он, казалось, ещё вчера боялся держать на руках — настолько та была крохотной и хрупкой, — взрослеет слишком быстро, намереваясь в своей незамысловатой мудрости его обойти. — Разве я не права? Мне показалось, что будет лучше, если я расскажу всё тому, кто сможет как-то наказать его. Я ошиблась? — Что ты! — встрепенулся старший, вспоминая, чем чреваты эти его внезапные "уходы в себя" посреди разговора. — Ты у меня такая умная, малышка. И ты поступила правильно, — он приглаживает торчащие в разные стороны пряди взлохмаченных волос и заправляет парочку из них ей за уши, тепло улыбаясь сеткой забавных морщин около глаз. — И я горжусь тобой, — добавляет он. Девочка повторяет действия старшего брата и лучезарно улыбается в ответ, начиная болтать обо всём на свете, потому что она, очевидно, по этим разговорам скучала, а у безответственного и эгоистичного взрослого времени на то, чтобы обсудить её бесценное детство, просто не было все эти недели. Чонгук пропадал в университете, стараясь для того, чтобы его не отчислили на последнем году обучения, чудом успевал подрабатывать на складе, загружая фуры продуктами в недолгие ночные смены, и, оказываясь дома, сразу же шёл спать, чтобы не думать о чёртовом Ким Тэхёне, о его широких ладонях, сухих губах и бархатном голосе. О том, что его не хватает катастрофически, а писем, что тот присылал ему, находясь в заточении, было бесконечно мало для того, чтобы действительно насытиться. И, наконец, о том, что всё это нужно скорее прекращать, потому что вот так истязать себя — неправильно. Так отчаянно верить ему, несмотря на все внутренние метания и протесты, не нужно. Ждать и надеяться на призрачное и далёкое лучшее — тоже. Его восьмилетняя сестра, которую Чон всегда считал и, наверное, всегда будет считать ребёнком, несмотря на свой возраст, эту нехитрую истину понимала: нельзя позволять другим обижать себя. А если не можешь защититься сам — попроси об этом других людей, более влиятельных, компетентных и опытных. Чонгук смотрит на неё, раскрасневшуюся от смеха и счастливую, и думает: "Ты — мой свет". Осознаёт: затмить этот свет он не позволит ни одной живой душе, насколько бы глубоко та не пробралась в его собственную. Ким Тэхён для него — и в самом деле — угроза. Но даже это не идёт ни в какое сравнение с тем, что, ослеплённый своими к чувствами к этому человеку, он может подвергнуть опасности и свой драгоценный свет, затухание которого простить себе будет просто не в силах. — Может быть, хочешь мороженного? — предлагает он, смотря на полное неподдельной внимательности и интереса лицо. — Конечно! — тут же соглашается Чиён, соскакивая с колен старшего брата, и бежит вниз по лестнице, звонко топая босыми ногами по холодной поверхности пола. Чонгук неслышно смеётся, поднимаясь с кровати, и открывает шкаф, чтобы переодеться во что-нибудь удобное и в меру симпатичное, подходящее для дневной прогулки с сестрой. Он застывает на месте, едва касаясь кончиками пальцев чужой футболки, небрежно свисающей с края второй, если считать сверху, полки, и читает возникшую где-то на подкорке головного мозга мысль, яркую и осознанно-верную: "Мне нужно порвать с Тэхёном". И он впервые с собой не спорит.

Канун Нового года, 1987 год.

И Тэхён сбежал во второй раз. Все новостные сводки пестрили известиями об обхитрившем тюремных надзирателей заключённом, намеренно похудевшим для того, чтобы пролезть в проделанную им же дыру в потолке, и переодевшимся в украденную форму полицейского, в чью квартиру ему удалось проникнуть, пока вся семья офицера была на вечерней прогулке, чтобы спокойно ходить по городу, не привлекая к себе должного внимания. Он продумал всё до страшного хорошо, совершил практически идеальный побег, поразив своей целеустремлённостью и изобретательностью встрепенувшуюся общественность, — и Чонгук не может сказать, что ему не страшно ждать неизвестного, сидя в кресле собственного дома, который так внезапно и в долю грёбанной секунды перестал быть для него неприступной крепостью. Что, если Тэхён снова придёт к нему? Тогда, около полугода назад, мучимый неясной тревогой и совершенно больной решимостью всё изменить, он пришёл к Киму на свидание, встречая его тяжёлый взгляд, полный отчаянной надежды и беспомощной радости, и всё-таки сказал ему. Сказал, что устал, что больше не может так мучиться, что не уверен в том, что он в невиновность Тэхёна верит, что хочет всё остановить сейчас, что не готов потратить свои не имеющие цены годы на такие травмирующие отношения, не оставляющие после себя ничего хорошего. Тэхён на него посмотрел тогда каким-то пустым, отсутствующим взглядом, кивнул, пребывая, вероятно, в шоке, и молча посмотрел вниз, опустив плечи. Когда Чонгук только вошёл в комнату, тот принялся нести бесполезную чушь о том, как ему нравится его новая камера, как он доволен тем, что теперь гуляет в полном одиночестве, неясно зачем забалтывая, словно предчувствовал исход этой встречи, словно давно уже всё знал и просто не хотел мириться, — а теперь вот замолчал, зарывшись пальцами в отросшие волосы, выглядеть стал очевидно запутанным и растерянным, а ещё пытался зацепиться хоть за какую-то мысль, чтобы не пропасть окончательно в устрашающе-бездонной пропасти, но так и не нашёл достойной. И Чонгук, так и не определившись, стоит ли ему пытаться поговорить чуть дольше, разъясняя каждую мелкую деталь, которая в итоге заставила его сделать такой выбор, смотрел на разбитость в каждом кимовском движении, понимая, что он стал его причиной, и, неуклюже встав на ноги, сразу же оказался под прицелом острого, изучающего взгляда затуманенных жалкой безнадёжностью глаз. Он протянул Тэхёну клочок согнутой в несколько раз бумаги — рисунок — и сказал: "Это тебе передала Чи", — а тот вцепился в него, словно это последнее, что способно удержать его на плаву, и Чонгук просто ушёл, никогда больше не возвращаясь. У Тэхёна нет никаких причин — да и прав — сюда возвращаться, но что, если он захочет парню отомстить? Где гарантия того, что они с Чи в безопасности, пока тот беспечно гуляет по улицам Южной Кореи снова? Ему действительно страшно думать об этом, и он действительно на полпути к тому, чтобы залить это отвратительное чувство терпким алкоголем, когда отрывает свой успевший застекленеть взгляд от экрана телевизора и переводит его на тёмный пейзаж за окном, но... В относительной тишине, разрывая пелену нелёгких воспоминаний, раздаётся характерный — и очень резкий от своей неожиданности — звук, исходящий из коридора. Чонгук делает несколько шагов и понимает, что это разрывается его стационарный телефон, настойчиво требуя внимания. Он смотрит на часы — два ночи — и, поджимая губы, снимает трубку, прикладывая её к уху и опираясь на стену спиной: — Да? — Чонгук... — говорят на том конце знакомым голосом, и парень чувствует, что заходится неприятными мурашками, утопая в этом баритоне так наивно и бесконтрольно, как будто ему снова чёртовых восемнадцать лет. — Чонгук, я... — Чего ты хочешь от меня? — произносит от с нескрываемым недовольством, чувствуя, как собирается некрасивыми складками кожа на его лбу. — Поговорить, — отвечают ему тихо, одним тоном вымаливая разрешения. И Чонгук даёт его, отвечая согласным молчанием. — Я люблю тебя. — Тэхён, послушай... — начинает было юноша, но его перебивают, не давая возразить или поспорить. — Я не требую от тебя... ничего взамен, просто... Просто дай мне высказаться, хорошо? Потому что я больше не могу молчать, — настаивает мужчина мягко, и его манипуляции в очередной раз срабатывают, потому что Чонгук мычит незамысловатое "угу-м" и позволяет ему продолжить, даже если это снова разобьёт сердце им обоим. — Я влюбился в тебя ещё там, в задымлённом помещении подпольного клуба. И, хоть я и любил прежде, и любил сильно, с тобой у меня всё было совершенно по-другому. Не так, как я привык. Тебя... мне хотелось защищать, оберегать и... заботиться. Мне никогда не хотелось касаться кого-то так нежно, чувственно и осторожно, как это было с тобой, и... Я так боялся это разрушить, — каждое слово вылетает из его уст так легко и непринуждённо, хоть и с небольшими паузами, что Чонгук невольно теряется в собственном лабиринте чувств, сомнений и мыслей, потому что не понимает, насколько серьёзен Тэхён в своих словах. Чему из всего им сказанного действительно можно верить, а чему — нет? Стоит ли ему... опасаться этого разговора? — Но с каждым днём мне становилось всё хуже. Я не мог находиться с тобой рядом каждую секунду своего существования, несмотря на то, что каждая клеточка моего тела жаждала этого, ломая меня изнутри чудовищной болью. Я хотел любить тебя, но что-то внутри меня... Хотело совсем другого. Оно хотело тебя уничтожить, Чонгук. Я пытался начать нормальную жизнь, с тобой и Чи, но я не смог. Были дни, когда я смотрел на тебя и думал о том, что будет, если я сожму твою шею чуть сильнее обычного, если я возьму в руки нож, которым до этого нарезал огурцы глупыми кольцами, и подойду чуть ближе, чем должен?.. Я не мог так поступить с тобой, единственным человеком, который приносил в мою жизнь что-то светлое и невозможно тёплое, поэтому я решил уехать. Я сказал тебе, что поступил в университет, что усердно учусь и мечтаю стать лучшим адвокатом Южной Кореи, но... это не всегда было так. Я очень часто лгал тебе, пытаясь отгородить от себя настоящего, но я никогда — слышишь? — никогда не предавал тебя. Я бы не посмел сделать тебе больно, я бы... Я бы никогда... — он запинается, и Чонгук чувствует, как сдавивший горло страх заставляет его пропустить несколько обжигающих щёки слезинок. Как же долго он жил бок-о-бок с человеком, который всё это время представлял для него такую очевидную опасность. Каким же идиотом он, чёрт возьми, был. — Пожалуйста, поверь мне: я не виноват ни в чём, действительно ни в чём, Чонгук. Всё, чего я когда-либо хотел, — это быть счастливым. И мне жаль, что я заставил тебя страдать. Чонгуку хочется накричать на него, послать куда подальше и завершить этот чёртов звонок, потому что у Кима не было никакого права снова врываться в его жизнь таким нелепым образом и вываливать на него все эти откровения, которых он и в самом деле не хотел знать. Но он находит в себе силы промолчать, закопав всю свою злость и обиду где-то внутри, надеясь однажды похоронить, и вместо этого спрашивает, звуча при этом совершенно безразлично: — Тэхён, где ты? Тот, на удивление, отвечает ему прямолинейно и быстро: — Я в Кванджу. Мой автомобиль заглох, когда я попытался выехать в Муан, и полицейские снова посчитали моё поведение странным, арестовав и заперев в местном отделении до выяснения всех обстоятельств. Мне пришлось обменять своё имя на звонок тебе, — усмехается Ким, сокрушённо и печально вздыхая, и Чонгук думает о том, что у него просто нет другого выхода. Вот сейчас — нет. И произносит на грани слышимости: — Мне не нужны были твои объяснения, Тэхён, — и его голос звучит не менее убито и безрадостно, но это не даёт ему остановить себя, потому что, вероятно, впервые за все эти годы он знает, как поступить правильно. — Как и не нужно было твоё эгоистичное "мне так жаль". Всё, что я когда-либо надеялся от тебя получить, — это честность. И ты никогда бы не смог дать её мне. Потому что даже сейчас, силясь продемонстрировать откровенность и неподдельность своих чувств, Тэхён и слова не говорит о том, со сколькими людьми он спал там, в Чхонджу, пытаясь задавить ощущение глубокого одиночества, о том, что так нежно, чувственно и осторожно он касался многих тел, и о том, в конце концов, что он никогда этим отношениям предан не был. Всегда пытался, делал вид и убеждал в этом сразу обоих — но не более того. Тэхён выставляет себя ангелом, невинным и чистым, когда на деле он едва ли обращается перед сном к Богу, чтобы поблагодарить за ещё один прожитый им на Земле день. И это отвращает. — Я... И Чонгук бросает трубку, делая несколько медленных и глубоких вдохов для того, чтобы прийти в себя и не дать не до конца угасшим чувствам бесхарактерно и так предсказуемо разгореться с новой силой, потому что он многое переосмыслил за эти месяцы, — и этот результат нельзя терять. Он повзрослел и, несомненно, вырос — морально, — но до сих пор учится контролировать свои эмоции и руководствоваться здравым смыслом, чтобы не наделать очередных глупостей. На секунду Чон сжимает ткань своей футболки в районе сердца, прислушиваясь к внутренним ощущениям, и мотает головой самому себе, вновь касаясь трубки и набирая хорошо известную ему комбинацию простых цифр. Тэхён ему омерзителен, неприятен, противен. — Здравствуйте, у меня есть сведения о сбежавшем Ким Тэхёне. Да. Да, конечно. И совершать ещё больше ошибок он не намерен.

Сеул, 1987-1996 годы.

Жизнь шла своим чередом. Чонгук успешно окончил университет, устроился на хорошую работу, отлично вписавшись в ряды трудолюбивых офисных сотрудников, и продолжал воспитывать сестру, которая радовала его успехами в учёбе, непомерными амбициями и присущей ей самостоятельностью. Чи выросла действительно прекрасной девушкой, благоразумной и справедливой, и её старший брат мог только восхищаться ею и смущённо улыбаться каждый раз, как та рассыпалась перед ним благодарностями, подмечая, что всё, что она имеет сейчас, так или иначе, является заслугой самого Чонгука. Он оказался действительно хорошим, мудрым и ответственным старшим братом, и она до сих пор могла обратиться к нему за помощью, если чувствовала такую потребность, но, по правде говоря, почти никогда этого не делала, чтобы не доставлять ему лишних проблем. Она отдавала предпочтение физике, собиралась стать ценным деятелем науки, а ещё встречалась с перспективным и тихим парнем со второго курса, работающим лаборантом в университетской лаборатории в свободное от учёбы время, и продолжала проводить выходные со своим старшим братом, с которым поддерживала до безумия тёплые и близкие отношения, рассказывая ему обо всём и ничего не скрывая. Чонгук заводил новые знакомства, больше не чувствуя себя бракованной ячейкой общества, и, хоть это и было сложно для него, учитывая все нанесённые ему жизнью удары, продолжал открываться и доверять людям, но, вместе с тем, научился быть осторожным. В его буднях теперь всё чаще фигурировало новое лицо, и Чонгук был рад видеть его рядом каждый день, потому что с ним было комфортно, уютно и безопасно. Этот мужчина, Мин Юнги, который был старше самого Чона на пару лет, казался ему тем самым спасением, лучиком светлой надежды и долгожданным умиротворением, и юноша готов был позволить ему что угодно, потому что это и правда казалось ему идеальным, правильным и — Господь! — таким нереальным, что порой хотелось кричать от восторга. Чимин был счастлив видеть, как его друг расцветает на глазах, как к нему возвращается былая жизнерадостность и уверенность в завтрашнем дне, как в его глазах снова появляется блеск, а в израненном сердце по новой зарождается любовь, возрождающая его, подобно фениксу, из пепла. Да и сам он не отставал: уже который год встречался с милой девушкой, познакомить его с которой вызвалась, как ни странно, его мама, без устали нахваливая умницу-дочь своей давней знакомой, и, несмотря на изначальный скептицизм ко всей этой ситуации, Чимин, так любящий свободу и редко вступающий в серьёзные отношения — потому что те требуют слишком много ответственности и работы над собой, — по-настоящему в эту девушку влюбился, — и теперь готовится позвать её замуж, надеясь услышать из её уст заветное "да". Чонгук всячески поддерживает его в этой тайной подготовке и радуется за успех парочки не меньше, чем за него и Юнги радуется Пак. Ему повезло иметь такого хорошего друга, с которым они действительно прошли всё, — и ставшая внезапно такой прекрасной жизнь его, вопреки всем ожиданиям, пугала, зарождая неясное чувство тревоги где-то под воспалённой и усыпанной изящными родинками кожей. Что-то должно было случиться. Обязательно должно. Да? Но раз за разом, засыпая с этой мыслью, Чонгук просыпался в крепких объятиях любимых рук и думал, что он, вероятнее всего, ошибается. Что натерпелся он достаточно, поэтому ему, наконец, можно и нужно расслабиться, выдохнуть, позволяя себе насладиться этой лёгкостью сполна. И Юнги подтверждал это каждым своим прикосновением, обещал каждым поступком, чертил заветное "будь счастлив со мной" на впалом животе горячими губами — и Чонгуку этого в самом деле было достаточно. Потому что он успокаивался, позволяя себе таять в этой нежности, и никогда не жалел о своём решении за этим мужчиной следовать. Он был в порядке. И даже выходки Тэхёна больше не трогали его оцарапанную душу, как это было прежде, — всего лишь наводили тоску, напоминая о пережитых муках, но не больше того. Чонгук знал обо всём, что происходило с Кимом все эти годы, потому что, даже если бы он не хотел знать, не смог бы избежать этой информации, потому что та лилась нескончаемым потоком из всевозможных источников, и с каждым днём её становилось всё больше, потому что этот человек... буквально стал знаменитостью, о которой знали и говорили на каждом углу. Его дело предали такой мощной огласке, что даже заграницей находились люди, внимательно следящие за всем этим процессом, заходящиеся трепетом от каждого нового интервью и томящиеся от невыносимого ожидания. Они жили от заголовка к заголовку и гадали, как эта история закончится, и Чонгуку действительно было жаль их, потому что счастливые люди не тратят так много времени на то, чтобы переживать за судьбу незнакомцев. Стал ли счастливым он сам? У Тэхёна появились поклонницы, свято убеждённые в том, что такой красивый, обаятельный и харизматичный человек, как этот невероятный и созданный для телеэкранов Ким, не может быть тем самым преступником, совершившим все эти жестокие убийства, в которых его обвиняла полиция. Они защищали его, с пеной у рта доказывая то, чего знать не могли, и это не могло вызывать ничего, кроме огорчения, отвращения или разочарования. И всё становилось только хуже, потому что Тэхён, умеющий распознавать природу человеческих желаний, давал публике тот хлеб и те зрелища, которых они так настойчиво у него просили, чтобы не растерять своей популярности. Его последний суд произвёл настоящий фурор, потому что на нём Ким открыто заявил, что отказывается от своего адвоката, потому что "он сам знает, что для него лучше", и получил разрешение на то, чтобы защищать себя своими силами, без чьей-либо помощи. И было неясно, зачем он принял такое решение. Действительно ли он не доверял людям, пытающимся его защитить? Или это было очередное шоу? В любом случае, за свою выходку он заплатил слишком высокую цену. Судья сказал ему тогда: "Вы могли бы стать прекрасным адвокатом. Признаюсь, я был бы рад, если бы рядом со мной работал такой блестящий юрист. Но вы избрали другой путь", — и Чонгук запомнил эти слова надолго. Решающим доказательством стали отпечатки зубов на теле жертвы и, несмотря на все старания Кима оправдать себя, его признали виновным по всем пунктам и приговорили к высшей мере наказания — смертной казни на электрическом стуле. Чувствовал ли Чонгук горечь, обиду и тоску вперемешку со страхом, когда узнал об этом? Наверное, нет. Он чувствовал вину. За то, что стал одним из важнейших звеньев этой цепи, за то, что это он сам помог полиции выйти на Тэхёна, это его руки будут омрачены чернеющим отпечатком смерти, а всё это... Всё это, как ни крути, началось с него. И осознание собственной роли губило его жестоко и медленно, оттягивая момент окончательного уничтожения с таким наслаждением, что иногда парню казалось, что было бы, вероятно, так здорово, если бы у Тэхёна всё же поднялась рука убить его тогда, в далёкой середине восьмидесятых годов. Чтобы он больше никогда не колебался, не позволял себе усомниться ни в чём. Но потом он смотрел на Юнги, на Чимина и свою любимую сестру, которые так ярко улыбались ему, наполняя лаской каждый момент, — и сразу же отпускал подобные мысли. Он рождён был быть счастливым. И он будет. Иногда Тэхён признавался в некоторых своих убийствах, рассказывал какие-то подробности, ранее неизвестные следствию, и тут же опровергал эти слова. Он вводил в заблуждение, игрался и водил доверчивое человечество за нос, потому что это был единственный путь сохранить себе жизнь. Пока следствию есть, что с него взять, он не умрёт. Знал ли он об этом? Конечно, да. И умело этим фактом пользовался, скармливая журналистам незначительные подробности своей преступной жизни по искусно разделанным кусочкам. Чимин рассказывал, что полиция даже начала работать с Тэхёном, но это мало где афишировали, — из проверенных источников Пака юноша узнал, что Ким помогает следователям составлять подробные психологические портреты опасных серийных убийц — таких, как и он сам, — подсказывая тем, как и где может произойти следующее нападение. Всё-таки у Тэхёна было два образования — психолога и юриста, — поэтому он действительно мог быть полезен этим людям. Но Чонгук до сих пор считал всё происходящее в мире абсурдом и мечтал о том, чтобы всё это оказалось неправдой. Потому что Тэхён, очевидно, не хотел отпускать его. И это било похуже всяких там сомнений, бродивших в повреждённом сознании, каждый раз сбивая с ног, потому что Чонгук не мог разорвать их связь, как бы сильно он для этого ни старался. Ким Тэхён всегда находил способы добраться до него и напомнить о себе, вновь возвращая в ту жаркую сеульскую ночь, и никогда не спрашивал, хочет ли того бывший когда-то его Чон. А он не хотел. Спустя два месяца отношений Чонгук пригласил Юнги жить с ним, потому что так ему было спокойнее, безопаснее и во всех смыслах лучше. Он сказал тогда, заливаясь краской от накатившего смущения, что так им будет удобнее, потому что они ходят на одну работу, разделяют одну постель, умеют вести быт... А Юнги прервал его нелепые — и такие умилительно логичные — доводы простым: "Я тоже хочу", — и прижался теснее, накрывая мягкие и податливые губы Чонгука своими потрескавшимися. И этого было более, чем достаточно, чтобы понять: он всё делает правильно. Наконец-то. Они вместе ходили по магазинам, вместе готовили лапшу и пекли отвратительные бисквиты, которые постоянно подгорали, мечтая научиться делать торты, вместе выбирали подарки своим друзьям и знакомым, когда их приглашали на какую-нибудь праздничную вечеринку и практически одновременно сказали друг другу "хочу завести собаку", неуклюже сталкиваясь лбами и шипя от тупой боли, разлившейся мутным пятном по верхней части двух бестолковых, таких влюблённых и неспособных мыслить здраво голов. И они засмеялись, а через неделю в доме действительно появился безымянный щенок, которого они ласково прозвали Малышом, на самом деле представляя, что это их маленький, неугомонный и до безобразного капризный сын. И так — было даже лучше, чем хорошо. Вечерами они любили бесцельно пялиться в экран телевизора, лёжа друг на друге на старом диване, и разговаривать ни о чём, играясь с традиционно переплетёнными пальцами, потому что они безумно уставали на работе и хотели немного отдохнуть в приятных и таких необходимых объятиях, которые были готовы дарить друг другу бесконечно. Но именно в такие моменты, когда Чонгук беззаботно засыпал на миновском плече, ослабляя хватку на его ладони, и когда единственное, чего хотелось самому Юнги, — это перебирать смоль чужих волос, пахнущую какими-то убаюкивающими травами, в их дом, без приглашения и стука, врывалось Чонгуково прошлое, пронзая мерзкой трелью успевшую образоваться между ними идиллию. Тэхён часто звонил. И всегда поздно. Юнги вставал, аккуратно укладывая голову Чонгука на мягкую подушку, заменяя ею своё плечо, и тихими, практически беззвучными шагами направлялся в сторону разрывающегося телефона, чтобы отключить его насовсем, пока это не разбудило и без того вымотанного постоянными эмоциональными качелями юношу, который так славно посапывал сейчас и водил руками по тёплому пространству рядом, пытаясь нащупать кого-то очень важного, — и Мин искренне надеялся, что он ищет именно его, а не кого-то другого, пустоту от нехватки которого он только пытается с его помощью заполнить, обманывая сразу две, если не три, души. Он знает об этой истории. Чонгук, в общем-то, и не собирался скрывать. И они действительно много разговаривали об этом, чтобы определиться, в каком направлении им стоит двигаться, чтобы не наделать глупостей, и как им теперь Чонгуковы травмы лечить — вместе, — и это всегда было откровенно, интимно и ценно, потому что их взаимному доверию не было предела, а желание оберегать и заботиться исходило прямиком из сердца, и таким отношениям можно было только позавидовать, но... Но помимо привязанности, комфорта и каких-то там мнимых договорённостей есть ещё и любовь. Не спокойная, осмысленная и доставшаяся кровью и потом, как это было у них, а другая — больная, страстная и до сих пор, как кажется Юнги, живая. И ему страшно, что однажды Чонгук выберет именно эту любовь, настоящую и по-необъяснимому сильную, оставив его, Мин Юнги, совсем одного, с грёбанным ничем в холодных руках, которые будет уже некому греть. Поэтому раз за разом он отключает телефон, не давая им обоим — Тэхёну и Чонгуку — и малейшего шанса на то, чтобы вновь сойтись. Но Тэхён не перестаёт звонить. Ни через месяц, ни через два. Это повторяется почти каждую ночь, и Юнги, хоть и обещал себе никогда прошлое Чонгука не ворошить без его же на то согласия, однажды всё же снимает трубку, окончательно и бесповоротно взбесившись. — Чонгук! — сразу же кричат на том конце, заставляя стоящего в коридоре парня поморщиться. — Как же я рад, что ты наконец-то... — Это не Чонгук, — хладнокровно прерывает его Мин, опираясь вытянутой рукой о неровную поверхность стены. — Я его парень, Мин Юнги, так что говори со мной, если действительно считаешь, что можешь сказать ему что-то важное. Можешь не бояться: я передам. И он, конечно же, врёт сейчас. Но должен ли он испытывать за это стыд, когда ведёт диалог с чёртовым серийным маньяком, покалечившим так много женщин и даже не нашедшем в себе мужества в этом признаться? Едва ли. — Я хочу разговаривать только с Чонгуком, — сдавлено произносит Ким, ощущая, как пустота в зияющей около самого сердца дыре начинает болезненно пульсировать и ныть, обрекая его на ещё большие муки. — Я не прошу о многом. Просто позови его к телефону, да и всё. — Что ж, — усмехается Юнги, разминая плечи, и на его языке появляется сладкий привкус долгожданной победы, — тогда тебе придётся довольствоваться ничем, потому что он не хочет с тобой разговаривать. Неужели ты думаешь, что всё это время он не отвечал тебе, потому что ждал подходящего момента или испытывал твоё терпение, проверяя, насколько велико твоё желание добраться до него, м? Не будь дураком, Ким Тэхён. Чонгук уже давно не хочет иметь с тобой никаких, чёрт возьми, дел. И он мой. — Но мне... мне нужно... — Что? Его прощение? Его любовь? — перечисляет Юнги, практически выплёвывая жгучие колкости, и чувствует нездоровое удовлетворение от осознания того, как, должно быть, больно этому Тэхёну всё это сейчас слышать. И от того, что тот это, так или иначе, заслужил. — Ты всё равно не получишь и капли его внимания. И ты прекрасно знаешь об этом. Так почему бы просто не исчезнуть? Слышится шумный выдох, за которым следует очередная попытка высказаться: — Потому что он и Чи — единственное, что... — Да закрой ты свой грёбанный рот! — срывается Мин, выпуская из лёгких тяжёлый вздох, и трёт свободной рукой, на которую до этого опирался, прикрытые в раздражении и неверии веки. — Не смей, блять, даже заикаться про него и Чиён. У тебя больше нет права говорить о них так, словно они — твоя семья. Ты всё потерял, понятно? И у тебя больше нет шанса это исправить. — Скажи, что я люблю его, — продолжает Тэхён так, словно и не заметил всего того, что секунду назад было произнесено этим разъярённым парнем, и, даже не пытаясь остановить себя от очередной неаккуратности, добавляет: — Их обоих. Юнги прерывает звонок с красноречивым "пошёл ты", слетающим с искусанных, местами кровоточащих губ, и ударяет по стене ладонью, запоздало понимая, каким громким выдался этот полный злобы хлопок. Но, вообще-то, переживать ему об этом уже не стоило, потому что Чонгук давно стоял в дверном проёме, сложив руки на груди, и просто ждал, когда тот, наконец, повернётся к нему. — Удовлетворён? — спрашивает он, приподнимая брови, и лицо его парня вытягивается, а глаза наполняются неподдельным ужасом, когда он действительно оборачивается на звук. — Ты... — Действительно думаешь, что я не знал? — перебивает Чонгук, понимая, что и так застал мужчину врасплох, из-за чего тот не сможет связать и двух слов, пока не получит чуть больше информации. — Конечно, я не сразу заметил, что ты отключаешь этот телефон на ночь, но моя внимательность несколько превосходит твою осторожность, поэтому мне не составило особого труда догадаться, что с тобой происходит, и убедиться в своих догадках, пару раз притворившись спящим. Юнги, я мог бы сказать тебе обо всём ещё тогда, когда впервые проснулся от шума за своей спиной, или тогда, когда ты начал вставать раньше обычного, чтобы успеть включить телефон до того, как я встану и заподозрю что-то неладное. Я мог бы назвать тебя одержимым психом сейчас или месяца полтора назад, потому что не считаю твои действия нормальными, но я не стану этого делать, потому что понимаю тебя. Юнги кажется поражённым и шокированным, но находит в себе силы сказать: — Чонгук, я действительно не хотел вмешиваться в твои дела вот так, но... — Но ты уже сделал это, — вздыхает Чонгук, позволяя своим рукам опуститься и устроиться ладонями где-то на бёдрах, несмело поглаживая в попытке успокоить нервы. — И я не могу винить тебя, хотя мне, признаться, уж очень хочется, — он делает шаг навстречу, сокращая расстояние между ними, и продолжает говорить, смотря в глаза: — Я хочу, чтобы ты понимал, что твоя ревность беспочвенна и лишена всякого смысла. Тэхён — моё прошлое, которое я не хочу ворошить, и моей вины в том, что он продолжает цепляться за меня, нет, потому что я не даю ему никаких надежд на возрождение былых чувств. Никаких. Ты поступил глупо лишь потому, что не поверил мне и не позволил сделать выбор в твою пользу самостоятельно. Ты всё решил за нас двоих в одиночку, разговаривая с ним от моего имени так уверенно и дерзко, хотя в действительности ты не спрашивал меня ни о чём, продолжая скрывать эти идиотские звонки, как тебе, конечно же, казалось, во благо. Но с чего ты взял, что, если бы ты рассказал мне о том, что происходит, если бы дал поговорить с Тэхёном и подозвал к этой чёртовой трубке, если бы позволил мне самому решить, чего я хочу, я бы не выбрал тебя? С чего ты взял, что после всего я посчитаю его лучшим вариантом? — Твоя любовь, — тихо говорит Юнги, не в силах даже пошевелиться, и Чонгук одаривает его взглядом, полным разочарования и обиды. Нет там никакой любви. Между ними теперь — одни сожаления да недосказанности, которых всегда было безбожно много. И это не тянет даже на дешёвую интрижку. — Она в прошлом, — безэмоционально произносит он и сам тянется к проводу, чтобы заглушить стационарный аппарат хотя бы до следующего утра, обеспечивая им обоим спокойный сон. Его грудь пустеет, враз лишаясь воздуха. — Поспи сегодня в гостиной, ладно? Хочу побыть один. Мин кивает, поджимая губы, и они расходятся на этой неловкой ноте, обоюдно подмечая, что они редко ссорятся вот так серьёзно, и даже этот факт стоит слишком дорого, чтобы на чаше весов оказаться в команде позорно проигравших. Тэхён для Чонгука — наверное, пройденный этап, а Юнги — его замечательное настоящее и, он надеется, не менее чудесное будущее, потому что так и впрямь будет правильно. Но, не случись всей этой ситуации с ревностью Юна к Тэ, стал бы Чон отвечать на его звонки? Если бы мог? Парень медленно поднимается по скрипящей от каждого шага лестнице и виновато опускает голову, едва не спотыкаясь в кромешной темноте, потому что понимает: да. Он бы ответил на каждый, даже если бы ответить тому прежней взаимностью — не смог. Потому что это Тэхён. И он всегда будет для Чонгука немного большим, чем простое нежелательное воспоминание, какими сильными бы ни были его чувства к Юнги и какой бы отчётливой ни была его на Кима злость.

Ноябрь, 1997 год.

— Чимин приглашает нас поужинать в пятницу вечером, — говорит Чонгук, кокетливо улыбаясь, когда Юнги заходит к нему в кабинет, чтобы передать кое-какие важные бумаги, которых на самом деле никогда не существовало, и видит такую же улыбку в ответ, заливаясь стыдливым румянцем от излишне прямого взгляда. — Мне кажется, он хочет сделать Дахён предложение. — Почему ты так уверен? — удивляется мужчина, совсем не по-взрослому усаживаясь за рабочий стол своего любовника, ловя краем уха его тихое фырканье, но намеренно оставляя этот жест без внимания. — Он был очень взволнован, когда просил меня найти для них время. Думаю, ему нужна наша с тобой поддержка, — серьёзно рассуждает Чон, копаясь в многочисленных стопках откровенной макулатуры, и смешно ругается себе под нос, ударяясь рукой о выпирающую ручку незакрытого шкафчика. — М-м-м, — издевательски медленно тянет Юн, задирая голову, и долго смотрит в потолок, прежде чем действительно ответить. — Тогда мы не можем бросить его, да? — Конечно, не можем! — чересчур громко соглашается Чонгук, окончательно уползая под стол, и Юнги бессознательно начинает осматриваться, чтобы помочь тому найти нужный предмет. — Я, если честно, так рад за них. — Не это потерял? — спрашивает Мин нарочито звонко, чтобы привлечь к себе внимание, и невольно усмехается, когда чёрная макушка действительно оказывается в поле его зрения, а её обладатель несмело поднимается на коленях, чтобы видеть лицо говорящего. — Что? — нахмурившись, произносит Чонгук, не увидев в руках своего парня ничего ценного. Тот лишь улыбается коварно, хватая за накрахмаленный воротник белой рубашки, и притягивает к себе, наклоняясь для быстрого, смазанного и полного неподдельного обожания поцелуя. — Ненормальный, — говорит Чонгук, оторвавшись, но его глаза блестят и сверкают, выдавая истинные эмоции — интерес, удовольствие, азарт. — И что? — закатывает глаза Юнги, скатываясь с успевшего нагреться местечка, и поправляет свой пиджак, намереваясь выйти и закрыть дверь с той стороны, — им нельзя вызывать подозрений, потому что роман на работе, да ещё и между двумя мужчинами, явно воспримут в штыки, а потому им приходится довольствоваться мимолётными взглядами, случайными встречами и едва заметными прикосновениями, что распаляет даже больше настоящих поцелуев, с горячими языками и томными стонами в чужой рот. Им обоим нравятся эти безобидные игры, потому что так они чувствуют себя нашкодившими подростками, которыми уже никогда не станут вновь. — Ещё зайду! — предупреждает он на прощание, бесстыдно подмигивая, и слышит полный теплоты смешок в ответ на своё ребячество. — Даже не смей, — угрожает ему Чонгук, не тратя силы на то, чтобы выглядеть серьёзным, и снова погружается в работу, слыша, как захлопывается за Юнги дверь. Он поворачивается к ней спиной, думая о том, как, должно быть, счастлива будет Дахён, узнав, что Чимин собирается сделать её своей женой. Они, если честно, и так затянули с оформлением брака: в Корее принято решать этот вопрос куда быстрее, потому что зачастую женитьба — это решение обеспокоенных судьбой своих детей родителей, которые подыскивают для своего созревшего чада самых достойных кандидатов, без стеснения расспрашивая о работе, возможных перспективах и доходах, а также требуя медицинские справки о состоянии здоровья потенциальных партнёров. Но у его друзей ситуация была несколько другая и ласково именовалась любовью, поэтому они никогда и не думали торопиться, неустанно отбиваясь от постороннего вмешательства в лице их матерей и отцов. А теперь вот собираются пожениться. Чонгук непроизвольно задумывается о том, как было бы здорово, наверное, оказаться однажды мужем Мин Юнги. К сожалению, сам он может лишь догадываться о том, каково это — называть кого-то своим супругом и слышать то же самое в ответ, и эти мысли заставляют его взгляд потускнеть, потому что он, вероятно, никогда этого не узнает. Он наконец-то находит папку, которую так долго искал — а та, как это бывает обычно, предсказуемо оказалась прямо у него под носом — и слышит, как снова открывается дверь, пуская в тесное помещение прохладную свежесть. — Ну, что ещё? — небрежно бросает он, думая, что это Юнги вернулся к нему, потому что вспомнил какую-нибудь глупость или оставил здесь ключи от собственного кабинета, но в нерешительности замирает, оказываясь лицом к вошедшему незнакомцу, и ненамеренно прижимает твёрдую папку к замершей вдруг груди. — Вы... кто? — Чон Чонгук? — спрашивает незнакомец невозмутимо, и Чонгук медленно кивает, не понимая, кому и зачем он мог так внезапно понадобиться. — Меня попросили отдать Вам это, — сообщает он и вытягивает вперёд держащую небольшой конверт руку. — А... — как-то слабо реагирует парень, отстранёно пожимая ставшими вдруг каменными плечами. — Хорошо, оставьте на столе, — говорит он, стушевавшись, и как-то запоздало вспоминает, останавливая человека в шаге от входной двери: — Подождите, а... Должен ли я что-то подписать? — Нет, — отзывается тот, качая головой. — Я не курьер, а, скорее, приближённый. Всего хорошего. — Всего... хорошего, — вторит ему Чонгук, окончательно запутавшись в догадках, и провожает таинственную фигуру напряжённым взглядом. Конверт лежит на самом краю его рабочего стола и так и манит к себе, крича о какой-то загадке, поэтому парень медленно обходит разбросанные по полу в вынужденном хаосе бумаги и вчитывается в аккуратно выведенные угольно-чёрным буквы. "От кого: Ким Тэхён". И наполненная исчерченными чем-то важным листами папка выскальзывает из его вмиг ослабших рук, с грохотом приземляясь на холодный пол. Он не хочет читать это чёртово письмо. Но у него, в общем-то, никогда и не было выбора. Поэтому дрожащими руками он разворачивает несчастный бежевый конверт и впивается глазами в заходившие вдруг плавным, словно движение волн, танцем строчки.

"Чонгук,

ты, наверное, всё обо мне знаешь: от самого первого моего интервью в переполненном и прогнившем здании городского суда и до последней скандальной статьи в выходящей еженедельно газете. И ты, конечно, осведомлён о том, где я нахожусь и в каком положении, — даже если того не желаешь. Больно ли тебе знать, что я приговорён к смерти? Ожидаешь ли ты этого, отсчитывая до исполнения приговора дни? Я не знаю.

Но знаю одно: ты — единственный, кто действительно заслуживает правды. И я готов дать тебе её. Всё, что можно увидеть, услышать или прочитать обо мне и моей жизни в общедоступных источниках, — частично или полностью является ложью. Я стал таким знаменитым благодаря всей этой истории, знаешь же? Постоянно общаюсь с журналистами и даже сотрудничаю в каком-то смысле с людьми, которые без всяких сомнений убьют меня, когда во мне не останется больше ничего, кроме вселенской усталости во взгляде, и когда я перестану за свою жалкую — теперь, без тебя — жизнь бороться. И я мог бы с этим смириться, Чонгук. Я готов смириться со всем: своей смертью, своими ошибками, с людской глупостью и безразличием. Но с тем, что я больше никогда тебя не увижу, — нет.

Что тебе нужно от меня? И что я могу тебе дать? Честность? Забирай её всю. Пожалуйста, забирай, Чонгук. Растопчи и порви на части, если ты этого хочешь, надругайся над моими секретами и выпотроши последние остатки моих тайн, но только приходи ко мне. Я не смогу умереть, зная, что тебя не было рядом так долго.

Сжалься надо мной.

Поговори.

Я буду ждать тебя, Чонгук. Я буду ждать тебя до последнего вздоха. Обещай только, что не напрасно, — и я всё стерплю."

Бумага омрачается разводами мутных пятен и обмякает в чужих ладонях, влажных и внезапно ставших мертвенно-ледяными, а отчаянные всхлипы заполняют небольшое помещение, отражаясь от выбеленных стен жалкой обречённостью. Чонгук оседает, беспомощно приваливаясь к стоящей совсем рядом тумбочке, и топит глухие чувства в немых рыданиях, позволяя плечам дрожать, а грудной клетке — часто вздыматься. Глазами он ощупывает ставший вдруг спасительным потолок, пытаясь удержать себя в сознании, и проклинает этот день и свою слабость так, словно это в самом деле может облегчить его страдания. Юнги к нему больше не заходит, как обещал, — видимо, навалилось много работы. И, наверное, Чонгук этому факту по-настоящему рад.

Декабрь, 1997 год.

Чонгук не стал скрывать своего желания наведаться к Тэхёну от Юнги или Чиён. Пожалуй, только Чимину он решил пока ничего не говорить, опасаясь испортить их с Дахён счастливые физиономии, с которых не сходила улыбка с того самого дня, которого с нетерпением ждала вся их компания уже несколько долгих лет. Да и заняты они были своими хлопотами, среди которых, как ему казалось, известию о Тэхёне нет места. Чонгук думал, что будет сложнее. Ожидал, что Мин закатит ему скандал, накричит — и будет прав, — и они снова поссорятся, чего бы ему искренне не хотелось, но молчать он не собирался. Всё-таки отношения, построенные на доверии, — это то, к чему он всегда стремился, и портить всё одной неосторожной выходкой он не собирался. Но Юнги, к его удивлению, поддержал его и понял. Он не обижался на Чонгука, не обвинял его в невозможности до конца отпустить Кима, не давил на его слабые точки, манипулируя, и ни к чему не принуждал. Спросил только: "Что тебя держит?", поглаживая чужое запястья тонкими пальцами, — и Чонгук ему, успокоившись и затихнув, рассказал. "Меня держит вина, Юнги, — на выдохе произнёс он, набираясь смелости. — Когда Тэхёна впервые задержали, у полиции уже было его имя. И это я был тем человеком, который его назвал". Мин, удивлённый услышанным, сказал только, не в силах скрыть гордости и восторга: "Это же хорошо, Чонгук. Ты поступил правильно". Но Чонгук так не считал. Что, если Ким и в самом деле ни в чём не виноват? Что, если все его бредни про заговор и бестолковость следствия по-настоящему имели вес? Что, если умереть должен непричастный к реальным убийствам человек, а он самостоятельно приложил к этой несправедливости руку? Как ему жить, зная, что он — и есть этот бесчестный предатель, подставивший человека, которого хотел лишь любить? Юнги не знал, чем своему парню помочь, поэтому молча наблюдал за тем, как тот прощается со своим прошлым, закрывая последние гештальты, и позволял ему это делать самому. Он прекрасно помнил их ссору, наверное, самую крупную из всех, и не хотел повторять ошибок прошлого. "С чего ты взял, что после всего я посчитаю его лучшим вариантом?" Юнги Чонгуку верил. Чиён, давно повзрослевшая и без лишних разъяснений всё осознавшая, поддерживала Чонгука тоже. Они никогда не говорили о том, почему Тэхён пропал из их жизней так резко, куда делся и что между ними произошло, потому что им обоим было неловко всё это вспоминать, но она, будучи наблюдательной и не по годам умной девочкой, постепенно всё поняла и сама. Кто такой Мин Юнги для её старшего брата — она понимала и принимала тоже. Ей стоило больших усилий признать, каким на самом деле был этот Ким Тэхён, потому что она помнила всю его заботу, опеку и нежность, но не могла собрать его цельный образ, потому что тот всегда был каким-то далёким и недосягаемым, даже находясь на расстоянии жалкого метра. И, если уж даже ей самой не верилось во всё происходящее, каково тогда было Чонгуку? Не хотелось и представлять. Поэтому, когда день икс настал, она оказалась на заднем сидении недавно купленного старшими — всё-таки экономическая ситуация в стране располагала теперь к развитию и росту — автомобиля, нервничая и переживая, вероятно, не меньше своего брата, который с самого утра был точно на иголках. — Ты в порядке? — встревоженно спрашивает Юнги, когда машина останавливается возле громоздкого серого здания, а Чонгук хватается за дверцу рукой, но так и не решается её открыть, на мгновение замирая. — Может быть, мне пойти с тобой? — Нет, всё хорошо, — заверяет его парень, кивая головой неясно кому — себе ли, им, — и сжимает крепче кожаный портфель, очевидно набираясь смелости. — Ну, я пошёл. — Ты со всем справишься, оппа! — кричит ему Чи, просовываясь между сидениями, и Чонгук улыбается ей, хлопая дверцей и несмело шагая в сторону входа, чувствуя на своей спине парочку обеспокоенных взглядов. Там, в этом Богом забытом месте, его уже ждут. Он не думает о том, как тяжело ему будет посмотреть Киму в глаза, как неприятно будет его, с щетиной и осунувшимся лицом, видеть и как страшно будет находиться рядом с ним после стольких лет разлуки. Не думает, пока его ведут по длинному коридору, негусто освещённому то и дело грозящими перегореть лампочками, и в момент — так оглушительно и резко — осознаёт, оказавшись в замкнутом пространстве со своим кошмаром один на один. Хорошо, думает Чонгук, что их с Тэхёном теперь разделяет толстый слой стекла, и плохо, думает он, что стекло по природе своей — прозрачное, а потому того, с кем разговаривать ему сейчас так тошно, неохота и жутко, он видит даже слишком отчётливо — гораздо реальнее, чем ему бы хотелось. Чонгук в нерешительности присаживается на любезно предоставленный сотрудниками тюрьмы стул и медленно тянется к трубке, снимая её и прикладывая к уху под пристальным взглядом карих глаз, потускневших и, вопреки угнетающей атмосфере заточения, сияющих от проблеска спустившейся к нему в лице Чона надежды. Ким Тэхён отражает его движения, боясь спугнуть и снова всё испортить, и говорит негромко: — Привет, — и он действительно не знает, как вести себя с тем, кого он так долго ждал здесь и за чей образ так неустанно держался, изо дня в день просыпаясь с мыслями о небогатом домике на окраине Сеула, полном нежности взгляде и уже начавшем стираться из памяти силуэте, забывать который ему бы не хотелось совсем — до сжатых зубов с силой, способной их раскрошить. Поэтому выдаёт первое, что приходит ему в голову, мысленно возвращаясь в самое начало их отношений, в тот сумасшедший танец, соединивший тогда не тела, а души, греющий чем-то сокровенным до сих пор: — Ты такой красивый сегодня. "И всегда", — хочется добавить ему, но слова застревают в горле, потому что парень напротив смотрит на него враждебно, настороженно и хмуро. Совершенно не так, как смотрел на него те же двенадцать лет назад. И, конечно же, не так завороженно и влюблённо, как тем волшебным вечером, подаренным обоим по нелепой случайности кем-то безмерно жестоким — и уж точно не доброй феей-крёстной из всеми любимой сказки. — Я с тобой не флиртовать пришёл, — говорит Чон, поправляя упавшие на лоб волосы, и складывает локти на пыльной поверхности у стекла. — Зачем тогда? — хмыкает Тэхён, в общем-то, такому ответу не удивляясь, и теснее прижимает к себе телефонную трубку — единственное связующее звено между ним и тем, кого он клялся ждать все отведённые ему дни и кому все эти Кимовы клятвы были, в сущности, уже давно не нужны. — Я так по тебе соскучился, Чонгук, — произносит он, звуча при этом совершенно жалко, и невольно касается огрубевшими подушечками пальцев холодного стекла, представляя, что прикасается он именно к Чонгуку, такому повзрослевшему и возмужавшему, такому — теперь — от него далёкому. — Мне нужно знать, Тэхён, — игнорируя его искренний жест, сообщает парень с завидным хладнокровием, и его рука тянется к портфелю, выуживая из него несколько напечатанных двумя днями ранее снимков. — Мне нужно знать, что всё это, — очерчивая в воздухе круг и имея в виду похожие друг на друга многочисленные убийства, говорит он, прожигая беспощадно-суровым взглядом, — дело твоих рук. Тэхён молчит, а Чонгук поворачивает одну из фотографий к стеклу, показывая, и продолжает, настойчиво не замечая нерадостной реакции заключённого: — Помнишь её? Это Соми, — рассказывает известные всем после обнародования результатов последнего заседания суда факты Чонгук, не прекращая наблюдать за тем, как меняются черты лица человека напротив, искажаясь разочарованием и злобой. — Ей было всего семнадцать лет. Всего семнадцать, Тэхён. Это ведь ты убил её? Скажи. — Чонгук, я... Что ты пытаешься сделать? — в замешательстве бормочет Ким, чувствуя, как на лбу появляется испарина, а тело позволяет осыпать себя мелкой дрожью. — Конечно, это был не я. — А вот эту? — не придавая значения его словам, задаёт вопрос Чон, прикладывая к стеклу фотографию ещё одной жертвы. — Ну же, вспоминай. Её звали Ким Минджу, не так ли? Что она тебе сделала? Чем, по-твоему, она заслужила такую смерть? — Я не знаю... Я не знаю, о чём ты говоришь, я не... — зарываясь в собственные волосы, ставшие за проведённые в неволе годы жёсткими и сухими, мямлит мужчина, пытаясь ровно дышать. — Я не убивал её. — А Ли Бинвон? Ей было чёртовых двенадцать лет, Тэхён! Господи, я ведь оставлял тебя наедине с Чиён так часто, даже не зная о том, что ты в любой момент мог навредить ей! Я же в самом деле доверял тебе... Я же... — Но я не убивал всех этих людей! — восклицает Ким, отрицая, и его тело против воли подскакивает на месте от закипающей в крови ярости. Он не хочет становится агрессивным сейчас, когда его любовь находится к нему так близко, когда, как ему кажется, он ещё может всё исправить, но ему до побеления костяшек трудно свою агрессию сдерживать. Сейчас — трудно. И он пытается снова: — Вы с Чи были в безопасности. Чонгук хмыкает, что-то для себя подмечая. — Тэхён, я прошу тебя: признайся. Пожалуйста, признайся мне. Ты сказал, что я заслуживаю твоей честности, и я пришёл сюда для того, чтобы наконец-то узнать правду, — он против воли меняет тактику, громче обычного вздыхая, и его взгляд наполняется искренней грустью. — Я больше не могу с этим жить, понимаешь? Я действительно больше не могу. Знаешь, почему тебя задержали тогда, по дороге в Сеул? И кто передал данные о твоём местоположении полиции, когда тебе всё же удалось сбежать? Я, Тэхён. Я назвал твоё имя полиции, я сообщил властям Сеула о том, что тебя задержали в Кванджу, и я был тем, кто засомневался в тебе первым. Это всё я. Я предал тебя, понимаешь? И я хочу, чтобы ты сказал мне, что это было не напрасно, — он поджимает губы и раскрывает их вновь, чтобы закончить: — Освободи меня. Ты должен. Или скажи, что Чон ошибается. Не прекращай стоять на своём, даже если до этого проваливался неоднократно, десятки чёртовых раз. Потому что, несмотря на тот телефонный разговор, полный пугающих подробностей, несмотря на странный монолог в темноте когда-то бывшей их спальни в ту клятую ночь, ожидаемо ставшую для них последней, несмотря на всю ту ложь, которой Ким кормил парня изо дня в день, умело манипулируя и незаметно держа на расстоянии, Чонгук — такой повзрослевший и во всех смыслах другой — всё ещё готов ему сдаться. Одно слово — и он отступит. Всего одно слово. Какое же ты выберешь, Тэхён? — Нет, Чонгук, — Ким качает головой из стороны в сторону, корча жалостливую гримасу и едва не пуская нитевидные дорожки стоящих в покрасневших глазах слёз. — Только не ты... Какое? — Освободи меня, — настойчивее и твёрже произносит Чон, гулко сглатывая, прежде чем достать последнюю фотографию, посмотреть на которую он не мог все эти годы, боясь неизвестно чего. На ней оголённое, изуродованное и побледневшее тело девушки, несомненно юной и, вероятно, жившей бы до сих пор, не окажись она не в то время и не в том месте однажды, лежало посреди рыхлого грунта, раскинувшись в неестественной позе. — Что ты сделал с её головой? — спрашивает он, показывая фотографию обезглавленной жертвы, и добавляет, замечая, как ожесточаются линии скул и подбородка сидящего в паре метров от него мужчины: — Что ты с ней сделал, Тэхён? Ким поднимает на него влажный взгляд, полный — на самом-то деле — никогда не проходящей и лишь изредка утихавшей боли, и вмиг становится совершенно другим человеком, пугающе-сломленным и действительно сдавшимся, когда нетвёрдо касается пальцами запотевшего края стекла, начиная выводить на его поверхности буква за буквой слово, которое так и не осмелился сказать вслух. "Ножовка", — читает Чонгук и, кажется, задыхается. Он смотрит на Кима широко раскрытыми глазами и в ужасе выбегает из помещения, игнорируя возгласы надзирателей, которые пытаются догнать его, чтобы расспросить о случившемся или хотя бы предложить воды. Чонгук бежит по этому дурацкому коридору, не слыша шарканья собственной подошвы, и просто не может, не может и не хочет во всё это верить. Почему, почему, почему, почему... "Освободи меня". Почему же он чувствует себя пойманным? Тэхён виноват. Он действительно виноват во всём. Его руки по локоть испачканы в алой крови, а немыслимая и не знающая границ жестокость, которой он обладал, просто поражает разум. Всё это время... Чёрт возьми, всё это время он и был тем самым убийцей, беспощадным, коварным и безжалостным. Он и есть тот загадочный, славящийся своей привлекательной внешностью и гибким умом "Тэ". И в его деле никогда не было ошибки. И все эти омерзительные, холодящие кровь преступления в самом деле совершил он — и тому всегда было десятки, сотни и тысячи различных доказательств, а Чонгук попросту был — потому что хотел таким быть — слеп. Если бы он не закрывал глаза так часто, если бы он хоть иногда слушал Чимина или свой внутренний голос, который постоянно твердил ему о различных странностях и несостыковках... сколько бы жизней он спас? Какую цену ему пришлось заплатить за свою любовь? Вероятно, огромную. Ему не стало легче от того, что Тэхён оказался маньяком, несмотря на все свои ожидания и надежды. Ему не стало легче, потому что осознание того, какую ошибку он совершил, этому человеку доверившись, принесло ему лишь новое чувство вины, удушающее и как будто в тысячи раз сильнее бьющее. Он был инфантильным и глупым, если считал, что с признанием Кима его жизнь очистится от всей этой грязи и заиграет по-новому, начавшись с многообещающего "заново". Чем лучше он Тэхёна, который убивал? Ведь он тоже губил людей — своим бездействием. То, что их встреча прошла хуже, чем ожидалось, Юнги и Чиён понимают сразу — и практически одновременно выскакивают из машины, подбегая к Чонгуку и подхватывая того с обеих сторон, потому что он выглядит так, словно готов свалиться в обморок от истощения и бессилия, но продолжает по инерции двигаться, чтобы ни за что не остаться в одном с Тэхёном здании. Они говорят ему что-то успокаивающее и одобрительное, и, даже несмотря на то, что Чонгук их почти не слышит, он улыбается им, потому что видеть их сейчас действительно приятно и незаменимо, — и он не хочет отпускать их ни на секунду, никогда. Проходят долгие минуты и, наверное, часы, прежде чем он наконец-то заговаривает: "Мне жаль, что я не узнал об этом раньше". Юнги поглаживает его по спине — оказывается, они давно уже сидят на их родной, пропахшей лепёшками и супом, кухне — и шепчет: "Ты не мог этого знать", а Чиён никуда не уезжает и остаётся в их доме ещё на несколько ночей, потому что чувствует, что должна поступить именно так — и Чонгук им обоим благодарен. Он приходит к выводу о том, что Ким Тэхён, несмотря на все заключения медиков, высококвалифицированных и не очень, неоднократно с ним общавшихся, вероятнее всего, всё же болен. Потому что тот Ким, который заботился о его младшей сестре, как о родной дочери, и тот, который после убивал таких же беззащитных, как и она, детей и женщин, — это, как ни крути, один и тот же человек, который всегда был честен в проявлении своих эмоций, некоторые из которых просто оказались отравленными и нездоровыми, — и такой Ким нуждался в лечении, в чьей-то помощи. И Чонгук не может скрыть того факта, что ему действительно жаль, что даже такого невероятного, всемогущего и необъятного чувства, как любовь, взаимная и настоящая, было недостаточно для того, чтобы этого человека спасти, уберечь от падения в зияющую опасной чернотой пропасть и возродить, даруя ещё один шанс. Чонгук вспоминает его слова — "Всё, чего я когда-либо хотел, — это быть счастливым" — и с горечью осознаёт: Тэхён пытался жить нормальной жизнью, падая и поднимаясь множество раз, когда болезнь одолевала его вновь, мешая, — просто у него не получилось. И, если бы он заметил это раньше, он бы обязательно попытался всё исправить. Их история заканчивается двадцать четвёртого января тысяча девятьсот девяносто восьмого года, утром, в семь часов и шестнадцать минут. Приговор, спустя долгие десять лет пребывания в камере смертников, всё же приводят в исполнение, и Чонгук, будучи знакомым с Тэхёном так близко, интимно и тесно, не считает такой конец трагедией — как пишут многие газеты, рассчитывая повысить продажи за счёт расчувствовавшихся фанаток и фанатов, всё это время Кима поддерживающих, — не собирается наведываться к тому на могилу и вспоминать о нём каждый раз, задувая праздничные свечи, потому что своё наказание Тэхён, так или иначе, понёс заслужено. Но и радоваться его казни он не собирается тоже. Чонгук думает только, что настоящая трагедия заключается в том, что такой тёплый и любящий человек был вынужден убивать, — и эта мысль становится их своеобразной точкой.