D O E S N O T M A T T E R

Цуюри. Это имя появилось на искусственно состаренной странице дневника совсем недавно. И он, еще не взглянув на чернеющиеся на бумаге буквы, по ощущению, будто ледяными пальцами в тревоге сжало сердце, Зеницу понял, что у Танджиро появилось новое увлечение. Сколько их было? Уже и не сосчитать. Иноске. Мамоко. В промежутке еще с десяток имен. И вот теперь Цуюри. Зато его имени никогда не появлялось там, словно Танджиро избегал людей, названных так, чтобы не давать ему никаких намеков, шансов и надежд. Может порой ему и была не чужда святая простота, но дураком Зеницу никогда не являлся, чтобы верить в нелепое правило родственных душ. Соулмейты всегда остаются вместе и влюбляются друг в друга. Ложь. Ложь. Ложь. Даже в надпись о низком содержании калорий на упаковке сахарного печенья проще поверить, чем в это. Не в их ситуации. Не в таких отношениях. Не с Камадо. Он сразу знал, что у них ничего не выйдет. Лишь благодарил Вселенную, что связь им суждено было поддерживать через дневник, а не метками на теле, иначе появление очередного имени у себя на запястье или где-нибудь еще Агацума пережить не смог бы, точно либо свихнувшись, либо попытавшись лезвием кожу снять там, где проявились проклятые буквы. Другие ждали весточки от своего соулмейта, как подарка на Рождество, а взгляд, который он на мирно покоящийся на столе дневник бросал, становился все затравленнее изо дня в день. Любимый вишневый кофе терял сладость с каждым утром. Холодный душ уже не давал тот заряд бодрости и энергии, что и раньше, а он ему был так необходим, ведь сны Зеницу давным-давно превратились в кошмары. По правде сказать, ему и не припомнить уже, когда он в последний раз нормально спал, а не бредил Танджиро, представляя его с другими, мечтая ощутить те ласки, что он так щедро раздаривал направо и налево; прочувствовать хоть искорку того тепла, которое Агацума мог ему дать; снова начать дышать ровно, а не всхлипами, будучи готовым вот-вот разрыдаться от страха знакомства с именем новым и в неспособности принять обреченность их тупиковой ситуации. Впрочем, Зеницу признал это уже давно. Только искал вариант спасения исключительно в перерывах между страданиями, становившихся все короче и короче, ведь боль затопила его жизнь, обрушившись, как селевой поток из камней и грязи, льющейся на нее с каждой новой связью Камадо. И это чувство стало всепоглощающим, заменив якобы любовь, напророченную особенностью красной нити, связавшей их судьбы задолго до их рождения. У жизненного пути действительно имелся запасной выход на крайний случай, но он не знал, стоит ли считать их ситуацию таковой, попросту в очередной раз берясь за зажигалку, чтобы опять вырвать лист из дневника и сжечь его, развеяв сизый пепел по ветру. Даже это было рискованно, но что ему терять? Когда уже находишься на грани, а шага назад нет, то остается лишь топтаться на месте или ступать вперед и падать в пропасть. Для последнего уверенности еще не хватало. Но когда перечень имен вновь появился на одной из страниц, Зеницу сорвался. Метался по комнате, на стены бросаясь, и бился в истерике. Пытался курить, захлебываясь в кашле. Успокоительное глотал, вином запивая. Но Танджиро было плевать на это. Ведь Иноске, Мамоко, Цуюри… его имя никогда не представляло для него интереса. Не являлось важным. Или достойным внимания. Он просто игнорировал Зеницу, продолжая и дальше жить своей жизнью. Еще в самом начале несколько раз ответил ей и похоронил дневник с одним-единственным — его — именем в ящике тумбочки у кровати. Причем даже не в том, где хранились контрацептивы, иначе он видел бы его кожаную обложку чаще, а так совсем позабыл о нем и был даже рад этому. Все рухнуло. Все рухнуло. Все рухнуло. Нет смысла держаться за руины так и не возведенной цитадели. Желания, загаданные на падающие звезды, не сбылись. Гадания на маргаритках и ромашках заканчивались одинаково плохо. А в сердце у Агацумы шторм без надежды на спасение утопающих. И каждую ночь вместо сна теперь он задыхался, хоть астма никогда не числилась в истории его болезни, в диагнозе которой лишь опухоль румынская прописана, самой судьбой всученная ему в качестве наказания. И его давление на душу до того сильное, что, словно в противовес, у него нашлись силы на последний рывок. Так больше продолжаться не может. Бытует мнение, что если отречься от своего соулмейта, то можно спастись. Прекратить изводить себя и зажить спокойной жизнью. Но подобное действие имеет свою цену. Проклятие быть одиночкой до самого конца, ведь если ты отвергаешь человека, предназначенного для тебя, то и любовь отвергаешь в принципе. Он пытался поступить честно, несмотря на отношение Танджиро к себе. Писал ему несколько раз, предупреждал, но он оказался так увлечен другой, что и не думал об этом, не прислушивался к своим чувствам, да и связь между ним и Зеницу не налажена была до такого, чтобы ощутить, как ему плохо. Ему в с е р а в н о. Отныне он также поклялся научиться его равнодушию. В назначенный день словно все силы природы разом противостояли ему. Порывы ветра сильные, шквальные пытались сбить с ног. Косые струи дождя подобно стрелам ледяным хлестали по щекам. Но он не отступал. Дошел до скамейки в парке, где впервые осознал, что у него есть родственная душа, перевел дух, мысленно воззвал к Вселенной, и выпустил из рук дневник с промокшей обложкой, который мгновение назад держал настолько сильно, что костяшки пальцев стали мертвенно-белыми от его хватки. От удара оземь он распахнулся как раз на страницах, в сердцах исписанных его грехами Камадо. Ветер нещадно трепал искусственно состаренную бумагу, будто ища в мелких бисеринках аккуратного почерка на ней доказательства его боли, страданий и следы от горьких слез, кое-где размывшие текст еще до момента, как его коснулся дождь. Развернувшись, Зеницу отправился прочь, ежась под зонтом от пробирающей до костей сырости. Медленно поплелась к центральным воротам, не понимая, правильно ли поступил и вообще подействует ли это, или сегодняшняя ночь вновь превратится в кошмар. Вдруг, поддавшись необъяснимому желанию, он оглянулся. Дневник исчез. Вселенная приняла его жертву, посчитав претензии к Танджиро обоснованными. Красная нить, опутывающая их, была разорвана. Вот только ощущение ледяных пальцев на сердце Зеницу никуда не делось… В комплекте с освобождением амнезия не шла.