Часть 1
30 мая 2020 г., 21:52
Выбор. Его цель — иметь выбор. Итачи знает о воспитании Кисаме по неловко брошенным словам, языку тела и мимике, которую Учиха прекрасно читает даже на искаженном нечеловеческом лице.
Основной закон, которому следовал Кисаме — делай, что говорят. Не выполнишь приказ – будешь сильно покалечен, если не убит. Итачи видит старые шрамы на стопах и под коленями, которые даже мощная чакра Кисаме не излечила за столько лет. И один совсем незаметный, идущий от уха и под глазом, прямо по чувствительным жабрам.
Избавиться от своего начальства в виде некого Фугуки-сана — Кисаме упомянул лишь раз и не отвечал на последующие вопросы — было его первым реальным выбором. Присоединиться к Акацуки — вторым.
Итачи считал себя свободным большую часть жизни, осознавая собственную мощь и, как ни странно, ответственность с юных лет.
С каждым днем Итачи все больше убеждался, что они с Кисаме похожи.
* * *
У Кисаме никогда не было друзей. Это казалось тривиальной фразой человека, который считает себя выше показательных чувств к людям. Но однажды брошенная фраза оказалась искренней правдой. Она печально читалась в мелочах. Поначалу в партнерстве с Итачи Кисаме вел себя преувеличенно аккуратно, будто любое слово или действие сулило разбить юношу, словно фарфоровую статуэтку. Хошигаки терял эту аккуратность в пылу сражения, когда запах крови сносил ему крышу и заставлял забыться. Кисаме любил рыбу. Итачи как-то раз принес ему деликатес, когда они остановились в безымянной деревушке на окраине моря. Кисаме в тот момент чистил чешуйки Самехады в снятой комнате, монотонно и усидчиво. Когда Итачи положил пару шпажек рядом с Кисаме, тот поднял вопросительный взгляд. Иногда юноша забывал, что у Кисаме никогда не было партнера. Жесты доброй воли — обыденность для Шисуи в свое время, со стороны нукенина оказались почти издевкой. На вопрос Учиха ответил странным тоном. Объяснять кому-то, что он пытается быть вежлив? Немыслимо. — Я подумал, тебе может это понравится. — Вы считаете, у меня нет денег? — Тебе никогда не покупали еду? — Итачи едва не произнес слово «друг». Он уяснил, что Кисаме не знакомы различия между друзьями и обычными прохожими.- Никто? Он подразумевал всех, кто в теории мог бы. Кто-то же окружал Хошигаки на протяжении его взросления? — Возможно, они не считали меня неспособным прокормить себя самостоятельно, — Кисаме отвернулся и от партнера, и от шпажки с едой, начищая до блеска своей меч. Итачи пожал плечами. — Так делают люди, которые надолго остаются друг с другом и не враждуют. Так делают друзья, хотя нахождение с Кисаме было для Итачи принуждением, которому Учиха не сопротивлялся. Их отношения строились от обратного. Не нужна верность до гроба — просто не бей ножом в спину. Светлые чувства тоже ни к чему — просто не ненавидь меня. Итачи готов ладить на таких условиях. Кисаме тоже. Поэтому слова возымели эффект. — Жест доброй воли? — Привычка. Я делал так со своим прошлым партнером. Он ждал от Кисаме насмешки: отрицаешь принадлежность к деревне — отрицай и связанное с ней прошлое. Но Хошигаки только растянулся в улыбке, показывая клыки. Слово благодарности костью застряло в горле. Итачи не ждал его. Он встал и отправился пройтись, перед дверью равнодушно сказав: — Если не хочешь — выброси. Ответ Кисаме оказался неожиданным сам по себе. — Нет, не стану. Тратились же. Итачи ушел.* * *
Не каннибал. Парадоксально, раз уж Кисаме в первую встречу заговорил о том, что мог сожрать своих братьев и сестер в утробе матери. Учиха подметил это следующим утром. Шпажка валялась в мусорном ведре, целая и невредимая. Острые зубы Кисаме и его дикая несдержанность приводили к тому, что он калечил столовые приборы, откусывая вместе с едой концы палочек. И шпажек. А это значило две вещи. Первая — Кисаме попытался ответить взаимностью на равнодушный подарок Итачи, приняв его. Второе — он принял факт подарка, а не его суть. Итачи не спрашивал и не поднимал эту тему — что за детский сад — но сам молча ломал голову. Подозрения закрались, когда они уходили. Итачи бросил взгляд на лавку, где купил шпажки. Он не придавал значения, что за морская живность это будет — Кисаме любил все. В тот день юноша преподнес ему акулий плавник. Вон оно как. Было ли это тогда оскорблением или вызовом? Кисаме не подавал признаков отстраненности.* * *
Для него небо не имеет оттенков. Кисаме прекрасно видит в тумане куда дальше других. Кисаме прекрасно видит под водой. Он неплохо ориентируется ночью — любой свет отражается от его широких, черных глаз, словно от кошачьего зрачка. Слабостью был свет. Слишком яркий мог навредить Кисаме — он редко моргал. Да и дальнозоркостью не обладал. Наряду со стремительно ухудшающимся зрением Итачи, это могло стать помехой. Но ни разу не становилось. Итачи заметил, что когда Кисаме смотрит вдаль, его глаз мутнеет и плывет. Он понятия не имеет, на что из размытого горизонта должен смотреть. Итачи говорит о планах так, будто размышляет вслух: спустимся по каменной гряде к берегу, часть пути пройдем по узкому мосту, дальше по воде. Хотя зрение Кисаме было всяко лучше, чем у Итачи, у Кисаме также не было Шарингана, чтобы многократно улучшать его, так что вел их вперед все равно Учиха.* * *
За прошедшие месяцы Итачи притерся к Кисаме. В жизни с ним мало минусов — он уступчив, с Итачи не конфликтует, делает свое дело и помогает по первому требованию. Вопрос вражды, насущно капавший на мозги первые месяц или два, исчез сам собой. И так как любым отношениям есть куда расти, партнерство стало расширять свои границы.* * *
Подавляющее большинство пар из Акацуки спят друг с другом. Это логично вытекало из долгих странствий по безлюдным степям и пустыням и неимению под рукой ничего более, кроме как друг друга — притершихся за время миссий, не имеющих рамки людей. Хидан и Какузу не были исключениями. В их отношениях сквозили открытая вражда и ненависть, приправленные рукоприкладством. Тем не менее, Итачи не раз слышал, как Хидан придушенно поскуливал из своей комнаты, а позже продолжал общаться со своим напарником, как ни в чем не бывало (нечастые случаи, когда Пейн призывал основной состав в скрытые убежища, чтобы обсудить нечто действительно важное со всеми и с каждым наедине). Итачи не представлял, в каких отношениях находятся Пейн и Конан, если на то пошло. Ровно как не понимал отношений Сасори и Дейдары. Первый был не раз замечен без гениталий вовсе (горячие источники для большинства из основного состава не были исключением; справедливости ради, обычно это заканчивалось плохо). Так что Итачи настораживался, замечая в своем поведении шальные нотки, косвенно дающие Кисаме зеленый свет. Они появлялись против воли, Учиха не контролировал развязность собственного поведения в такие моменты. Кисаме часто жаловался на свет и жару, когда они монотонно шли в пустынях неделями. Но он никогда не жаловался на отсутствие секса, и это давало Учихе надежду никогда не быть вовлеченным во что-то, что при неправильном подходе перерастет во вражду. Конфронтация — вот чего совсем не хотелось Учихе. Весь мир обратился против него после судьбоносной ночи, и сколько бы Итачи ни храбрился, глубоко внутри он понимал, что без поддержки ему не выжить.* * *
В отличие от Кисаме, Итачи не позволял себе отвлекаться на женщин даже в свободное время. Он не хотел. Мысли всегда заняты чем-то другим, чем-то более важным, более глубоким и перманентно несчастным. Учиха с головой в черном омуте ненависти и переживаний. Ему никогда не было дела до противоположного пола. Настолько, что порой Хошигаки удивлялся, как аристократичный юноша игнорирует очевидно флиртующую с ним девушку. Он обращался с ней оскорбительно равнодушно. И Кисаме это наталкивало на две мысли: либо парниша настолько невинен, что не замечает очевидного, либо у парниши проблемы с этим. Обладая пугающей внешностью, Кисаме прекрасно знал, что красотка, пристающая к Учихе, обойдется ему в несколько тысяч. Когда выяснятся особенности анатомии — дороже раз в пять. Основные статьи личного бюджета Кисаме — женщины. Итачи имел плохое представление о том, сколько может уйти на одну. Впрочем, он прекрасно слышал это. Кисаме… Весьма усерден. Надрывные стоны его пассий можно услышать из другого дома. Про себя Итачи думает, что у Кисаме есть очевидные фетиши. Переходящие границу покусывания — основной из них. Это бы объясняло, почему растянутые во всех позах женщины так надрываются. Когда Кисаме возвращается, у него нет крови на губах.* * *
Жабры. До некоторых пор Итачи принимал их за татуировки или особые отметины клана, считая, что под водой Кисаме может дышать тем же носом. Это не так. На суше они всегда были плотно прижаты к телу, оставляя только черные зазубрины, но однажды Итачи видел его в воде. Там жабры оказались широко раскрыты, показывая слабое, розоватое нутро плоти и мышц. Оные под глазами тоже перекачивали воду, но их работу можно увидеть только будь Итачи под водой, а такое случалось всего дважды — и ни разу юноше не удалось разглядеть лицо Кисаме. Хошигаки редко болел. Его тело хорошо держало тепло, так что он мог выносить снег и метель довольно стойко, если не напрягался. Однако однажды это все же случилось, когда они пережили еще одно нападение. Как бы Кисаме ни старался, он выбился из сил, упустив тепло своего тела. Итачи пришлось связаться с Пейном, чтобы перекинуть текущую миссию на Сасори и Дейдару, ссылаясь на плохое состояние Кисаме. В какой-то момент Учиха подумал, что отступник уже не проснется. Он не подавал признаков жизни два дня. Иногда его температура падала, иногда резко повышалась. Итачи делал все возможное, чтобы выходить его. Когда на них снова напали, он позволил Самехаде поглотить их чакру, чтобы передать Кисаме. Только тогда Хошигаке соизволил пошевелиться и прийти в сознание. Итачи загнал его в гендзюцу, расспрашивая о каких-нибудь специальных лекарствах. Кисаме потребовался один день, и он снова был готов к бою. Как оказалось, он подхватил воспаление легких (и жабер?), и тяжелое полуобморочное состояние было его нормальной реакцией на переохлаждение.* * *
Это был первый и последний раз, когда Кисаме предстал перед ним настолько беспомощным. Без посторонней помощи его мог убить шиноби любого уровня. Пока он был без сознания, Итачи лежал рядом. У Кисаме снова поднялась температура, так что Учиха не гнушался прижаться к нему и чувствовать болезненный жар тела. В тот день он из интереса прикоснулся к коже Кисаме. Не то, чтобы он никогда его не трогал, просто грубые краткие рукопожатия, случайные соприкосновения пальцев — все не то. Неспокойные, недостаточно длящиеся касания, чтобы почувствовать настоящую кожу нукенина. Он провел тыльной стороной ладони по щеке — кожа сухая, грубая, сильно стянутая вокруг черепа и мощных челюстей. Итачи аккуратно погладил пальцем жабры под глазами. Последовала механическая реакция, с которой сжимаются мышцы в ответ на раздражитель, и Итачи пришлось прекратить. Он возвращался к этому еще пару раз за вечер, но реакция бессознательного тела была одна — отторжение и попытка защиты. Когда Итачи представилась возможность потрогать их уже с разрешения Кисаме, он постоянно думал об этом моменте.* * *
Итачи взрослел. Физические потребности постигли его позже должного, но игнорировать их дальше он не смог бы при любых обстоятельствах. И его взросление стало самой унизительной частью жизни рядом с Кисаме. Для обоняния Кисаме не было секретов. Пытаясь отгородиться от вездесущего напарника, ставшего в один момент проблемой, Итачи настаивал на раздельных комнатах. Это не помогало.* * *
Недостаток зрения компенсировался весьма важной составляющей нукенина — обонянием. Вопреки предположениям, Кисаме мог учуять не только кровь. Особо сильные запахи считывались им и вне воды за многие километры. Он отличал их друг от друга или разбивал на составляющие не хуже ищейки. Он также никогда не выделял «любимых» и «не любимых». Запах мертвечины по сути своей ничем не отличался от благоухания цветов. Для него, по крайней мере. Обоняние Кисаме прекрасно давало знать о врагах — шиноби, бывшие несколько дней в пути, источали сильный запах пота. Их оружие, одежда и тело были ориентирами Кисаме, по которым он мог определить принадлежность к любой из деревень, пол и возраст. К сожалению старшего нукенина, Итачи всегда использовал его предупреждения, чтобы избегать стычек.* * *
Итачи ненавидел себя. Он считал свое тело подлым предателем, принизившим то духовное состояние, в котором пребывал Учиха со дня смерти клана. Итачи не заслуживал ничего, кроме сжирающей его изнутри горечи и физических страданий снаружи. Все это смягчается минимальными потребностями в еде, воде и сне, которыми Итачи часто пренебрегает, мучая себя. Теперь же это тело не оставляет никаких путей отступления — сделай себе приятно, точка. Это не контролировалось, это не проходило, ледяная вода (по унизительному совету Кисаме) спасала ненадолго. В тот день Итачи устал от дикого напряжения. Он закрыл все окна, запер дверь и погрузился в темноту. Презирая себя и свое тело за эту низменность, он спустил штаны. Он некоторое время пялился на свой член как на врага. Естественно, Итачи знал, как мастурбировать. Он был бы полным идиотом, если бы нет. Это случилось быстро — хватило пары движений — и слишком приятно, чтобы продолжать ненавидеть сам факт эрекции. Итачи почувствовал себя еще большим слабаком, чем последние недели. Его убеждения настолько слабы, что осыпаются пеплом, стоит только телу вкусить сладкой истомы. И Итачи тут же готов распрощаться с принятым укладом жизни, принимая то удовольствие, которое не заслуживал. Несколько минут пролежав в полном отвращении к себе, он пошел под холодные струи воды.* * *
Когда делишь койку с таким человеком, как Кисаме, невольно понимаешь, что у тебя больше нет личной жизни. Для нукенина никогда не секрет, где Итачи был, что он там делал, контактировал ли с другими людьми. Однажды Итачи ради разнообразия и любопытства посетил публичный дом. Спать там он ни с кем не собирался изначально, в нем взыграло детское величие. Ему предоставлена полная свобода действий, он волен делать что угодно. Почему бы не начать отсюда? Некоторые девушки были молоды и красивы. Итачи равнодушно выбрал ту, что не отталкивала внешним видом, и без единого усилия загнал ее в гендзюцу. Поговорил с ней о том, что именно привело ее к такой жизни — не запоминая ни слов, ни грустной истории — и ушел. Довольно быстро. К тому времени в отношениях с Кисаме Итачи перестал ощущать себя хрупким стеклышком — крупный мужчина привык к юноше и примерно представлял, как работает добротное партнерство, близкое к бесцветной дружбе. Это означало, что он давал волю языку, порой поддразнивая мальчишку. Кисаме хватило одного появления Итачи. Залечивая массивную рану на плече (поглощенный кровопролитием, Кисаме часто давал себя покалечить, прекрасно зная, что мог с легкостью увернуться) Кисаме поднял нос в сторону Итачи, и юноше осталось только неодобрительно отвернуться. Он не мог запретить Кисаме дышать. Через несколько мгновений Кисаме прекрасно знал, где был Итачи и что он там не делал. Диссонанс вызвал у нукенина смешок, и позже с насмешливой жалостью он произнес: — Растерялись? Юноша обычно игнорировал его. Втайне он был доволен, если Кисаме позволял себе поддразнивать его. Это был настоящий Кисаме, принявший Итачи как коллегу и знакомого в полной мере. В этот раз Итачи показалось, что Кисаме лезет не в свое дело. Оба понимали, что обоняние второго так или иначе сделает свои выводы. Мудро будет о них промолчать. — Выдели время и займись этим. — Только если попросите по-человечески.* * *
С тех пор, как это началось, Итачи не прекращал замечать странные взгляды Кисаме. Нукенин молчал, но молчание его красноречиво наталкивало на все еще очевидный факт. Каждый раз, когда Итачи дрочит, Кисаме узнает об этом первым. Учиха был бы удивлен, узнай, что Хошигаки вздохнул с облегчением. Позднее взросление лучше вечной невинности — так он считал, продолжая молча подмечать участившиеся призывы тела Итачи к самоудовлетворению.* * *
Если брать во внимание все странности Кисаме, их можно объединить в цепочку «инстинкты». Имея более чем очевидную схожесть с акульими, в целом Кисаме имел инстинкты большинства животных. Они шли по лесу в тот раз, утро после тяжелого ночного сражения. Противников было много. Кисаме отделался одним ударом в нос, что лишало его обоняния и приносило огромную боль. Кисаме уже упоминал, что его нос весьма чувствителен, но до этих пор Учиха не придавал значения насколько. Хошигаки остановился на половине пути и не собирался двигаться дальше. Он не отвечал на вопросы, призывая к тишине. Как только они двинулись дальше, к ним молнией метнулся шиноби из деревни Песка. Кисаме вовремя вонзил в него Самехаду, уже держа ее наготове, и рассек тело надвое. Враг использовал техники для скрытного передвижения — сливался с местностью, становясь невидимым, не издавал звуков, передвигаясь над их головами. Итачи ни за что не смог бы обнаружить его. — Что тебя насторожило? — Ничего. И это было правдой. За Кисаме все сделали инстинкты. Его волосы на затылке стали топорщиться, кожу под ребрами сжали мурашки. Инстинкты животного, преследуемого хищником. Итачи мог лишь благодарить их. Кисаме полон секретов и странностей. Удивительно, как он умел справляться с ними вне кровавых драк.* * *
Чем старше — тем чаще тело Итачи выкидывало неприятные фокусы, и тем скорее Итачи привыкал к ним, принимая за норму. Каждый раз, чувствуя бесконтрольную эрекцию, Итачи смотрел на свои руки. Этими руками он убил свой клан. Этими руками он лишил Саске счастливого будущего и обрек на мучительное взросление в омуте чернильной ненависти. Этими руками он собирается приносить себе удовольствие, хах? Мысли опутывали его каждый раз все слабее и слабее, и вскоре Итачи прекратил придавать значение процессу. Он принял факт того, что не может контролировать требований своего взрослеющего тела, и просто исполнял его прихоти, без интереса, без усердия или особого удовольствия. Удовлетворение притуплялось, как и чувство горькой вины и стыда за свое существование. Но чем дальше это продолжалось, тем чаще Итачи задумывался о Кисаме. В том плане, что, притерпевшись и привыкнув к внешности, его вполне можно было считать красивым. Пытаясь быстрее достигнуть разрядки, Итачи представлял себе Кисаме. Все запретное, странное и развратное, чего никогда бы не случилось в жизни, но что тешило воображение Итачи своей нереальностью. В кратких моментах не было никакой связи — Итачи не подчинялся никакому фетишу, что делало фантазии жуткими в своем разнообразии. Одно в них оставалось неизменным — Кисаме. Запретность их отношений была основной причиной, почему любые развратные мысли о нем так заводили Итачи. Банальная тяга к нарушению границ дозволенного. И чем чаще Итачи думал о нем, тем чаще спрашивал себя: «Если я предложу Кисаме переспать — он согласится?». Сам Учиха отвечал отрицательно — неопытный юнец вроде него, к тому же парень, к тому же напарник — к чему Кисаме все эти сложности? Так думал Итачи до тех пор, пока в какой-то момент Кисаме не упомянул некого Тошио как одного из своих партнеров. — Разве ты спишь с парнями? — равнодушно уточнил юноша. Кисаме беспечно пожал плечами. — Разве в сексе для удовольствия есть границы? После этого Итачи стал всерьез задумываться. Все Акацуки, разделенные на группы по двое, спали. Попал ли Итачи под странное влияние особого типа партнерства организации, или же его ощущения и желания имеют под собой более глубокое основание? Сколько бы юнец ни ломал голову — он не находил ответа.* * *
Клыки. В реальности от них мало пользы. Проходя обучение, Кисаме запрещалось использовать их. Они были сродни хитрого трюка, обмана, который можно применять в случае смертельной опасности, но нельзя, если ты тренируешься тайдзюцу и ниндзюцу. Ты тренируешься, как все, ты становишься мастером, как все. Если в реальном бою этого не хватает — используй все хитрости, что даровала тебе природа. У Кисаме молочных зубов не было — новые отрастали один за другим, только если их выбивали. Чакра у него была достаточно сильная, чтобы отращивать клыки обратно за считанные минуты. Чем сильнее адреналин бьет в голову, тем больше вероятность, что Кисаме откусит себе часть языка. Это тоже случалось часто, это тоже быстро излечивалось чакрой. Акульи челюсти тоже не подарок. Достаточно сильные, чтобы перекусить чье-то горло (Итачи не нравилось, когда Кисаме демонстрировал это своим врагам; он возвращался весь в крови и потом делал мерзкие вещи, пытаясь отмыть лицо в безводной пустыне), и в то же время неудобные большую часть времени. Они перекусывали столовые приборы, зубные щетки и все, что попадало в рот Кисаме. Итачи однажды подумалось, что это дает неочевидные плюсы. В мире шиноби далеко, далеко не редкость изнасилования, большая их часть, во избежание заболеваний, приходится на рот. Так что если их победят и придавят к стенке — Кисаме минует унизительная участь. Учиха думал об этом, зная, что никогда не окажется в такой ситуации.* * *
Рано или поздно, это должно было случиться. Следовало логичное недоумение — почему столь важный шаг происходит так, будто все само собой разумеется? Как если бы это было молчаливой традицией после ужина — задавать наводящие вопросы, неспешно раздеваться и думать о том, кто будет сверху.* * *
Прошло много времени, прежде чем оба нукенина пришли к тому, к чему приходили все остальные Акацуки. Долгие дни в пустыне измотали их, и они по указке Сасори отыскали одно из его непостоянных укрытий — просторный храм, погребенный в песке длинными пролетами. На нижних этажах даже в полдень было прохладно, и у них оставалось время передохнуть. Когда солнце вышло из поля зрения, выкрашивая персиковыми оттенками горизонт, Итачи понял, что хочет переспать с Кисаме. Это не было голосом в голове или намеком его тела, нет, обычное осознание будто бы лежащей на поверхности истины. Закравшаяся в голову мысль сразу переросла в уверенность. Их отношения строились на интимной близости, все это время по воле Итачи и доброжелательности Кисаме не переходившей в сексуальную. Теперь же Итачи жаждал иного развития событий. Итачи встал. — Кисаме, — позвал он человека с другой стороны помещения. Везде был песок, так что они нашли этаж с целым полом и постелили футоны на нем.- Не хочешь развлечься? Кисаме поднял удивленный взгляд, вскидывая брови. — Предлагаете сыграть? – Разве только на раздевание, — Итачи сел против Кисаме. Между ними трещала Самехада, чьи чешуйки вновь нуждались в чистке. Сейчас Кисаме был без верхней одежды — прохлада приходилась ему по душе, хотя сухой воздух сильно раздражал кожу. «Уже проще», — думал Итачи, разглядывая его тело. Он не чувствовал ничего особенного, глядя на оголенный торс напарника. Желание переспать с ним заключалось, пожалуй, не в сексуальности Кисаме. — Чего? — Кисаме прикрыл глаза. Итачи поднялся, отодвинул Самехаду движением ноги и снова сел, располагаясь нос к носу Кисаме. Тот попытался отстраниться, когда Итачи приблизился к лицу напарника, целуя наугад и попадая в переносицу. Хошигаки удивленно моргнул. Его рот раскрылся, показался ряд клыков. — Вон оно как? Итачи отвечать не стал, он заключил лицо Кисаме в ладони, настойчиво пытаясь попасть в его губы. Нукенин слабо отмахивался, словно это было детской возней. — Будьте осторожны, у меня острые зубы, — пробормотал он, не раскрывая рта. Затем его глаза закрылись, став черными щелями, и он позволил Учихе поцеловать себя в губы. Итачи слабо представлял, как нужно правильно целоваться — его практические навыки даже не начинались. Он посчитал достаточным суметь открыть чужой рот и добраться до языка. Он не мог не заметить, как старательно Кисаме прячет свои клыки. — Не смей бояться ранить меня, — заключил Итачи, отстраняясь. Во рту Кисаме было влажно и пресно.- Если захочешь искусать меня — вперед. Учиха скинул плащ, стянул с себя верхнюю одежду, распустил волосы. В ходе этих действий ему удалось уложить Кисаме (хотя если бы Кисаме и оказал хоть какое-то сопротивление, у Итачи не было бы и шанса) и сесть сверху, поперек торса. — Итачи, вы что, на секс мне намекаете? — Кисаме отвернулся. «Что за детский сад», — подумал Итачи.- «Он точно надо мной издевается». Впрочем, это бы был не Кисаме, не удели он минутку насмешливому кокетству. — А ты против? — Вы не знаете, куда лезете, — клыкастая улыбка Кисаме казалась снисходительной. Акульи глаза глядят почти насмешливо.- Вам не понравится. Найдите лучше женщину в ближайшей деревне. Итачи не позволил ему встать (опять же, если бы Кисаме настаивал на этом хоть чуточку, у Итачи не вышло бы его сдержать). — Мне лучше знать, — он склонился над Кисаме, чернильные волосы упали по обе стороны от его лица.- Будешь и дальше сопротивляться? Кисаме усмехнулся. — Итачи, поумерьте амбиции. Девственником лезть на мужчину, при этом не имея представления об однополом сексе? Это не только про удовольствие, знаете ли. — Вообще-то, я надеялся, что будет больно, — холодно парирует Итачи. — Да вы мазохист, я смотрю, — фыркает Кисаме и, наконец, сталкивает его с себя.- Не в моих силах переубеждать вас.- Он предусмотрительно натягивает майку назад.- Но повремените немного. Хотя бы до ближайшей деревни. Там дело всяко лучше пойдет. Кисаме выразился достаточно отвратно, чтобы Итачи ощущал себя униженным весь оставшийся день. И весь последующий день. Единственная надежда оставалась на то, что Кисаме не будет увиливать дольше положенного.* * *
Казалось, Итачи может вытянуть руку и ему не хватит миллиметра, чтобы поймать желаемое. Близость и запретность так сильно подогрели его интерес, что Итачи расправился с делами в деревне быстрее, чем обычно, терпеливо позволив Кисаме медлить с этим. Предчувствие хорошего вечера возбуждали воображение, так что ему приходилось сохранять контроль над своим юношеским, нетерпеливым телом. Когда увиливать от прямого предложения Кисаме уже не мог, он в последний раз попросил Итачи попридержать коней, чтобы показать ему некоторые аспекты. Итачи уже был знаком с базовыми правилами однополого секса между мужчинами. Не слишком приятные, но терпимые. Более того, он уже был готов, меряя шагами комнату, которую снял вместе с Кисаме. — Я не об этих аспектах, — сказал ему Кисаме, раздеваясь.* * *
— Два. У Кисаме было два члена. Учиха уже некоторое время пялился на них — более темные оттенком, один над другим, одна пара яичек, лысый лобок (последнее не было удивительным, у Кисаме не было волос ни на руках, ни на ногах). Наконец, он снова повторил: — Два? — Поразительная внимательность, — хмыкнул Кисаме, шире расставляя ноги. Кажется, подобная демонстрация была для него не впервой. Он терпеливо ждал, пока Итачи соберется с мыслями. — Для твоего клана это нормально? — Итачи, наконец, поднимает на него глаза. Его щеки покраснели, но он держал себя в руках. — У всех акул два члена, — пожал плечами нукенин. — Кто-нибудь из женщин, — с ровным интересом спросил Итачи, — когда-нибудь просил тебя?.. — Само собой. По ощущениям не слишком приятно, но им, кажется, по душе, — Кисаме улыбнулся, сводя колени. Теперь становилось понятно, отчего шлюхи так громко стонут. — И когда ты идешь в туалет… — Ага. Из обоих. — И когда мастурбируешь то сразу двумя?.. — Нет. Только одним, — на вопросительный взгляд Кисаме пояснил, — если мастурбировать сразу двумя — создается впечатление перенапряженности, а это не слишком приятно. Итачи на секунду пожевал губы, рассматривая чужие гениталии. У всех акул два члена. Ну, конечно. Хошигаки упоминал об этом. Невзначай. — Так что, я одеваюсь обратно? Итачи думал мгновение. — Нет. — А вы настойчивый, Итачи. Откуда ж такое рвение. Итачи равнодушно пожал плечами, приводя самый логичный аргумент: — Разве мне вообще нужны причины?* * *
— Уверены? Итачи кивнул. — Точно уверены? — У тебя есть смазка, этого хватит. — Без подготовки все равно больно будет, — Кисаме сжал в пальцах бедра юноши, пробуя их на упругость. Ничего такого, чего нельзя ожидать от ягодиц шиноби. Итачи влекли не любовь или желание самоудовлетворения. Его влекли боль и запретность. И ощущение нормальности происходящего. Переосмысливая свои наваждения, Итачи думал, что лишился адекватных чувств. Кисаме принюхался к лопаткам напарника — вспотевшие от напряжения и возбуждения, Итачи пытался дышать ровно, но гулко бьющееся сердце его выдавало. «Волнуется малец», — думал Кисаме, не отступая.- «Пусть». Кисаме смазал нижний из пенисов смазкой (ему показалось, что до верхнего проще будет достать рукой), приставил синеватую головку к неразработанному отверстию. Будет больно. Обоим. Кисаме сможет потерпеть — ему не впервой, а вот что до Итачи — черт знает. — Давай уже, — нервно бормочет Итачи. И Кисаме делает плавное движение, входя в кишечник до основания. Он крепко держит Учиху за бедра, чтобы тот не дергался, и не делал им больнее. Плотные стенки сдавили член Кисаме до ноющей боли, и он растянулся в кровожадной ухмылке. Под ним Итачи замер, сжимая до боли в пальцах футон. Его рот раскрылся в тихом стоне, но боль оказалась настолько сильной и интимной, что Учихе не хватало воздуха, чтобы вздохнуть и закричать от боли. Он быстро опомнился, прикусил язык и уткнулся лицом в мягкий хлопок. Кисаме не стал спрашивать о самочувствии. Ощущения сносили крышу — он едва ли заметил, как пальцы сжались на нежной коже, оставляя красные отметины. Когда в нос ударил запах крови, Кисаме потребовалось закрыть глаза и откинуться. Его клыки жаждали вкусить чужой крови. Никогда еще желание разорвать кого-то на куски не было так сильно. Кровь Итачи благородная, чистая, нетронутая ядами жизни. Кисаме начинает медленно двигаться, позволяя Итачи привыкнуть. Скольжение гладких стенок вокруг возбужденной плоти приятно возвращает в разум. Он чувствует, как его боль отступает. Когда Кисаме столь же медленно погружается внутрь, Итачи сильно стонет, закусывая губы. Его глаза закрыты, одна рука до судорог сжимает футон, вторая — закрывает рот. Похоже, юнец собирался предательски молчать. Он наращивает темп медленно, но Итачи все равно почти задыхается под ним, дышит часто и поверхностно. Под кожей стали слишком хорошо просвечиваться ребра. Сведенные лопатки, болезненно изогнутая талия и разведенные колени. Чем быстрее двигался Кисаме, тем громче стонал под ним Учиха. Боль разрывала его. От нее не получалось отгородиться, не получалось забыться. Только терпеть. Итачи чувствовал себя бестелесной куклой, добровольно подложенной под Кисаме. В его воображении заиграли развратные образы, он попытался уцепиться на ускользающий конец удовольствия. В конце концов, тело тоже требовало разрядки, и болью ее не получить. Мастурбация не сильно помогла — диссонанс между болезненными толчками и приятной истомой в низу живота заставляло мышцы сфинктера невольно сжиматься — так что становилось хуже.* * *
Это продолжалось до тех пор, пока мышцы ануса не оказались расслаблены достаточно, чтобы не отторгать инородный орган. Напряженная истома начала скапливаться, с каждым толчком распространяясь по всему телу. По спине Учихи прошла дрожь, он расслабленно выдохнул, наслаждаясь сомнительным удовольствием. Затем жаркое дыхание коснулось его плеча, и Учиха извернулся, ловя Кисаме за волосы и притягивая ближе. — Я же говорил, — хрипя, повторил он, — чтобы ты не боялся сделать мне больно. И Кисаме не хочет думать над этими словами. Его острые клыки впиваются в плоть плеча, легко разрывая ее. Итачи помнил, с какой легкостью Кисаме откусывал куски сырого мяса. Ему почудилось, что сейчас нукенин вырвет ему добрый кусок плоти или оторвет руку к чертям. Они поменяли позу, Итачи уложили на бок, крепко держа за бедра, разводя ноги в стороны. Грубые, размашистые, быстрые движения сводили с ума. Учихе хватило сил вяло стимулировать себя и не одергиваться от Кисаме, чьи зубы заставляли благородную кровь убитого клана течь зазря. Спиной Итачи чувствовал напряженные мышцы чужого торса, под рукой — жесткие волосы. Он закрыл глаза и забылся на несколько секунд, а затем оргазм накрыл его с головой. Учиха сжал пальцы, заставляя Кисаме сильно замедлиться, после чего его гениталии оказались сведены отвратительно приятной судорогой. Он кончил себе в руку, задыхаясь в отдышке. Почувствовав на себе чужой оргазм, Кисаме не заставил себя ждать, еще несколько раз глубоко войдя в горячее нутро. Он вовремя отстранился от Итачи, сперма брызнула на футон. В отличие от юноши, он быстро пришел в себя.* * *
Кровь манила своим железным ароматом, и Кисаме пришлось сдерживать свои животные порывы, пока он обрабатывал чужую рану. Желание слизнуть капли крови оказалось безумно велико. Но он знал, что если сделает это — попытается разорвать напарника на клочки. В конце концов, вот почему его так боятся — никто, и он сам, не может контролировать себя. Тем не менее, Итачи оказался перебинтован и уложен на другой футон. Он оказался в меру обессилен, хотя про саднящее причинное место не говорил. — Довольны? — Кисаме присел рядом. — Вполне, — Итачи поерзал.- Ляжешь рядом? — Мы не любовная парочка. — Ляг. Кисаме нехотя повиновался. Тело Учихи оказалось на удивление горячим. Он ложится, ему мало места, так что приходится вытянуть голову вверх. Взгляд Учихи утыкается ему в район кадыка. — Как задница? — Побаливает. В пределах нормы. — То предложение с двумя сразу — это вы загнули. Может как-нибудь в следующий раз. С растяжкой и всем прочим. — Хорошо. Когда Итачи закрывает глаза, он проваливается в пустой сон. Когда проснется, ему представится вышеупомянутая возможность потрогать чужие жабры. Он воспользуется ей с бережностью, хотя результат не изменится.* * *
— Вы не в себе. Кисаме попытался встать, но Учиха у его колен не позволил. Он несколько секунд смотрел на него внимательным взглядом, не терпящим пререканий. Затем поддевает чужие штаны и стягивает до колен. Он видит, как Кисаме наблюдает за ним с насмешкой и никак не перечит происходящему. «Нет, не издевается», — думает Итачи, проводя языком по чужому вялому члену. Итачи было интересно понаблюдать за работой его гениталий, раз другие аспекты Кисаме уже ему известны. Он поиграл языком с головкой, поглаживая пальцами яички, и ответная реакция не заставила себя ждать. «Двойная эрекция», — почти смеялся про себя Учиха.- «Кто бы мог подумать». Мастурбировать сразу двумя Кисаме неприятно, он помнил. Так что Итачи начал с медленных вылизываний от ствола до головки, второй рукой медленно водя по нижнему члену, упиравшемуся ему в подбородок. Когда Кисаме запрокинул голову, растворяясь в наслаждении, Итачи медленно взял головку в рот, аккуратно держа ее между зубов и лаская язычком отверстие уретры. Предэякулят смешался с его слюной, и он взял чуть глубже, делая движения головой все более размашистыми и глубокими. Это заняло много времени — в отличие от Итачи, Кисаме требовалось что-то большее, чем пара мокрых движений, но Итачи все же довел дело до конца. Крайняя плоть Кисаме грубая — Учиха стер язык, в какой-то мере.* * *
Смывая с лица чужую сперму, Итачи не сказал ни слова. Он не отдавал себя отчета в происходящем, он ненавидел себя, но хотел того запретного удовольствия, которого обязан быть лишен. Нарушая собственные запреты, Итачи понимал, что скатывается в бездну. Но каждый новый толчок к этой бездне заставлял его чувствовать себя свободным. Живым. Человеком, переступившим всякую человечность. Настоящим монстром, ровно коим и был Хошигаки Кисаме.* * *
Саморазрушение оказалась неизбежным последствием совершенного выбора. Долгое время Итачи мучился с разрывающим чувством вины, давящим отовсюду без надежды на луч облегчения. Он не мог продолжать в своем разуме, не создав ограничений, что будут держать его жизнь в рамках отвратного, заслуженного существования. Итачи не залечивал раны сразу, как получал их. Он позволял несмертельным ударам, которые не помешают выполнить следующую миссию, оставаться на нем до тех пор, пока Кисаме не возьмется за это сам. Он давал своему телу необходимое количество еды, воды и сна, чуть меньше принятой нормы, но этого хватало. Он запретил себе любить — он не станет трогать любимого человека руками, которыми утопил клан в их крови. Он запретил себе быть счастливым, ведь каждый из Учих был обречен на смерть — физическую или ментальную, и это малейшая жертва, которую способен понести Итачи, чтобы искупиться. Итачи Учиха был человеком, намеренно лишившим себя положительных эмоций, после чего потерявший возможность ненавидеть, тосковать и чувствовать ментальную боль. Он принудил себя к равнодушному существованию в серых тонах, оставив гореть единственную свечу — ответственность за жизнь Саске. Он возвел эти стены, зная, что иначе сойдет с ума, оставшись без законного наказания. Поэтому каждый раз, преступая начерченные собственной рукой границы, Итачи смотрел в лицо пожирающей тьму бездне, все ближе и ближе подходил к ее желобу. На ее дне он будет уже мертв. Играть на собственных нервах чертовски завораживает страшными последствиями. И чем чаще Итачи трогает оголенные нервы, тем шире пасть пропасти над ним.* * *
Люди не умеют дышать под водой. У людей совершенно другая внешность. Они не питаются сырым мясом и не спят на дне моря. Эти мысли заставляли Итачи вновь и вновь возвращать взгляд к Кисаме. Про себя он рассуждал, являются ли все эти особенности всего лишь яркими отличительными чертами клана, или Хошигаки впору называть новым видом? Нечто, что преступило физические возможности человека. На этом моменте Итачи задается вторым вопросом: определяют ли «человека» только внешние признаки и способности, данные ему природой, или ключевую роль играют человеческие эмоции — сострадание, милосердие, человечность. Чувство горечи, потери, вины. Ведь если так, Кисаме являлся монстром, переступившим оба порога. И Итачи, являясь живой легендой, обладающий столь мощными способностями, что убивали носителя одним их использованием, Итачи, преступивший человеческие чувства в угоду чужих интересов, а затем лишившийся их вовсе — он тоже монстр? Ответ оказался очевиден.
