Благодарю за отличный секс

— Благодарю за отличный секс, — оскалился Рыжий в отражение старого зеркала, испещренного трещинами, поправляя воротник расстегнутой рубашки и натягивая на плечи подтяжки.       Стервятник хмуро оглядел любовника, недовольный его легкомыслием. Впрочем, знаючи, что Рыжий к этим свиданиям относится вовсе не так, как старается показать, Большой птиц был спокоен и предпочитал не комментировать эти выходки. Легко фыркнув, принялся одеваться, то и дело пытаясь заглянуть в оккупированное зеркало. Как день было ясно, что на голове у него было свито гнездо, не без помощи Рыжего, но со всей его любовью. Увы, к приключениям и сплетнями, а вовсе не коллеге-вожаку. — Птичка моя, ты чем-то расстроен? — крыс оказался аккурат перед носом Стервятника, душевно глядя озорными в этих очках глазами в блеклые глаза напротив.       Для него такие же зеленые, как и его. — Просто мы договаривались об определенных правилах, а ты их из раза в раз… нарушаешь, — длинные пальцы обхватили оголенное плечо, ощутимо всадив в бледную кожу когти.       Под ногтями образовались красноватые лунки, а на коже стала заметней россыпь веснушек. — Неужели так сложно? — перешел он на зловещий шепот. — Всего-то навсего, не трогать мои волосы, не кончать на меня или мою одежду и не царапать лицо и руки. Сложно? — повторил Птица, кажется, ожидая ответа.       Рыжий, как ни в чем не бывало хохотнул, поднял указательный перст, намереваясь выдать что-то ну слишком «серьезное», но был одернут в сторону. Стервятник прошел к зеркалу, оценивая масштабы трагедии. Привести голову в порядок было реально, но расчески под рукой не было, а значит, все равно будет видно, что вожака нечто знатно потрепало. А уж о том, что это за «нечто», и так уже судачил весь дом. Птицы своего Папу уважали, а значит, не осуждали его похождений. Кое-кто, кажется, даже брал пример. Но вот остальные — совершенно другое дело. Фазаны и Псы, единственный раз в истории нашедшие нечто общее, предосудительно насмехались, кто в открытую, кто якобы тайно указывая на него пальцами, едва они где-то пересекались.       По этой причине Стервятник перестал посещать столовую. Птички исправно приносили вожаку крошки.       Четвертая, по своему обычаю, в окружающую жизнь не лезла, Табаки только слишком громко обсуждал некоторые слухи в коридорах. Иных претензий к ним не было. Но вот Крысы… Крысы Рыжего не слушались, как и полагалось. Ни один вожак не заслужил у них величайшей чести быть услышанным — даже почивший Леопард. Что уж об этом горе луковом — Рыжем? Бывший Смерть был для них мишенью. Для жаждущих власти крыс его бывшее имя было буквально насмешкой — вызовом. О кличке помнили все, но он делал вид, что не помнил никто.       Потому и судачили крысы, как главные сплетники Дома, сующие носы в каждую щель и учтиво интересующиеся «А вы уже в курсе?». И разносили мысли настолько сумбурные, глупые, но вредящие репутации обоих вожаков, даже когда всем уже надоело их слушать.       Что-то было наглой ложью. Как, например, что Рыжий болен целым букетом и с этими не самыми прекрасными цветами регулярно бегает к Стервятнику на поклон. А значит ли это, что и Большая Птица разделяет сей букет? Возможно. Топ-топ, и об этом уже шумит каждая комната. И это не самое ужасное, что они говорили за спиной. Но как при таком раскладе сохранять репутацию порядочного семьянина? Отца целой оравы детей?       А Рыжему — хоть бы хны. Ему такая популярность по душе. Он с радостью приходит в столовую, не ради бурды в тарелках и бутербродов в пакетиках, но чтобы по-царски закинуть ногу на ногу и вслушиваться в каждый шорох за столами. Его это забавляет. — Ну, что ты дуешься, моя мрачная радость? — Рыжая макушка выглянула из-за плеча в отражении. — Это такие мелочи. Ты себе и вообразить не можешь, как хорош в минете, едва ли я могу сдержаться не натянуть тебя поглубже. Ну и кончать, ты же знаешь, какой это кайф, чтоб прям на лицо или по спине узорами. — Чертов ты хуйдожник, — фыркнул Стервятник, поправляясь и дергая другим плечом.       Рыжий сей жест принял на свой счет и замолчал, а вот Тень, которому он был адресован, продолжил глумиться над братом. Почувствовав мертвого и неприятную повисшую тишину, крыс подумал, что было бы неплохо ретироваться в свой крысятник. Чтобы пока еще властвовать и сеять слухи. Для этого, собственно, не застегивал рубашку, оставляя на обозрение грудь и шею в отметинах. Чтобы каждый видел, как хороши его дела на личном фронте.       И едва он шагнул на порог чердака, как вдруг встрепенулся, опомнился и повернулся к Стервятнику. — Люблю тебя, Птичка, — махнул он рукой и испарился в коридоре, оставив Птичьего папу наедине с собой и не только.