А на улице идет дождь. И время.

Погода неистовствует. Я морщусь, жалея, что вообще вышла из дома. Четыре трамвайные остановки пешком, свернуть в малозаметный переулок, выйти на набережную и смотреть, как бьется вода о камни, а затем в малозаметный переулок, чтобы, опустив голову, брести в тени исхлестанных дождем домов. Такая знакомая дорога. Она точь – в – точь такая же: восхитительно сдержанная, равнодушная и холодная. Ее мир не ждет гостей, но она не удивлена, увидев меня на пороге. Как знать, может в ее квартире такие поздние и отчаявшиеся гости не редкость. А я, скорее, на юродивую сейчас похожа, - вся вымокла, стерла ноги, дрожу, как уличная собачонка. Неловко вручаю ей ветровку, а она рукой указывает в сторону комнаты. Дверь прикрыта неплотно, но в крохотную щель между ней и стеной все равно ничего не разглядеть. Мне не узнать, чем она бывает занята наедине с собой. Я медлю, но все же тяну за ручку и вхожу, привыкая к полумраку. - Какого черта Вы пришли в такое время? – Она складывает руки на груди, а в ее голосе сквозит недовольство и толика любопытства. - Я забыла сумку. - Три дня назад. – Усмехается она, а я облизываю вмиг пересохшие губы. - Извините,я не подумала, мне просто очень нужно было… Что? Что мне было нужно? Я запинаюсь, переминаюсь с ноги на ногу и блуждаю взглядом по ковру. Замолкаю и закрываю глаза, пытаясь унять дрожь от холода, успокоиться. Теперь вся она – голос за моей спиной, чуть слышное дыхание и шаги из угла в угол. Моего ответа не ждут, знают, что я его не дам. - Черт с Вами, - Шепчет она, - Пришли и пришли, теперь не жалуйтесь. На ее тумбочке стоит чашка чая, от которой еще идет пар. Она кивает в ее сторону и приказывает: - Допейте, Вам нужно согреться, - Приказывает она отчего-то охрипшим голосом, и я вздрагиваю. Слушаюсь, вливаю в себя жидкость парой больших глотков. Кипяток обжигает горло, а огненная керамика кружки обжигает кончики пальцев так больно, что я едва могу удержать ее в ладонях. Я захожусь в кашле, чувствуя, как кровь начинает пульсировать в венах и приливать к лицу. Меня гладят по спине, обнимают сзади. Мир опрокидывается, когда она роняет нас на диван, неожиданно крепко прижимая меня к себе. В какой-то момент она ослабляет хватку, и я отползаю в сторону. Я снова не чувствую ритма в висках, я вообще ничего не чувствую, сердце отказывает мне во всем. - Снова убегаете? – Опять обманчиво-мягкая насмешка, и она ловит меня и заключает в кольцо рук. - Мне лучше уйти. Отдайте сумку. - Вы непременно уйдете. Но чуть позже, -Обещает она мне на ухо, пальцами едва касаясь подбородка. И это «чуть» заставляет меня выгибаться, когда горячие нетерпеливые губы сминают мои собственные, заставляя принять первый поцелуй и все последующие. Я ещё пытаюсь уйти, отворачиваюсь, сжимаю зубы. - Мне нужно идти! - Вы могли не приходить. – И моя персональная Бастилия падает. На дворе 1789 год, я – Мария – Антуанетта и невидимый корсет сдавливает мне грудную клетку. Я приглашена на казнь, где гильотина ее губ распнет меня, а потом я воскресну. Она раздевает меня так, будто имеет на это право. Целует открывающуюся кожу, скользит пальцами по позвоночнику, расписывает шею багряными узорами. А я, обессилевшая, только чувствую ее ответную дрожь и наслаждаюсь ей. И проигрываю, проигрываю, проигрываю… - Достаточно сопротивления? Я только киваю и целую ее там, где бьется, трепещет синяя жилка на шее, целую слишком нежно и чувственно, чтобы она могла сдержать стоны. Сопротивление властей сломлено. Это революция. Она не дает мне отдыха, не дает спуску, не слушает, лишает надежды. Чуть царапает бедра, поднимая подол платья, кремнем высекает из меня искру. Кладет голову на грудь и всматривается в мои глаза, большим пальцем разглаживая морщинку между бровей. Ее прикосновения подобны иглам, вонзающимся мне в кости, они заставляют меня сорвать свое лицо и выкрикнуть мое подлинное имя. - Можешь уйти сейчас. – В ее голосе слышна насмешка, но она серьезна. Стоит мне не так повести себя, она кинет в меня платьем, больше похожим сейчас на половую тряпку, и велит убираться с ее глаз долой. Мне остается лишь яростнее потереться об ее ладонь и выдавить: - Позволь мне остаться. Она безжалостна и неотступна, всё, что она хочет от меня, она получает. А хочет она откровения, мою душу, вывернутую наизнанку в эту дождливую ночь, мои страхи, шепоты и слезы. Три дня назад случилось тоже самое, вот почему моя потертая сумка сейчас забыта в недрах ее квартиры. И вечностью позже она целует мои зажмуренные веки, а я глажу ее по пепельным волосам, по которым будто тоже струится вода, и позволяю себе уснуть, покрепче обняв ее руками и ногами. С нее станется исчезнуть на утро, оставив меня скрюченной на остывшем диване. А я, вот беда, не собираюсь больше мерзнуть.