Дагэ

      Говорят, что скорбить об утрате нельзя больше года, ведь тогда душа ушедшего не сможет найти покой на том свете и будет скитаться в мучениях, пропуская через себя все страдания близких. Нужно уметь отпускать, но не каждый способен на это, не каждый столь силён духом.       Хуайсан не по наслышке знает, каково это — скрипя сердцем изображать спокойствие и изо дня в день придавать своему лицу глуповатое выражение ничего не знающего дурачка. Вот уже больше года он прячет за расписным веером дрожащие от одного лишь упоминания дагэ губы и притворно щурится, будто в улыбке. В улыбке, от которой выворачивает внутренности, словно последователи Тёмного Пути голыми руками пытаются сотворить из тела невесть что.       В покоях Незнайки мрачно, лишь неуловимым хороводом пляшут по стенам тени от огня свечей. Заклинатель судорожно выдыхает и нервным движением запястья складывает веер, делая неуверенный шаг вперёд. Затем ещё один. И ещё. Сердце пропускает удар за ударом, отдаваясь болезненной пульсацией в висках, отчего глаза сами закрываются. От желания покалывает пальцы, а страх неизвестности щекочет нервные окончания, пуская неприятный холодок по спине. Хуайсан дрожащими пальцами цепляется за ширму и не сразу, до ужаса робко, отодвигает её. Жмуря глаза ещё несколько секунд, Незнайка всё же находит в себе силы посмотреть перед собой. Посмотреть на то, что сотворил своими же руками, каждую ночь оплакивая почившего старшего брата.       Калейдоскоп из чувств и эмоций, вихрем сменяющих друг друга, охватил юношу, отчего он не выдержал и обессиленно рухнул на колени. Веер беспомощно шлёпнул по полу, а пальцы закрыли лицо, пропуская лишь неудержимые капли слёз. Хуайсан захлёбывался в собственных рыданиях то что-то выкрикивая, то беспомощно бормоча в намокшие ладони. Человеческий силуэт перед ним стоял недвижиой скалой, вовсе не шевелясь. Пустые белые глаза, лишённые зрачков, устремились на беспомощного юношу, что заставило его непроизвольно вздрогнуть и затихнуть так же неожиданно, как заплакать.       От холодного взгляда бездыханного тела было вовсе не по себе. Хуайсан знал, что нельзя тревожить усопшего, но его тоска и горечь от утраты были слишком невыносимы. Юноша знал, какое наказание может получить за содеянное, но всё равно не смог остановиться, позволяя собственной любви заставить сотворить нечто ужасное. Осознание пришло слишком поздно, и заклинатель обхватил свои плечи дрожащими руками, тихо, практически неразборчиво бормоча уже куда-то в пол: — Дагэ, прости меня...