Дьявол с ангельским лицом

      — Эрнесто, Вы звали меня?       Закрыв за собой дверь, Филипп неуверенно зашёл в библиотеку. Он уже привык к тому, что она практически не используется. Привык к давящей атмосфере, к тяжёлой пыли, покрывающей стеллажи, к вечно опущенным портьерам.       Привык и к тому, что он всегда ищет уединения в этой обители древности и смерти.       Не получив ответа, Филипп неловко перемялся с ноги на ногу, почёсывая руки, скрещенные за спиной. Лакейская форма неприятно врезалась в кожу, сковывала движения, постоянное ношение перчаток вызывало чрезмерную потливость, которой юноша не наблюдал даже при жизни.       Ренато сейчас был далеко, за многие тысячи миль, наслаждался ярким солнцем Италии, тогда, как он, Филипп, его "верный слуга", вынужден коротать дни в старинном особняке на одном из верхних кругов ада. Но даже при физическом отсутствии хозяина он ощущал нечеловеческое давление.       И причиной тому была точная копия его повелителя, которая сидела, вальяжно развалившись в кожаном кресле, и рассматривала янтарную жидкость в бокале, в котором отражалось пламя единственной свечи.       В том, что Эрнесто заметил Филиппа, сомнений быть не могло. Он всегда замечал всё, что происходит вокруг него.       — Господин... — прокашлявшись, позвал Филипп, желая привлечь внимание демона в человеческом обличии.       Сколько прошло с момента его смерти? Год? Два? А может, все десять? В аду время течёт иначе. Филипп не знал ничего: ни числа, ни месяца, ни года. Каждый день был похож на предыдущий. Каждый день был наполнен ужасом, унижением и болью, которые повторялись снова и снова, раз за разом... Круг замкнулся, и уже не разомкнётся никогда.       — Похоже, должно пройти несколько десятилетий, прежде чем ты назовёшь меня хозяином, — с нескрываемой насмешкой в голосе отозвался Эрнесто и отпил из бокала. Филипп хотел было ответить, но вовремя прикусил язык и опустил взгляд в пол. — Подойди, — не поворачивая головы, позвал Эрнесто и пренебрежительно махнул Филиппу рукой. Юноша шумно сглотнул и двинулся с места. Каблуки звонко ударяли по давно нечищеному паркету, эхом отражаясь от стен и многочисленных стеллажей.       — Правда, эти книги прекрасны? — безынтересно спросил герцог, глядя на полки сквозь коньячную призму.       — Я... я не знаю, что ответить, господин, — заикнувшись, ответил Филипп и остановился в нескольких шагах от кресла.       — Подойди ближе, Майерс.       Лакей шумно сглотнул, подошёл вплотную к креслу и встал прямо за спиной герцога. По спине Филиппа пробежал холод, а конечности покрылись мурашками. Слишком близко. Слишком тяжело. Стоило Эрнесто оказаться поблизости, как у Филиппа перехватывало дыхание. Он боялся этого человека (демона?). Боялся и ненавидел его каждой частицей своей бессмертной души.       Эрнесто лениво повернул голову и посмотрел на слугу через плечо, после чего поманил его пальцами.       — Обойди. Я хочу видеть тебя.       Очередной глоток. Филипп ненароком бросил взгляд на гранённый хрустальный графин на столике — тот был наполовину пуст.       Юноша шумно сглотнул и нехотя, борясь с желанием плюнуть Эрнесто в лицо, встал перед ним, покорно опустив голову и вновь сложив руки за спиной.       Герцог самодовольно усмехнулся и изучающим взглядом скользнул от макушки Майерса до носков его лакированных ботинок. Он упивался своей властью над этой душой. Да, формально ей владел его брат, но практически... всецело она принадлежала ему, Эрнесто Альдрованди.       — Знаешь, Филипп, ты нравишься мне намного больше других слуг. Догадываешься, почему? — тишина. — Потому что ты действительно заслуживаешь этого. Совсем недавно моей маленькой мечтой было отобрать тебя у Ренато, полностью подчинить тебя себе... Но ведь в этом нет необходимости, правда? Мне не нужна связь кровью, чтобы ты исполнял мои желания. — Эрнесто покрутил бокал в руке, наслаждаясь янтарными волнами. — Ты не хочешь ничего сказать?       — Вы позвали меня... — стараясь хотя бы немного смочить горло слюной, робко начал Филипп, — Вы недовольны моей работой, господин?       — О, нет, мальчик мой, — с ухмылкой, нараспев, протянул Эрнесто. — Напротив, я позвал тебя, потому что очень доволен твоей работой.       — Что от меня требуется? — стиснув зубы, выдавил Филипп.       — То же, что и всегда, мой хороший.       Где-то на уровне подсознания Филипп и так знал ответ. Он всегда знает ответ на этот вопрос. Он всегда знает, что Эрнесто нужно от него. И каждый раз он надеется на нечто другое. И каждый раз его надежды разбиваются о стену равнодушия и разврата.       — Пожалуйста... — прошептал Филипп, нервно сминая пальцы. Он знал, что спорить с Эрнесто нельзя. Он знал, что это бесполезно. Но всё равно он каждый раз пытался воззвать к его здравому смыслу.       — Пожалуйста, что? — безэмоционально поинтересовался герцог. Он всегда был таким, когда пил: поначалу невозмутимо спокоен, но впоследствии всегда терял контроль над своими действиями и эмоциями.       — Пожалуйста... не делайте этого...       — Почему? — наигранно удивился Эрнесто. — Неужели ты до сих пор не привык к нашим невинным развлечениям?       Филипп никогда не привыкнет. Ему всегда будут отвратительны прикосновения мужчины. Он никогда не будет испытывать ничего, кроме боли и унижения. Эрнесто никогда не бывает ласков — он берёт грубо, выламывает суставы, заставляет кричать и плакать от боли... И наслаждается этим. Наслаждается своим превосходством, своей силой, своей властью. Он доминант по природе и категорически не принимает отказов... Но любит сопротивление. Он любит подавлять чужую волю, унижать, наказывать. Он любит ломать людей и подчинять их себе.       Он — сущее зло, скрытое за маской ангела с изумрудно-зелёными глазами и золотыми локонами.       — Раздевайся, — прямой приказ, не допускающий возражений, и очередной глоток; взгляд, несводимый с тела слуги.       — Эрнесто, я умоляю Вас... не надо... — с трудом сдерживая слёзы, попросил Филипп, но тем не менее взялся за лацканы пиджака.       — Мальчик мой, ты прекрасно знаешь, что твои мольбы не будут услышаны. Раздевайся, не испытывай моё терпение на прочность. Это очень плохая идея.       Кусая кончик языка и губы, пряча лицо от Эрнесто, Филипп расстегнул пиджак, аккуратно сложил его на столике, потянул за шнурок, заменяющий галстук, медленно, одну за другой, расстегнул пуговицы на кипельно-белой рубашке и так же осторожно уложил её поверх пиджака.       — Хороший мальчик, — снисходительно и даже почти ласково протянул герцог и провёл кончиками пальцев по рельефному торсу слуги. Филипп невольно поёжился от прикосновения, а по его коже пробежали мурашки. — Люблю, когда твоё тело реагирует честнее, чем язык, — Эрнесто прицокнул и надавил большим пальцем на затвердевший сосок Филиппа. — Брюки тоже снимай, малыш.       Герцог Альдрованди откинулся на спинку кресла и похабно улыбнулся. В тусклом свете свечи его глаза хищно сверкали, а губы влажно блестели.       Филипп крепко сжал кулаки и зубы, но снял перчатки, расстегнул ремень, вытащил его из шлёвок и неуверенно положил на колени Эрнесто, в ответ получив одобрительный кивок. Юноша снял ботинки вместе с носками, отставил их в сторону, принялся за ширинку. Когда с ней было покончено, он избавился от предпоследней вещи, и тут Эрнесто жестом остановил действия слуги.       — Иди сюда, — снова поманил пальцами, словно собаку. Филипп приблизился к герцогу и почти сразу почувствовал его руку на внутренней стороне коленного сустава. Она медленно поднялась выше, любовно оглаживая мышцы. Затем переместилась на ягодицу, по-собственнически сжала её, притянула ближе. Филиппу пришлось немного раздвинуть ноги, чтобы пропустить между ними колено своего господина.       — Эрне-сто... — запнувшись, позвал Майерс и закрыл горящее лицо руками.       — Тише, тише. Всё в порядке, — успокаивающе промурлыкал демон, не переставая гладить Филиппа, как корову, которую ведут на убой. — Всё будет хорошо, не плачь, — герцог одним глотком допил коньяк, поставил пустой бокал на стол и добавил к первой руке вторую. — Отсосёшь?       Филипп закусил ребро ладони и крепко зажмурил глаза, сдерживая рвущиеся наружу рыдания.       — Не нужно. Не нужно плакать, — Эрнесто притянул Филиппа к себе, мягко направив его, чтобы тот сел верхом на его колени. — Почему ты плачешь, душа моя? — ласково поинтересовался герцог и провёл пальцами по виску Майерса, убрал прядь волос, упавшую на лицо слуги. — Тебе страшно?       — Да... — всхлипнул Филипп и вытер слёзы тыльной стороной руки. — Я не могу...       — Ты говоришь так каждый раз. И в итоге всё у тебя получается. Мы переступим через это.       — Нет. Ненавижу. Не могу. Больно.       — Ах, во-о-от в чём дело, — Эрнесто рассмеялся. — Тебе больно. Всё ещё? Я был слишком груб в прошлый раз, мальчик мой?       Филипп неуверенно кивнул, содрогаясь от беззвучных рыданий.       — Тогда в этот раз я буду нежнее. Ты заслужил. — Эрнесто взял ремень Филиппа, провёл им по его животу и отбросил на пол. — Ты становишься таким шёлковым. Надеешься, что я потеряю к тебе интерес, когда ты утратишь свою строптивость?       Филипп ничего не ответил, только уткнулся лбом в макушку Эрнесто. Он никогда не говорил с ним так долго. Никогда раньше не был так ласков в выражениях. Обычно он заставлял его раздеваться, ставил на колени, хватал за челюсть, вставлял в рот член и отвешивал пощёчины каждый раз, когда зубы, пусть даже случайно, задевали тонкую кожу. Затем он хватал за волосы, вдавливал лицом в ту поверхность, что была поблизости, и трахал грубо, жёстко, заламывал руки за спину, до хруста в суставах, ломал кости, раздирал кожу зубами, выгрызал куски мяса. А потом просто бросал захлебывающегося слезами и кровью Филиппа и возвращался к своим делам. Иногда помогал ему одеться, но не более того.       — Мне нравится, когда ты сопротивляешься. Ты очень сексуальный.       Эрнесто провёл языком по ключицам Филиппа.       — Может быть я смогу заставить тебя полюбить секс со мной?       — Нет. Ни за что.       — Неужели я настолько неприятен тебе? Ты так ненавидишь меня? Тебе противны мои прикосновения?       — Да... — тихо, еле слышно, признался Филипп.       Это было ошибкой. В ту же секунду мягкие, горячие руки превратились в тиски, стиснувшие горло и волосы. Эрнесто смотрел в лицо слуги с напускным безразличием, но в его глазах плескалась ярость.       Это были его грехи. Одни из тех, что возвышают его в иерархии. Гнев и похоть. Филипп знал, что этим кончится. Он знал, что в ласке Эрнесто есть подвох. Есть детонатор. И это — возражения.       Герцог душил своего любимца без зазрения совести, которая практически полностью атрофировалась у него ещё столетия назад. Филипп беспомощно цеплялся за руки Эрнесто, полноценно ощущая свою беззащитность перед “Дьяволом” с чертами ангела.       — Что ты сказал? — сквозь плотно сжатые зубы процедил Эрнесто.       — П…пожалуйста… — пытаясь поймать ртом хоть глоток воздуха, простонал Филипп и сглотнул скопившуюся слюну.       Больно. Дёрнувшийся кадык упирается в чужую руку. Слюна застревает в горле. Изнутри рвётся кашель, а на глаза наворачиваются слёзы.       Больно. Унизительно.       Эрнесто разжал руку, позволив слуге откашляться и сделать несколько глубоких вдохов. Он не умрёт, герцог знает это. Невозможно убить кого-то дважды. Но потерять сознание Филипп может. А какое удовольствие играть с бессознательным телом? Правильно, никакого.       Альдрованди смотрел на никчёмного слугу с презрением, подперев голову костяшками пальцев.       — Такие, как ты, заслуживают смерти, — более спокойно, даже равнодушно, сказал герцог, когда Филипп перестал жадно хватать воздух ртом. — И такие, как ты, заслуживают такой жизни в аду.       Не успел Филипп осознать смысл сказанного, как его затылок полоснула резкая боль, тут же сковавшая и шею: Эрнесто стремительным, отточенным движением схватил юношу за волосы и дёрнул вниз с такой силой, что несколько каштановых прядей остались в руке. Филипп до скрежета стиснул зубы и зажмурил глаза: не хотел давать насильнику повод для ликования. Эрнесто перегнул Майерса через подлокотник кресла, из-за чего молодой человек ударился о дубовый столик и рассёк бровь о его край.       Откуда-то издали до слуха Филиппа донёсся звон разбившегося стекла и итальянский мат вперемешку с рычанием. Шею свело от боли, голову словно сдавливали тисками, кровь тёплой струйкой стекала по лбу, теряясь в волосах, а перед глазами плыли чёрные пятна. Очень хотелось пить. Тошнило.       Эрнесто рывком поднял полубессознательного Филиппа, из-за чего кровь сменила направление и теперь угрожала попаданием в глаз. Майерс рефлекторно зажмурился.       — Смотри на меня, сукин сын! — на итальянском прокричал Эрнесто и встряхнул Филиппа так, что тот с трудом сдержал рвотный позыв. — Не отключаться!       Опять боль. На этот раз тупая. Глухой удар черепа о древний дубовый паркет.       В этом месте всё сделано из дуба?       Майерс приоткрыл один глаз, стараясь глубоко дышать через нос. Тяжело. Всё тело словно налито свинцом. Голова — чугунная. Возможно, сотрясение. Но это не точно.       Чихает от вековой пыли, которая попадает в носовые пазухи при каждом вдохе.       Когда это закончится?       Эрнесто встал со своего излюбленного кресла: Филипп услышал, как заскрипела обивка. Или ему показалось? Возможно. Он уже плохо видел грань между реальностью и забытием. Страшная слабость, сопровождающаяся ощущением раскалённого железа, разливающегося по лёгким и мышцам. Жжёт глаз. Кажется, кровь затекла во внутренний уголок.       Надо остановить кровотечение.       Герцог снял пиджак и оставил его на кресле, после чего закатал рукава рубашки и взял ремень Филиппа, который до этого так убедительно отшвырнул на пол. Эрнесто подошёл к корчащемуся на полу слуге, не сводя глаз с исполосованной белёсыми шрамами спины.       Интересно, почему они не заживают на бессмертном теле? И почему так чётко выделяются на фоне цвета топлёного молока?       Эрнесто посмотрел на свою руку: безволосую, смуглую, покрытую следами роскоши былой человеческой жизни. Это ожог от серной кислоты. А это — "награда" за длинный язык — две яркие короткие полосы, по одной с обеих сторон ладони, — след от кинжала. А это — напоминание о прижизненных пытках в лагере врага… Но сейчас не об этом.       Герцог Альдрованди снова перевёл взгляд на Филиппа и улыбнулся: таким жалким казался ему этот беспомощный, бестелесный призрак. Эрнесто резко нагнулся, схватил лакея за ошейник — вечное клеймо этой пропащей души — и замахнулся. В следующую секунду Филипп пронзительно вскрикнул от боли, хлестнувшей, словно язык пламени, поясницу.       — Ничтожество… — проворчал Эрнесто, снова занёс руку, и снова ремень со свистом опустился на измученную спину. И ещё. И ещё.       Филипп, чьи крики уже сорвались на хрип, перемежающийся с рыданиями, закрыл лицо руками, размазывая по нему слёзы, грязь, кровь и сопли. Он даже не умолял о пощаде. Не просил остановиться. Он знал, что это бесполезно, что это только сильнее заведёт демона… Слишком похожи все сценарии друг на друга.       Эрнесто стегал своего слугу, словно провинившегося пса, не жалея сил и времени. А после, откинув ремень в сторону, он за ошейник подтянул дрожащего от боли Филиппа к креслу и заставил упереться локтями в сиденье. Майерс, захлебываясь слезами и кусая до крови губы, подчинился и сложил пальцы в замок, наподобие жеста для молитвы.       — Бог тебе не поможет, — с нескрываемым раздражением бросил Эрнесто и зачесал влажные от пота пряди волос назад. — Не тебе. И точно не здесь.       Герцог расстегнул брюки, рывком стащил бельё Филиппа до колен и грубо поднял его на ноги.       — Стой, — жёсткий приказ.       Майерс чувствовал, как дрожат ноги. Чувствовал, что ещё немного — и он потеряет сознание. И вместе с тем он каждой клеткой тела ощущал возбуждение Эрнесто. Он знал, что герцог уже не остановится. А это значит, что предыдущие болезненные ощущения — ничто по сравнению с тем, что ждёт впереди.       Филипп дрожал всем телом. Он попытался выпрямить руки, но тут же рухнул на кресло. Ему было стыдно. Ему было невероятно больно и стыдно стоять вот так, полностью обнажённым, в такой неестественной позе, перед мужчиной.       Эрнесто высвободил набухшую плоть из-под резинки белья и немного спустил его, открывая член полностью. Герцог жадно облизнулся, положил ладонь на окровавленную спину Филиппа и с нажимом провёл по ней. Майерс подавился стоном и до боли в мышцах сжал кулаки. А Эрнесто в этот момент хищно улыбался, пальцами второй руки сдвинув крайнюю плоть, и медленно ласкал себя.       — Ты готов, мой сладкий? — хриплым от возбуждения голосом поинтересовался герцог и придвинулся ближе к Филиппу.       Вопрос был, конечно, риторический. Эрнесто никогда не заботило, что ощущают его пассии во время проникновения. Нынешняя ситуация не отличалась оригинальностью: он смачно плюнул на ладонь и, размазав вязкую слюну по всей длине члена, провёл им между ягодиц Филиппа.       — Разведи.       Стальной голос, повелительный тон заставили слугу вновь подчиниться. Отвратительно неудобная поза: практически полное отсутствие опоры, вынужденная необходимость упираться в кресло только головой, из-за чего шея ещё больше начинала затекать и болеть. Всё тело ныло, мышцы были напряжены до предела, руки не слушались. Филиппу с трудом удалось влажными пальцами развести ягодицы в стороны и удерживать их в таком положении.       — Молодец, — похвалил Эрнесто и ещё раз скользнул членом по ложбинке между ягодиц юноши. Филипп крепко зажмурился. Омерзительные ощущения.       Альдрованди положил левую ладонь на поясницу слуги и надавил на неё.       — Прогнись. Вот так. Молодец.       После этих слов Эрнесто сжал свой член у основания правой рукой и направил его к плотно сжимающемуся анусу Филиппа.       — Ну же, детка, расслабься. Ты ведь знаешь, что чем больше напрягаешь мышцы, тем больнее будет меня принять.       Эрнесто походил на психопата. Нет... Он и был самым настоящим психопатом. Его выдавало всё: маниакальная улыбка, плавные движения, которые в мгновение ока могли смениться на рваные и резкие, смех, безразмерные похоть и эго, нездоровый блеск в зелёных глазах…       Герцог провёл головкой члена по пульсирующим мышцам, получше размазывая слюну, после чего сделал короткое движение бёдрами, всё ещё держа одну руку на пояснице Филиппа. Майерс застонал, тут же вновь прикусив губу, и впился пальцами в ягодицы.       — Расслабься, — более настойчиво повторил Эрнесто и повторил движение, но уже более уверенно и прилагая чуть больше усилий. Головка наполовину вошла в неподатливое тело. — Какой непослушный мальчик, — раздосадовано цокнул герцог и переместил руку с поясницы слуги под его живот, поддерживая.       Следующее поступательное движение было ещё сильнее и резче предыдущих. Филипп вскрикнул, а после протяжно застонал. Тело начала бить ещё более крупная дрожь. Порванные ранее мышцы снова обожгло.       — Не драматизируй. Это всего лишь головка, — усмехнулся Эрнесто и вышел из напряжённого тела. Но лишь для того, чтобы повторно смазать член слюной и войти ещё раз, но уже с большей силой, почти до конца.       Филипп изогнулся дугой и закричал, выставив вперёд одну руку, чтобы удержать равновесие. По его щекам безостановочно текли слёзы, смешавшиеся с кровью. Эрнесто улыбнулся. Ему нравилась беспомощность слуги. Ему нравилось его отчаяние. Герцог позволил Майерсу опереться на обе руки, и как только тот сделал это, начал двигаться. Сначала медленно, а потом всё больше и больше ускоряя темп, увеличивая амплитуду.       Филипп знал, что кричать бесполезно. Звать на помощь — бесполезно. Никто не услышит. Никто не придёт. Никто не поможет. При постройке особняка архитектором была бережно учтена специфика семьи, которая будет в нём проживать. Инкубское логово, змеиная нора. Место, которое каждый старается обходить стороной. Место, в котором никого не интересуют чужие страдания, а на поведение Эрнесто давно перестали обращать внимание. И даже, не имей этот дом прекрасную звукоизоляцию, ни единая душа не повела бы и бровью, услышав надрывные стоны, которые Филипп никогда не был в силах сдерживать. Эрнесто нет равных в аду. Нет никого, кто мог бы равняться с ним в похоти и ярости, которые нередко ослепляли его, перекрывая любые другие эмоции.       Майерс уже не мог плакать. Теперь он только беспомощно хватал потрескавшимися и окровавленными губами раскалённый воздух и цеплялся пальцами за кожаную обивку кресла. Он уже не чувствовал боли. Она стала частью его существа. Она влилась в него, растекаясь по телу. Он не ощущал ничего, кроме боли. Она снова заменила собой норму. Нет… она стала нормой.       Эрнесто придерживал Филиппа, не позволяя тому опускаться на колени. Он двигался в нём грубо, быстро, ничуть не смущаясь вида крови, насквозь пропитавшей подол кипельно-белой рубашки. Он не обращал внимания на “предсмертный” кашель слуги; на судороги, которые сводили его мышцы; на дрожь, которая пронзала всё его тело. Не обращал он внимания и на собственные волосы, выбившиеся из идеальной укладки и прилипшие к мокрому лбу. Не обращал внимания на капли пота, стекающие по вискам. Всё это принадлежало другому миру. Тому миру, который остался за пределами понимания герцога. Всё, что сейчас для него существовало, — чужой страх, боль, секс и запах крови, который дурманил, усилял слюноотделение, разжигал желание провести языком по израненной спине, разодрать кровоточащие раны зубами.       Когда Эрнесто схватил Филиппа за волосы и потянул его голову назад до боли в шее, тот лишь открыл рот в немом крике и закашлял. Герцог нагнулся вперёд, ускорив движения бёдрами и уменьшив амплитуду толчков, и провёл языком по плечу слуги. Он знал, что не сдержится. Он знал, что сделает это.       Последние короткие, резкие толчки, и Эрнесто утробно зарычал, сомкнув челюсть на изгибе шеи Филиппа. Майерс вскрикнул, дёрнувшись вперёд. Демон убрал руку, из-за чего юноша рухнул на пол, и разжал зубы.       Господи, спасибо…       Филипп, вернее то, что когда-то было им, тяжело дышал, прислонившись лбом к креслу. Его поджатые губы дрожали, новая волна бесшумных рыданий почти накрывала с головой. Тело, покрытое слоем крови — свежей и подсохшей — поблёскивало в свете догорающей свечи. Он сидел на грязном полу, уперев в него один кулак, и боролся с истерикой, которая начиналась всякий раз, стоило его мучителю отстраниться.       Эрнесто же улыбнулся, пытаясь отдышаться, убрал волосы с лица и выпрямился. Ему нравилось видеть Филиппа таким — сломленным, уничтоженным, опозоренным. Ему нравилось, когда в глазах слуги потухал огонь борьбы за справедливость. Ему нравилось, когда тот походил на побитую бездомную псину. Ему нравилось, когда юноша не мог смотреть на него с вызовом, который, стоит сказать, он усердно скрывал за маской покорности.       — Ты не перестаёшь радовать меня, щеночек, — чуть отдышавшись, словно после быстрого бега, вполголоса произнёс Эрнесто и тыльной стороной руки вытер кровь с губ. — Не расслабляйся. Твоя бесконечность только начинается.       Герцог заправил безнадёжно испорченную рубашку в брюки, застегнул ширинку и поднял с пола пиджак.       — Но в ближайшие дни я тебя не трону, — усмехнулся демон, присел на корточки рядом с полуживым Филиппом и попытался заглянуть в его глаза. — Ты хорошо поработал.       Эрнесто потрепал сырые волосы слуги на затылке, вытер ладонь о носовой платок, бросил его на стол и критическим взглядом осмотрел “место преступления”.       — Я пришлю горничную. Давно стоило здесь прибраться . Столько пыли… — задумчиво протянул герцог, провёл пальцем по спинке кресла и накинул пиджак, делая вид, что не замечает гневного взгляда Филиппа, обращённого на него из-под взмокшей чёлки.       Эрнесто пошёл по направлению к двери, оттирая засохшую кровь с пальцев, и уже на самом пороге, повернувшись вполоборота, так же ласково, как в самом начале беседы, добавил:       — Кстати, спасибо, дорогой. Мне повезло, что ты здесь.       После этих слов массивная дверь открылась и закрылась. Филипп сел на полу, поморщившись от боли, и прислонился спиной к креслу. Эти тяжесть и слабость будут тянуть его на дно ещё долгое время. Сейчас самое главное — не отключаться. Нельзя закрывать глаза. Нельзя терять связь с реальностью.       Как же хочется спать…       Филипп вяло повернул голову вбок, уронив её на плечо, и из-под полуопущенных век посмотрел на колыхающийся огонёк. Ещё немного — и он догорит, погрузив библиотеку в кромешную тьму.       Так же догорают и люди… И после этого их мир начинает представлять из себя одинаково мрачный лабиринт с бесконечным количеством поворотов и тупиков… без начала и без конца…