зависимость беса смертного

Кощей над Златом чахнет.

Тёмные спутанные волосы лежат косматыми клочьями на багряной дворцовой плитке, по которой если пройдёшь — гулким эхом мгновенно отзовётся весь зал и нарушит царившую здесь убийственную тишину. Вырванные в приступе беспомощной ярости, они чёрной паутиной украшали полы, но оживали при малейшем дуновении ветра, превращаясь в бесформенные комочки, летающие по помещению, и плавно приземляющиеся обратно на пол сразу же, как только сквозняк прекращался. И никому до них нет дела. Никто их не уберёт, не заставит исчезнуть. Кощей рычит, бьётся в истерике и заламывает руки, в который раз изменяя свой маршрут. Паутина приходит в движение, пролетает над полом в опасной близости от бродившего туда-сюда и оказывается прижатой носком обуви. Фигура замирает, опускает взгляд вниз, будто почувствовав что-то неладное, и срывает со своей головы корону, отправляя её в дальний угол. Позади слышится тихое сопение, Кощей устало оборачивается. Златые волосы торчат в разные стороны, в глазах сухое безразличие, да рот лишь кривится, будто желая начать перечить. Всё не то. Точная в деталях копия, что была создана по велению хозяина замка, вздрагивает, когда Кощей замахивается, и спокойно опускает голову, подчиняясь, а бес снова мечется — яростно, но так отчаянно тянет носом воздух и всё же принимает удушающий факт: эта копия точна лишь в деталях внешности, да и то лишь частично. Нет того вкусного запаха отчаяния, страха и упрямого желания неподчинения; воздух пуст, щекочет нос застывшим безразличием и могильным холодом. Копия улыбается — хозяин вновь обратил на неё внимание, — а Кощею хочется взвыть. Превратиться в серого волка с большой мохнатой головой и на вид тяжёлыми лапами, забиться в сырой пещере и не видеть этих золотых волос, что который день мерещатся в каждом тёмном уголке его огромного замка. Иван не улыбался ему всё то время, что находился здесь, только грозно смотрел — непоколебимый, но всё ещё боящийся, — так какого чёрта эта копия сейчас так мило отводит глазки в сторону того зеркала, что вновь озарило небольшое пространство вокруг себя слабым свечением? Одного взмаха руки хватает, чтобы заставить жалкую подделку исчезнуть с его глаз навсегда. Одного шага — чтобы вмиг оказаться у зеркала, схватить его дрожащей рукой и заглянуть внутрь. Его Ваня снова рядом. Царевич лениво лежит под деревом на цветочной поляне. Тень красиво падает ему на лицо, закрывая от ослепляющего солнца, играющего бликами в чужих волосах, и грудь вздымается так спокойно и равномерно, будто не его он совсем недавно спас от Морока и прикрыл от чудища прошлого тощим телом; будто не с ним всё это было и не за него заступился бессмертный. Казалось, протянешь руку — и вот он снова в его власти, да только не вернуть уж былого. Кто захочет посетить этот тёмный угол вновь? Но без него под боком, в этой самой комнате с дорогим убранством ужасно нелепо. Пусто. Больно. Тоскливо. Клоки вырванных волос томятся в углах, руки скручиваются в узлы, пальцы леденеют, стоит только Кощею хотя бы допустить мысль о том… Взгляд сам собой падает на небольшой листок бумаги, да там и останавливается. Чёрный ворон с яркой золотой меткой на клюве и макушке плавно приземляется на плечо проснувшегося Ивана, по пути теряя одно перо, которое тут же подхватывает лёгкий весенний ветер и несёт дальше, возвращая в то место, откуда прилетела птица. «Будто ручной», — проносится у юноши в голове, пока ворон терпеливо ждал. Чего именно — это он понял, только когда опустил взгляд ниже, на одну из когтистых лап. Оборванный багряный того же цвета кусочек листа был зажат между когтями и немного порван. Ваня берёт его в руки как самую дорогую и хрупкую вещь, которая может исчезнуть в любой момент: раствориться в воздухе, осыпаться пеплом обратиться в мелкие нечитаемые кусочки — сделать что угодно; игнорирует будто специально усилившийся ветер, желающий вырвать чужое послание из бледных с некоторыми заметными царапинами пальцев и даже тихое ворчание птицы — напоминание о себе — не может отвлечь его от этой записки. Глаза пробегают по кратким строчкам несколько раз, прежде чем замечают все мельчайшие детали, которые хозяин косого почерка желал бы скрыть. Размазанные чернила, надорванные уголки, смятая бумага — это не ворон постарался так небрежно доставить послание своего правителя, это его правитель переступил через себя и несмотря на желание смять, разорвать и уничтожить доказательство своей слабости, всё же позволил узреть себя открытым и беззащитным. Только Ивану. Кощей над Златом чахнет, да только нет более того Злата рядом, и этот крик о помощи, отчаянная мольба вернуться хоть на пару мгновений легко читается Ваней меж строк. Вороной конь тихим фырчанием приветствует своего внезапно появившегося хозяина, удивлённо двигает губами, наклоняет шею, мотая головой, когда Иван не с первого раза взбирается на него сверху, и переводит тёмные глаза с длинными ресницами на бесшумно влетевшую в конюшню птицу. Кажется, человек был взволнован — животные хорошо это чувствуют, да только сказать не могут. От Агата требуют немедленного повиновения, когда каблуки чужих башмаков неприятно впиваются в бока, и конь тут же срывается с места, чуть позже нутром вспоминая эту дорогу. Животное чутьё не обманывает: поворот направо, потом налево, на развилке снова направо, а дальше в густой лес — всё это было в прошлый раз, когда он скакал из последних сил, вырывая своего раненого хозяина из рук чудовища. Морок настойчиво преследовал, тащился по пятам, разгневанный неповиновением Кощея, а острый запах крови молодого Царевича будто придавал сил. Животные точно всё понимают, поэтому Агат нёсся вперёд, мотая головой. Только сейчас всё было иначе. Знакомый ворон нагоняет их уже возле замка, острые верхушки которого виднелись впереди, и тихо усаживается на плечо Царевичу; сосредоточенный Иван даже не переводит на него взгляда. Непривычная тишина и отсутствие стражи в лице тех уродов — прислужников Кощея — вот, чем встречает неожиданного гостя унылый замок, что будто передавал настроение своего хозяина, которого нигде не было видно. Внутри царил погром: разбросано было всё, что до этого пестрило своей вычурностью, ярко сверкая и заставляя морщиться. Открывшийся взгляду хаос невольно пугал, большие клубы пыли мешали спокойно дышать, а гнетущее молчание, что вскоре было нарушено шумным топотом Ивана, заставляло мчаться быстрее. Каждая чёртова комната была неподходящей, и где найти ту самую — свои прошлые покои, в которых он провёл не самые лучшие дни — юноша не знал. Дверь последнего помещения на этом этаже поддаётся со скрипом, и то не сразу. Вырванные спутавшиеся локоны приходят в движение — носятся по полу из-за сильного сквозняка, — и Кощей поднимает голову со сложенных вместе рук, цепляется взглядом за лохматые златые волосы, виднеющиеся в проёме, и уже хочет было крикнуть, чтобы жалкая подделка его Ивана убиралась назад, да только глаза так не вовремя встречаются с чужими — прямой уверенный взгляд, отсутствие страха и… волнение? Копия не смогла бы посмотреть на него так, даже если бы сильно захотела. Ворон залетает бесшумной тенью, кружит где-то под потолком, а после садится у окна, там и замирая. Животные не умеют говорить, природа обделила их, оставляя своими безмолвными сыновьями, но прямо сейчас он бы отдал всё, что у него есть, дабы поблагодарить того, чьи колени обнимает потерявший себя Кощей. Вместо «спасибо» получается хриплое карканье, но он уверен, что этот юноша с солнечным цветом волос и так всё понимает.