Счастливы вместе

Ханджи отнюдь не глупая женщина. Она многое знает: как появляется на свете новый человек, как организовано стадо диких быков, как размножаются деревья. И как устроено их общество она тоже знает. Она никогда не ставила себя выше статуса «любовница». Она просто та, с которой графу удобно проводить свободное от дел время, даже если Леви и клянётся ей в вечной любви. Только вот его слова разнятся с действительностью. Они оба прекрасно понимают, что дальше постельных приключений у них никогда ничего не зайдёт – статус графа обязывает Леви выбирать себе в жёны более подходящих кандидатур, а не вести под венец какую-то учёную, что пол жизни промоталась по неведомым доселе землям. Такое поведение ново и необычно для обычных дам в советском обществе. Они очень отличаются от Ханджи, как и она от них. Они любят юбки, шляпки, тонкие перчаточки и обычно прикрывают растянутые в улыбке губы веером. А она нет, ей больше по душе брюки, корсеты, свободные сорочки и льняные рубахи, солёный бриз моря и разгадки тайн прошлых столетий. Такую, как Ханджи, вряд ли назовут нормальной женщиной, ведь женщина должна вести себя сдержаннее, должна посвящать всю себя семье и ни в коем случае не ездить без мужа куда-то дальше городской пекарни. Должна. Но не обязана. И Ханджи не обязана соответствовать стандартам и требованиям общества. Ей по душе та жизнь, которой она жила, живёт и будет жить. Но только одно обстоятельство гложет её изнутри и никак не даёт успокоиться: ей никогда не быть рядом с Леви на правах законной жены. Конечно, он может оскорбить свою семью, выбрав Ханджи на роль спутницы жизни, но тогда разразится настоящий скандал. Скандал, который потрясёт всю семью Аккерман. Ведь граф – граф! – выбрал исследовательницу для продолжения рода! Да, Ханджи была из известной семьи, но всё равно не того уровня, что семья Аккерман. Семейством Зое не знало в лицо короля, её родственники не были на крестинах принцев и принцесс. А Аккерманы знали и были, являлись значимой фамилией и, можно сказать, были самыми приближёнными к королевскому двору. Леви и Ханджи не одного поля ягоды. Им от рождения не суждено быть вместе. Поездку девятого сентября пришлось отложить на неопределённый срок. Что-то в этом месяце море разбушевалось уж слишком, и морская пучина забрала уже пять судов и бесчисленное множество рыбацких лодок. Моблит просто не мог позволить своей госпоже отправиться в очередную поездку именно сейчас – риск утонуть слишком велик. Ханджи, конечно, расстроилась, но зато быстро привела себя в чувства, найдя занятие по душе. Уже давно ей нужно было закончить несколько книг по ботанике, чем она сейчас и занималась, безвылазно сидя дома. А ещё Леви так и не навестил её. Он посвящал Ханджи в свои дела, сообщал ей, когда ему нужно было надолго куда-то уехать, но сейчас было тихо. Ни письма, ни записки, ничего. И Ханджи это больно кольнуло в самое сердце. Значит, она и впрямь просто любовница, просто удобная женщина на стороне, не значащая для него больше, чем следовало ожидать. Откуда ж ей было знать, что во дворце какая-то суматоха, и графа срочно позвали туда, чтобы помочь разрешить возникшие вопросы. И написать об этом Леви не мог, ведь Его Величество запретил разглашать, что за вздор случился. Так она и сидела дома, расписывая ещё пустые страницы толстых книг, попивая домашнее вино и наслаждаясь тёплым ветерком с улицы, что проникал в комнату через раскрытое настежь окно. А потом Ханджи почувствовала, что тоскует. Тоскует настолько сильно, что внутри всё разъедает и жмётся без Леви рядом. Ей бы хотелось быть сейчас там же, где и он, знать, что она для него нечто большее, чем она успела себе напридумывать. Зое отчаянно пыталась уверить себя в том, что это всё просто глупые мысли её раздражённого сознания, что ей просто уже нечего делать настолько, что она гложет себя идиотскими домыслами. Но Ханджи с присущей ей горячностью решила для себя, что так более продолжаться не может. Раз она просто любовница и способ расслабиться, то более она не хочет знаться с Леви. А значит, что пора забыть о нём и не терзать более своего сердца. Тем более, что от него до сих пор нет вестей. Шла третья неделя сентября. Жар солнца не спадал, а, кажется, становился только сильнее. Зато вместо изумрудных полей и лужаек всё вокруг стало золотым и бордовым, огненно-рыжим и блёкло-зелёным. Листья кружились в воздухе, ярко-красные и горчично-жёлтые, словно они и впрямь горят от жары света, взмывают ввысь подобно языкам пламени, ластятся с тёплым ветром и кружат, кружат, кружат, после опускаясь на пыльные дорожки. Осень – любимое время года Ханджи, но не сейчас. Сейчас всё безрадостно и темно, сыро и мокро, и даже ласковые лучи солнца, скользящие по смуглым рукам и лицу не приносят должной радости. Всё меркнет, а внутри так пусто и противно. Не хватает Леви рядом. Раньше он иногда приезжал к ней, они катались на лошадях в осеннем лесу, а потом лежали на поляне в россыпи сухих листьев, глядели на пушистые облака, что отбрасывали рваные тени на землю, а сейчас.. – Госпожа?.. – Тихо позвала Нифа, приоткрыв дверь в комнату Ханджи. Зое сидела за столом, вертела в руках письменное перо и пустым взглядом скользила по убранству стола. – Госпожа, там прибыл господин Пиксис. Велите позвать? – Вид грустной Зое пугал Нифу. Ещё никогда она так долго не улыбалась и не покидала свой дом. Даже на улицу выходит изредка, всё копается в себе и ни с кем не делится переживаниями. – Вели. – Хмыкнула Ханджи, махнула рукой в сторону и Нифа скрылась за дверью, перед этим немного поклонившись. Спустя несколько минут в комнату к Ханджи зашёл Пиксис. Он оглядел комнату, покачал головой, почесал усы и громко вздохнул, привлекая к себе женское внимание. Ханджи повернулась к нему. – Какими судьбами, Дот? Пиксис аж поморщился. Никогда ещё голос самой весёлой на его памяти женщины не звучал так надломленно и серо. – Да вот, решил вас навестить. Только не серчайте на вашего Бернера, это он мне весточку о вас послал. Ханджи усмехнулась. Конечно, Моблит переживает за неё и сделает всё, чтобы его госпожа хоть на миг пришла в былое чувство. – Хах, вот как.. Пиксис прошёл в комнату, уселся на кресло у окна, сощурился сильнее, когда солнце ослепило, отразившись от зеркала в комнате. – И что же с вами стало? Ханджи сложила руки на столе, подняла голову и глянула прямо в глаза Доту. – Я, кажется, поняла всю бренность своей жизни, Пиксис. Дот открыто рассмеялся, а Ханджи изумилась. Какая наглость! – Что вы поняли, миледи? – Весело спросил Пиксис, продолжая жмурится из-за солнца. – Что я для графа не более чем увлечение. – Твёрдо произнесла Ханджи, но всё же голос её дрогнул, а в уголках глаз блеснули сдерживаемые слёзы. Дот снова рассмеялся. – Раньше вас это не останавливало, что же сейчас случилось? Ханджи смутилась, пристыженно опустила взгляд, убрала руки со стола и сложила их на своих коленях. И ведь правда. Когда была жива Адель Ханджи не слишком волновалась о своём положении. Сейчас же... – Вам нечего сказать, да? – Вновь спросил Дот, потом улыбнулся широко и взъерошил усы под носом. – Если бы вы были равнодушны к графу, если бы вы сами считали себя просто увлечением, то не горевали бы сейчас. – Пиксис встал, прошёлся по комнате, придирчиво оглядев допустимый для миледи бардак, а потом вдруг подошёл к столу и наклонился к Ханджи, серьёзно хмурясь. – Вы любите его. – Да. – Не раздумывая ответила Ханджи. Прикусила язык тут же, а щёки покраснела, окрасившись в ярко-красный румянец, прямо как окрасились листья на деревьях за окном. – И почему вы думаете, что он не любит вас? Что вы для него ничто? С чего вдруг такие доводы, миледи? А Ханджи молчала, кусая губы и чувствуя, как становится не по себе. И правда, почему она смела усомниться в словах и клятвах графа, он всегда ставил Ханджи превыше своих желаний, делал многое для неё и всегда защищал, если то требовалось. – Я расскажу вам кое-что, согласны, миледи? Ханджи уверенно кивнула. Кушель любила устраивать чаепития со всей семьёй, иногда приглашала гостей к столу. И в ту пятницу гостем стал Пиксис. Стол накрыли в летней беседке посреди внутреннего двора. Слуги вынесли красивейший чайный сервиз, подали чайник с кипятком, а потом принесли разных сладостей. Среди прочего были тарталетки с кремом и мягкие безе, карамельные конфеты и вафельные рожки. К слову, подали это для Пиксиса и самой Кушель, ведь они просто заядлые сладкоежки. Леви же и Микаса обходились простым чёрным чаем без сладкого. И даже без сахара. Разговор мягко переходил с одной темы на другую. Обсуждали проблемы во дворце (Пиксис учтиво умолчал о них, ведь Ханджи, всё-таки, не приближена ко двору), обсуждали погоду и, в конце концов, затронули тему брака. Дот сразу понял, что предметом для разговоров станет Леви. Кушель тогда лукаво улыбнулась, отставила чашечку в сторону и тихо предложила графу: – Леви, сын мой, думаю, тебе стоит присмотреться к Петре. Пиксис тогда замер, даже хлюпать чаем перестал. Отчётливо запомнил, как лицо графа каменеет, становится даже немного злым и угрюмым. И помнит это звучное «нет». Ещё помнит, как граф вышел из беседки, а за ним тотчас помчалась матушка, приговаривая, какой у неё несносный сын. И слышал зарождающуюся ссору у дома. Правда, негодовала только Кушель, а Леви старался хранить спокойствие и не кричать на матушку. Всё же она старше и мудрее, но не в этот раз. Пиксис тогда краем уха прислушивался к разговору, потом отчётливо услышал имя учёной и звонкий удивленный возглас графини. А потом хлопнули двери дома, и ссора, вероятно, продолжилась уже там. Оставшаяся в беседке Микаса впервые за всё долгое знакомство с Пиксисом слабо улыбнулась. – Тётушка так же кричала и на меня. – Пиксис удивился. – Я ведь помолвлена. Только не с той партией, которую подобрали для меня матушка и тётушка. – Строптивость есть ваша с Леви отличительная черта, да, миледи? – Задал риторический вопрос Пиксис, а Микаса только сдержанно посмеялась. – Он... – Ошеломлённо прошептала Ханджи. Сердце сильнее забилось, а внутри расцвела надежда. Слабенький такой росток пробился в сердце, желая наконец воспрянут и зацвести в полную силу, перерасти в цветок блаженного счастья. – Да, думается мне, что он рассказал о вас матушке своей. Ханджи даже икнула от шока, чуть подпрыгнув. Пиксис снова рассмеялся. – Завтра вечером в театре покажут новый спектакль. Вы составите мне компанию? – Дот повернулся к Ханджи, улыбаясь. Зое, пребывая ещё в сладком неведении, слабо кивнула. А Пиксис, скрутив усы пальцами, кивнул и вышел, напоследок оставив записку о том, во сколько к дому Ханджи подадут карету. Весь день в преддверии поездки в город Ханджи провела в подготовке. Утром посетила баню, днём перебирала с Нифой свои выходные платья, выбирая то, которое больше подошло бы к поездке в театр. Там, к слову, Ханджи была не частой гостьей. Что уж сказать: ей не очень нравилось часами сидеть на одном месте и наблюдать за актёрами. Но отказаться от предложения Дота не могла. Выбор в одежде на вечер был сделан. Не без помощи Нифы, конечно же. Если бы не верная помощница, Ханджи точно нацепила бы свои излюбленные брюки и сорочку с корсетом. Но было выбрано лёгкое песочного цвета платье с открытыми плечами и рукавами-колокольчиками. Без лишних рюш и бантиков, без тонны ленточек и блестящих бусин. Только красивая брошь-жемчужина в медной оправе на груди и кружева на подоле юбки. В пять часов приехала карета с дорого одетым кучером. Запряжены два саврасовых рысака с коротко стриженными хвостами и заплетёнными гривами. И карета была красивой. Снаружи была благородного винного цвета, а сиденья внутри мягкие, красные, с расшитой золотыми нитями обивкой. Ханджи отдала распоряжения на счёт дома Нифе и Моблиту, забрала свой излюбленный тканевый веер и вышла на улицу. Непонятно откуда взялось волнение, но Ханджи волновалась. Скомкала приветствие для возницы, заметила дрожь в пальцах, когда открывала дверь кареты, а потом, оказавшись внутри, глубоко вздохнула и попыталась утихомирить странную бурю эмоций внутри. Дорога до столицы прошла для Ханджи незаметно. Она всё бегала взглядом по убранству кареты, изредка выглядывала на улицу и слабо улыбалась, стоило ей почувствовать осязаемое весёлое настроение в городе. Горели уличные фонари, семьи прогуливались за ручку, бегала детвора и пугала уличных котов. На них сердился толстый пекарь из самой лучшей столичной пекарни, где Ханджи любила покупать сладости. В голове родилась мысль, что после спектакля обязательно стоит зайти туда и купить её любимые маленькие пирожные с клубникой и черникой. И вскоре карета остановилась напротив невысокого красивого бирюзового здания, которое и являлось театром. Возле него уже стояла целая вереница карет и колясок, почтенные господа и дамы здоровались проходили внутрь, шуршали дорогие ткани и стучали каблуки. Ханджи отвлеклась, когда дверь кареты отворилась и показалась лысая макушка Пиксиса. – Миледи! Вы чудно выглядите! Прошу. – Мужчина подал Ханджи руку и она, неловко улыбнувшись, взялась за мужскую ладонь и легко вышла из кареты, взмахнув подолом платья. – Вы не против того, что места наши на одном из балконов, миледи? – Спросил Пиксис, пока они с Ханджи лавировали меж утончённых пар, чтобы добраться до зала. – Вовсе нет, Дот. И спасибо вам больше за приглашение, сама бы я не выбралась из дому. – Они наконец достигли небольшого зала, а потом поднялись на отдельные балконы. Их было пять. На каждом отдельные мягкие кресла и небольшой диванчик. Отсюда открывался хороший вид на небольшую сцену и сам зал, где стояли ровные ряды кресел. Ханджи уселась на диванчик, поправив платье и устремив взор на сцену. Там, за тяжкими красными шторами, копошились актёры и музыканты. Но Дот, поправив свой камзол, обратился к Ханджи. – Я отлучусь ненадолго, Ханджи. Если спектакль всё же начнётся, ничего страшного. Скоро приду, миледи. – И скрылся, оставив даму в одиночестве. До начала самого спектакля оставалось совсем ничего. Ханджи редко бывала здесь, но достаточно, чтобы не нервничать больше нормы. Зал внизу наполнялся больше, балконы тоже заполнились. Пары тихо шептались, обменивались приветствиями, дамочки посмеивались и взмахивали веерами, ведь тут было довольно жарко. Обычно перед спектаклями топили печи внизу, в подвале, а тепло поднималось по трубам и прогревало помещение до нужной температуры. А потом ещё и дыхание почти сотни людей смешивалось в одно сплошное жаркое облако. Вдруг раздался звонок в маленький колокольчик. Все послушно стихли и уселись ровнее. На сцену вышла, медленно шагая, несчастная на вид девушка в лёгком белом сарафане. Она не говорила, а только взмахивала тонкими руками и горестно вздыхала. отом заговорила. Сначала тихо и неслышно, а потом всё громче и громче, и Ханджи узнала в её голосе язык той расы, которая жила на Парадизе много лет назад. Учёная улыбнулась, мельком глянула по сторонам в поисках Пиксиса, но мужчины до сих пор не было. А тем временем из-за кулис на сцену вышли двое молодых людей в странных одеяниях. Публика ахнула, удивлённая и поражённая. Ханджи усмехнулась: это вышли на сцену аборигены, ныне живущие на том острове. Зое распознала их по ярким синим линиям на плечах и странным масках на макушках из перьев и сухих листьев. Они кружились вокруг девушки, изучали, странно скалили рты и ухали. Ханджи настолько увлеклась созерцанием спектакля, что не заметила, как к ней на диванчик подсел кто-то. Зато она отчётливо увидела, как в рядах внизу показалась лысина Дота. Дама очень удивилась, почти охнула от негодования, но вместо этого огляделась по сторонам, и.. замерла. Граф сидел рядом, совершенно невозмутимый, следил за спектаклем, а потом неожиданно перевёл взгляд на Ханджи. Она сразу же смогла увидеть в полутьме ссадины и маленький синяк под левым глазом Леви. – Граф, вы.. подрались? – Шепнула Ханджи, еле сдерживая смешок от созерцания этой картины. Граф мотнул головой. – Матушка, миледи. Ханджи прикрыла рот рукой, дивясь. – Как же? Вас матушка ударила? – Вновь шепнула Ханджи. Граф кивнул. – Не ударила, миледи. Я не дерусь с маменькой. Она просто подумала, что выбьет из меня «дурь» моей старой игрушкой – оловянным солдатиком. И всё же Ханджи не смогла сдержать тихий смех, тут же прикрыла рот сложенным веером. Граф придвинулся к Ханджи ближе, смело притягивая её к себе за руку и наклоняясь к её смуглому ушку. – Я, конечно, по словам графини, полный дурак и сорванец неповзрослевший, но она готова узнать вас ближе, миледи. – Шёпот обжёг ушко, а заодно и сердце волной тепла. Ханджи покраснела, радуясь, что мрак вокруг скрывает её румяные щёки, но Леви видел. Он притянул её голову к себе за подбородок, а потом поцеловал, всё ещё стискивая румяные щёки пальцами. Поцелуй нетерпеливый, трепетный, жадный. И долгожданный. Для Ханджи проходит целая вечность прежде чем Леви отрывается от её губ на жалкий сантиметр. Они сейчас дышат буквально друг другом. – Пиксис говорил, что вы смели сомневаться в моих чувствах. – Ханджи вздрогнула, но не отстранилась. – Если я заставил вас усомниться в своей верности, то.. то я глубоко извиняюсь, миледи. – Зое отпрянула, заглядывая в глаза Аккермана. Они синие и глубокие, с россыпью лазоревых осколков и с точками-зрачками, которые прожигают взглядом насквозь. – Это я дура.. – Тихо озвучила мысль Ханджи, стискивая рукой руку графа. – Накрутила себя и.. просто глупая я. – Да, я знаю, женщины бывают глупыми, не переживай, миледи, поумнеешь. – Усмехнулся Леви, а Ханджи беззлобно нахмурилась, но её настрой выдавали растянутые в улыбке губы. – Не желаете прогуляться, миледи? Ханджи на мгновение опустила взгляд вниз, в зал, и встретилась взглядом с Пиксисом. Он непрерывно смотрел на них, и когда Зое глянула на него, то Дот слабо кивнул и вернулся к созерцанию игры актёров. – Я так скучал, миледи. – Вновь шёпот обжёг ушко Ханджи, а она с удовольствием заметила, как внутри всё успокаивается под натиском спокойного мужского голоса. – Я тоже скучала, граф. Идёмте же, я хотела зайти в пекарню. – Ханджи тихо поднялась с места, за ней последовал Леви, и вскоре они покинули театр. Они шли по улочке, разговаривая ни о чём. То обсуждали что-то простое, то Ханджи вдруг тихо посмеивалась, сдерживая Леви за руку. А когда достигли пекарни, то устоять перед соблазном сладкого Ханджи не смогла: купила с собой целую коробочку любимых пирожных. Леви только равнодушно скользнул взглядом по обилию сластей, а потом просто утянул Ханджи на улицу, чтобы она не скупила всё мучное разом. Вернулись в дом Ханджи. Слуги уже отдыхали, не было слышно и шороха. Только свечи одиноко горели в коридоре, а в камине в главной комнате тлели и трещали потухающие угли. Леви не мог более терпеть жаркое женское тело просто рядом, а потому, как только достигнули второго этажа и комнаты Ханджи, то просто схватил её, подняв над землёй и внёс в помещение, желая сорвать платье вниз и исследовать её тело собственными губами. Но с платьем всегда было трудно, и сейчас тоже. Пришлось пыхтеть над завязками на спине, с юбкой мороки же не было: просто сдёрнул вниз и дело с концом. Ханджи дрожала и выгибалась, хватала графа за руки и притягивала ближе к себе за шею, целуя и царапая его шею. А потом она оказалась распятой на мягкой перине. Граф навис сверху, вжимая своим телом в кровать силнее, его руки мягко двигались по тонким изгибам талии и ног, сжимали и гладили, изучая и открывая заново. Аккерман поцеловал Зое вновь, рвано и мокро, прихватывая то верхнюю, то нижнюю губу, то соскальзывая с губ на шею и терзаяя её. Ханджи не оставила мужское тело без внимания, и спустя жалких несколько минут Леви остался без фрака и сорочки, а голодному взгляду женщины предстало поджарое сухое тело с бледной кожей и рельефами мышц. Ногти тут же прошлись по торсу, задели бёдра и сжали твёрдое естество под брюками. Леви бездумно толкнулся в женскую ладонь, а потом стянул давящую одежду вниз, приникнув к Ханджи ещё ближе, ещё теснее. В тишине комнаты раздались два стона: звонкий, женский, и мужской, хриплый, вибрирующий, походящий даже на рык. Под кожей накапливались горячие и жгучие вспышки, проходящие по спине и ногам, ударяющие в голову бурлящим потоком. В голове звенели колокола, сердце ухало в горле, а нечто, подобно кипятку, обжигало. Но было приятно, до искр под веками приятно. Ощущения овладевали ими, сплетая сильнее. Было мокро и невозможно жарко, кажется, что от их тел шёл плотный пар, оседая влагой на деревянных полках и столе, заваленном бумагами и книжками. А потом стало невозможно ярко, да так, что мир вдруг стал белым-белым, и на фоне вспыхивали тысячи звёзд, как на тёмном ночном небосводе. Леви рухнул сверху, слушая загнанное женское дыхание и приятную дрожь. Поднял голову, чмокнул в острый подбородок и в кончик горбатого носа. Ханджи обняла Леви, притягивая ближе к себе и прижимаясь теснее. Стало так легко и спокойно, что осталось только уснуть и больше ничего не нужно. Кроме как подготовиться к скорой встрече с матушкой графа.