America and heartbreaker Elvis

— И зачем ты вернулся? — Мэлс стоит перед Фрэдом, сложив руки на груди, привалившись к серой стене. Сердце Фрэда обрывается. — Разве ты не рад меня видеть? — на губах Брусницына на секунду появляется обыкновенная надменная улыбка, но быстро срывается с лица. Нет смысла притворяться перед тем, кто знает тебя как свои пять пальцев. — Уходи, — твердо говорит Мэл. — Да брось, я только вернулся, давай поговорим. — Я уже все услышал в тот день. / — Мэл, нужно двигаться дальше. Это же Америка, страна возможностей! Да я всю жизнь стремился туда! / — Да перестань, — Фрэд говорит таким легким тоном, будто бы у них обыденная бытовая стычка, а Мэлс, со свойственным ему упрямством, просто упёрся из-за чего-то незначительного. Фёдор вытягивает вперёд руку в попытке взять Мэла за предплечье, но тот дёргается на шаг назад, и Федя медленно опускает её: — Пожалуйста, Мэлс. — Уходи я сказал! — вскрикивает Мэлс. И его крик разносится по всей маленькой советской коммуналке, выходя за её пределы, растворяясь тихим звуком. Два года назад, в этом же самом месте сердце Мэла разбилось о жестокие слова. /—Я улетаю в Америку. Надолго. Может, навсегда. / Нельзя так. Не посоветовавшись. Мэлс навсегда запомнит серьезный взгляд Фрэда, который сопровождал его роковые слова. Он даже не предупредил— поставил перед фактом. Оставил последние слова за собой — Мэл растерялся, не смог издать ни звука. / Покинуть вечеринку, куда все пришли по твоей инициативе — странно, и наверняка очень неправильно. Но, черт, так приятно бежать по ночной свежести так быстро, словно за тобой гонится стая собак. Держаться за руки не совсем удобно, но так необыкновенно близко. Нарушать спокойную тишину спящего города громкими шагами и беспричинным смехом. В голове нет никаких мыслей, кроме как о человеке рядом. Фрэд и Мэл слегка поддатые, но такие яркие и влюбленные. В такие моменты чувство свободы ощущается острее всего. В месте, где днём людей немного, — а что уж говорить про ночь, — они и останавливаются.

Сейчас или никогда, Обними меня покрепче. Поцелуй меня, дорогая, Этой ночью будь моей. Завтра будет уже поздно, Сейчас или никогда.

От Фрэда сильно несёт алкоголем и никотином. Особенно хорошо это ощущается, когда Мэл глубоко целует его. Но раз ему наплевать на весь мир, могут ли озаботить такие мелочи? Слышится негромкое шуршание, от того что ткань пиджака Фрэда трется о мелкие выступы на кирпичной стене, куда Бирюков прижал его. Мэл целуется страстно, да так, что их губы сливались всего на несколько секунд; больше он промахивался, целовал уголки губ, щеки, нос. Фрэд смеется — щекотно. В животе порхают бабочки, то ли из-за влюбленности, то ли от чувства адреналина. Особенно, когда он ощущает, как Мэлс расстегивает пояс и ширинку, запускает свои руки под нижнее белье. Федор на секунду задерживает дыхание, а потом шумно выдыхает, почувствовав чужую руку на своем члене. Фрэд кладет ладонь на чужое предплечье, носом прислоняется к виску и выдыхает на ухо: — Ты что, хочешь мне это ртом сделать? Мэл не видит, но знает — сейчас на губах Фрэда усмешка. Бирюков хмурится, двигает головой в сторону, чтобы смотреть Феде в лицо. Действительно, на его губах добрая усмешка. — Ага, размечтался, — усмехается Мэлс, делая два резких движения рукой, замечая, что после этого ноги Феди подкосились, — ну не прям здесь же, Фрэд, — тихо прибавляет юноша. Фрэд улыбается. Ловит чужой взгляд, всего на секунду задерживает зрительный контакт, и опускает глаза вниз. Видно плохо, но нащупать чужую ширинку и расстегнуть её не составило большого труда. / — Да ну просто разговор, Мэл! Что ты как чувиха ломаешься? — Федя разводит ладони в сторону, строя такое непонимающе лицо. И вся его поза выглядит так, будто бы вот-вот, и он снова попытается взять Мэла за руку. — Фрэд, уходи, — Мэлс все так же держится от него дальше расстояния вытянутой руки. — Да что ты заладил. Я же к тебе приехал! Давай хотя бы… Бирюков перебивает слова, произнесенные искренне негодующим тоном. — А мог вообще не уезжать. Ты же ничего не сделал, чтобы остаться. Выражение лица Фрэда меняется: становится более хмурым и суровым. Словно Мэлс сломал стенку с запретной темой. Упомянув впервые, просто наступил на тонкий лёд, но заговорив второй раз — сломал совсем, оказавшись по щиколотку в воде. — Я не мог, — от добродушного тона остался только отголосок; Федя заговорил серьезно, будто пытаясь запугать Мэлса, ведь… — Нет, мог. Голос Мэла тверд — он все знает. Фрэд не рассказывал о том, что собирается отправиться в Америку, но иногда рассказывал про отца. Не сложно догадаться, чья это была инициатива. — Мэл, это моя жизнь. Моё решение куда ехать, когда, и зачем! — с каждым словом голос Фрэда звучал все громче и громче, становясь больше похожим на крик. Мэл не теряется и отплачивает Федору той же громкой монетой. — А я? А как же я, Фрэд? Разве я не был частью твоей жизни?! Я думал, я тебе не чужой человек, разве ты не должен был поговорить со мной об этом?! Фрэд всегда был эгоистом. Всегда думал в первую очередь о себе, о своей выгоде, а уже потом о других. Эгоист. Ему сложно признавать собственные ошибки, вот он и замолк. Понимает ведь — Мэлс прав. Действительно, не чужой. И сам Фрэд ещё тогда успел десять раз пожалеть о том, что улетел, не дождавшись ответа, не поговорив по-человечески. В его мыслях долго были большие глаза, полные удивления и отчаяния; тонкие губы, которые только слегка дергались, так и не смогли произнести ни звука. Жалеет? Ещё как. И не знает, что сказать сейчас. /— В твоей хате можно поместить в пять раз больше людей, чем проживают сейчас, — комментирует Мэл, осматривая пока только коридор, мельком заглядывая в другие комнаты. Разумеется, он был здесь и раньше, но без толпы людей площадь квартиры кажется просто громадной. А Фрэд смеётся, хватает Мэлса за запястье, и ведёт в свою комнату. — Я знаю. Нравится? — Федя отпускает его, ставит свои руки по бокам и с широкой улыбкой оглядывает собственную комнату, как бы стараясь вообразить, как она выглядит в глазах Мэла. — Спрашиваешь ещё, — усмехается Мэл, пальцами проходясь по каким-то статуэткам. — Тогда можешь стать ещё одним. — Кем? — Мэл, уже подошедший к окну, оборачивается к Фрэду. — Жильцом хаты. Они на пару секунд задерживают зрительный контакт, а потом Мэл тихо усмехается, поворачиваясь обратно к окну, не понимая, Фрэд говорил серьезно или же шутил. Да и, скорее всего, сам Фрэд не знал этого точно. Эту тему они больше поднимать не стали. Наверняка, Мэлс отнес его слова к шутке. Федя подходит к столу, на котором стоял его патефон и коллекция пластинок. Выбирает недолго, и скоро по помещению песней «Kiss me Quick» разнёсся приятный голос Элвиса Пресли. Фрэд начинает по-английски подпевать, поворачиваясь в сторону окна. Мэлс слышит, как голос Феди все приближается, пока не чувствует, как чужие руки крепко обвили его талию. Как не сложно догадаться, Мэл английский совсем не знал (ну за исключением сленга, образованного от английских слов, но, что от греха таить, он часто путался и в них). Помимо тех слов, юноша знал еще парочку (несомненная заслуга Фрэда) в том числе и слово «kiss», на нашем «поцелуй». — Поцелуй, — распознает Мэлс, и слышит смех где-то около своего уха, звук теряется в высокой причёске. — В точку. А знаешь, как остальное переводится? — Фрэд прижимает его сильнее, и отходит на пару маленьких шагов назад в сторону кровати. — Нет, — тихо усмехается Мэлс, положив свою ладонь поверх его руки. Фрэд замолкает, до того, пока Элвис не начинает петь припев снова. И под мелодичный голос певца, нашёптывает перевод Мэлсу, медленно покачиваясь с ним в ритм: — Поцелуй меня скорее. Мэл поворачивает голову в сторону, но Фрэд не убирает свои губы от его уха. — Пока мы ещё чувствуем. Обними меня крепко, и не позволяй мне уйти, — Фрэд замолкает. Больше не прижимается к Мэлу так сильно, позволяя ему повернуться. Какие-то слова проходят мимо, Мэлс не знает о чем они, но доверяет Фрэду — раз он не стал их пропевать за Элвисом, значит они и вовсе не нужны, — поцелуй меня скорее, ведь я так люблю тебя, — после всех ненужных слов заканчивает Фрэд. Мэлс считает это прямой просьбой, поэтому сразу накрывает чужие губы своими./ — Мэлс, мне жаль, — его тон снова становится мягким, и в нем действительно слышны нотки сожаления, — но почему ты не хочешь просто поговорить? У нас же было все так хорошо. / Под бархатный баритон Элвиса, Фрэд и Мэл оставляют нежные поцелуи на коже друг друга.

Господь Всемогущий, Я чувствую, как температура повышается Всё выше и выше, Обжигает до самой души. Собираешься меня поджечь.

Вот что интересно, кровать Фрэда почти не скрипит, или скрипит ну совсем не сильно по сравнению с кроватью Мэлса. Бирюкову кажется, что пружины его кровати могут скрипеть от одного лишь дыхания. А вот кровать Фрэда, несмотря на то, что на ней два человека, чьи действия намного активней, чем просто дыхание — ходит ходуном, но это имеет мало отношения к скрипу. Это забавно, и Мэл сам не хочет думать об этом в процессе, но мысли все никак не выходят из его головы. Юноша озвучивает их, когда Фрэд просто лежал рядом, прижимаясь к нему голым телом. Услышав это, Фрэд смеется. Сначала громко, на всю комнату, а потом утыкается в чужую шею и хохочет уже туда, провоцируя у Мэла табун мурашек и тихий смех. / Бирюков молчит. Тяжело дышит, смотрит убийственно, нахмурив брови. Одна рука то сжимается в кулак, то разжимается. Словно заевшая пластинка — крутят по кругу одни и те же слова, раз за разом повторяясь. Но упорство Мэла оказалось не так легко переломить, как Федор рассчитывал изначально. Брусницын вздыхает, бегло оглядывает комнату и снова останавливает свой взгляд на Мэле, который в свою очередь не отвратился от Фрэда ни на секунду. — Мэлс, ты только подумай, что у нас может получится. Как тебе будет лучше, ну! Живёшь тут в этой своей каморке, а я хоть прямо сейчас тебя готов к себе забрать. Мэл больше не хмурится, потому что его брови взлетели вверх, а глаза сделались широкими от удивления. — Ты решил, что можешь вот так, вот просто взять, приехать спустя два года, и, как ни в чем не бывало, купить меня? — Да, ну, что ты! — Федя делает два уверенных шага; столько же делает Мэлс назад, пока не упирается в кухонную плиту, — ты не так меня понял. Если захочешь, я всегда рад тебе! И не важно сколько времени пройдет, навсегда останется то, что мой дом — твой дом. Ну помнишь, мы же так и хотели! / Наступал тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год в стране, которая оправилась от послевоенного периода, и уже несколько лет подряд вовсю отмечала Новый год по всем праздничным правилам. Стиляги не отставали, и второй год подряд организовывали праздничную тусу. Но Фрэд изначально предупредил всех, что, как и в прошлом году, появится на тусе несколько позже; примерно через час от наступления нового года. Это объяснялось очень просто — первое января он встречал с родителями. Так было всегда, но в этот раз, Брусницын решил слегка увеличить численность людей за семейным столом.  — Ну, что молчишь, Мэл? — Фрэд немного наклонился, подогнув одну ногу в колене. Стараясь сохранять спокойствие, но дергающаяся стопа выдавала его волнение.  — Ну нет. Это же все-таки семейный праздник, и я там буду вообще ни к месту. — Да ну кто тебе сказал? Ты же мне как родной, Мэл, — Фрэд улыбнулся и слегка ударил Бирюкова по предплечью. Мэлс вздыхает: — А что твои родители говорят? — чувак присаживается на чужую кровать, поднимая голову на Фрэда. — Ничего пока не говорят. Не спрашивал, — Брусницын как бы беспечно ведёт плечами, будто предупредить о своих планах родителей это последнее дело. Присаживается рядом с Мэлом, оперевшись на две руки отставленные назад. Смотрит на юношу, слегка склонив голову. — Как ты думаешь, они будут против? Я же с ними даже не знаком. — Знаком. — Ну, толком не знаком. Фрэд жмёт плечами, поворачивает голову прямо, устремив пустой взгляд вдаль. Мэл пересекался с его родителями всего два раза. Первый, когда Мэлс остался помочь убрать хату после тусовки и единственный задержался до обеда. Уже собравшись уходить, прямо в коридоре он столкнулся с родителями Федора — они как раз вернулись домой. Тогда Брусницын только представил их друг другу. Второй, когда Мэлс намеренно остался у Фрэда на ночевку. Тогда родители были дома, но кроме базовых «здравствуйте — до свидания», «спасибо — пожалуйста» ничего не сказали друг другу. Но вот что, когда время пришло ко сну, Мэлс лег в специально отведенную для него комнату для гостей, а утром, как ни в чем не бывало, вышел из комнаты Фрэда. Видимо, и один, и второй напрочь забыли, что Бирюков должен был ночевать не там. Родители на это посмотрели косо и очень негодующе. Тогда отец Фрэда попросил зайти к себе в кабинет, и сын без утайки все рассказал. Мужчина смотрел странно, но не злился, не ругался; только сказал, мол, пройдет. Добавил, что у них сейчас такой возраст, и пусть тешатся чем хотят, но бдительность не теряют. — Ну вот, как раз прекрасная возможность познакомиться ближе, — отвечает Фрэд, падая на спину, заложив руки за голову, — я спрошу у них. Но и ты сам подумай. — Хорошо.

Я буду дома на Рождество, Новый Год Можешь рассчитывать на меня, Пожалуйста, пусть будут снег и омела, хлопушки И подарки на ёлке.

И дураку понятно: раз уж я затеяла весь этот разговор о празднике Новый Год, то и первое января, минута в минуту, наши герои встретили вместе. Вот как до этого дошло, и как всё прошло после: Когда Федя рассказал о своей затее родителям, его мать в изумлении подняла брови; а отец сначала молча смотрел в лицо сыну на протяжении секунд десяти, потом уточнил: — Друг тот самый? — Мэлс, да, — кивнул Федор, намерено упомянув имя, чтобы отец понял — несколько месяцев один и тот же человек. Лицом старался оставаться невозмутимым, но руки заведенные за спину выдавали его волнение — нервно перебирал пальцы, и то вытягивал, то снова слегка сгибал локти. — Ну, если ты так хочешь, — женщина неуверенно поднимает плечи наверх, не отводя взгляда от лица сына, — мы не против, если твой хороший друг присоединится к нам, дело не в этом. Ты уверен, что ему самому будет удобно отмечать с нами, с совсем чужими ему людьми? — Да, — тут же отвечает Федор, обрадовшись, что мама одобрила его идею, — он не против.

Хочу в открытках пожелать: «Пусть всегда дни ваши Будут полными счастья, И снегом будет Рождество Новый Год сиять»

Они обильно заливают свой хаер лаком, но на посиделки за праздничным столом решают не надевать обычные стильяжьи костюмы — хотя родителей Фрэда ими уже очень давно не удивишь. Они оба были одеты в пастельного цвета рубашки и в свитера. Причем свитер на Мэлсе был явно не его размера. В обычном состоянии, рукава скрывали даже кончики его пальцев, поэтому он их подвернул. А низ, который доходил ему до конца карманов на брюках, он заправил только переднюю часть. А такая оплошность с размером произошла потому что этот свитер даже не принадлежал Мэлу — это был свитер Фрэда. За пару дней до нового года, Брусницын спросил у Мэлса: — У тебя есть свитера? Нехотя Бирюков ответил, что есть, но потом дополнил: — Но я под угрозой расстрела его не надену. — Почему? — Чувак, да меня тошнит когда я смотрю на него, — Мэл слабо всплеснул руками, как будто Фрэд знает весь его гардероб, и это было очевидно, — он весь такой блеклый, потёртый, строгий. Убеждать Мэла надеть собственный свитер не было смысла, и в общем то, большой надобности. Особенно если учесть, что у Фрэда гардероб большой, а Мэлсу можно брать абсолютно все, что он только захочет, причем без обязательного возврата. Вернёмся к новогоднему застолью. Прислугу Брусницыны распустили на праздники, поэтому Мэлс и Федор помогают накрывать на стол. Бирюков параллельно общается с матерью Фрэда. Кстати, Федя не знает, в курсе ли его мама вообще об их отношениях с Мэлом. Сам, лично, не говорил, но не удивился, если бы узнал что отец все рассказал. Все таки, наверное, правильней склоняться к тому, что мама была в курсе. Это объясняет такую заинтересованность в жизни Мэла. Хотя, возможно, она просто излишне любопытна. Да и настолько близких друзей, что позвать отмечать новый год вместе — у Фрэда никогда не было. Как вы уже поняли, квартирка у Феди была огромная, намного больше коммуналки Мэлса. И украшена была во много раз обильнее и ярче, особенно гостиная. Там все и собирались. Тут тебе цветные шарики, и мишура на дверях, серпантин, гирлянды из разноцветных флажков. Впервые за всю жизнь, Мэлс ощущает настоящее новогоднее предчувствие. Что называется «новогоднее настроение». Чувство праздника, надежды на лучшее, и что следующий год точно будет светлее и насыщеннее. А какая у Брусницыных ёлка! Волшебная, высокая, зеленая красавица, которую утром они украшали вместе с Фрэдом. Мэл никогда таких не видел; по обыкновению их ёлка маленькая, неказистая, и игрушки всегда смотрелись аляповато. А вот ёлка Брусницыных — будто сошедшая с праздничных открыток, которые Мэл получает каждый год. За час до нового года они садятся за стол. У всех уже праздничное и весёлое настроение. Через сорок минут начинают провожать старый год. Так незаметно пролетают и оставшиеся двадцать. По радио передают поздравление от ЦК КПСС, Верховного Совета и Совета министров СССР, а вся страна вслушивается с замиранием сердца. — …горячо поздравляет вас с наступающим новым тысяча девятьсот пятьдесят седьмым годом. Тысяча девятьсот пятьдесят шестой год подходит к концу, — говорит хрипловатый мужской голос из радиоприемника, и Мэлс чувствует, как Фрэд крепче сжимает его ладонь в своей руке. — С Новым Годом. С новым счастьем, дорогие друзья! Бьют куранты. Мэлс закрывает глаза, чтобы загадать желание — давняя традиция, как никак. А Фрэд наблюдает за тем, как тоже самое сделали родители, и скорее наклоняется к Мэлу — одаривая его губы лёгким поцелуем — последним, в уходящем году. Куранты заканчивают бой. За окном слышны хлопушки и радостные крики. Через стол все тянут бокалы друг к другу и произносят поздравления с наступившим новым годом, который точно будет лучше предыдущего. Мэлс и Фрэд остаются ещё ненадолго. Бирюков сидит рядом с Фрэдом, улыбается, отвечает на вопросы которые ему задают родители Федора. И, кажется, они совершенно не замечают, что рука их сына и рука Мэла опущены вниз под стол. *** — Чувак, ты понравился моим родителям, — широко улыбается Фрэд, поправляя чужой галстук, хотя в этом совсем не было надобности. — Думаешь? — Мэлс улыбается тоже. Они буквально десять минут назад отошли в комнату Федора, чтобы переодеться и уйти на тусовку к своим друзьям. — Уверен, более чем, — Фрэд на секунду задерживает их взгляды. А потом слегка хлопает по плечу, и подаёт ему руку. / — Фрэд, — Мэл вздыхает. Повторение одного и того же начало уже изрядно надоедать, становилось морально тяжко, — из-за тебя все это и кончилось. Уходи. — Мэл, да что ты как ребенок, ну в самом деле? /Любимая часть тусовки для Фрэда — это вручить Мэлу его саксофон и, взявшись за руки, вместе выйти на сцену. Иногда Мэлу кажется, что Фрэд с ним только из-за протеста общепринятым нормам. В стране, где все отличное от традиционных ценностей жёстко карается и презирается обществом, как ярче показать свой бунтарский дух и не придумаешь. Но, когда их взгляды встречались и Мэлс улавливал его улыбку, будто бы адресованную только ему — все подобные мысли тут же исчезали из головы, будто бы их и никогда не было. / — Это было раньше. Давно было! По-твоему, все эти два чертовых года я стоял тут, и ждал пока ты вернешься? Фрэд замолк. А ведь это было почти правдой. Почти. В первые несколько месяцев, Мэл действительно ждал его. Возвращаясь с очередной тусовки, надеялся, что войдёт в квартиру, а тут Фрэд. Сидит на его кровати, да улыбается. Раскроет руки, мол «а вот и я!». Или каждый раз, когда стучали, Мэлс как подорванный срывался с места, распахивал двери, все надеясь, что там будет Фред. «Я вернулся!» — сказал бы он, а Мэл был готов простить ему все. Но это было тогда, давно. С каждым днём, зажженная свеча надежды все горела и горела; каплями воск тек по ней, застывая на столе. Так было долго, до того момента, пока от свечи не осталось ровным счётом ничего. Да и Фрэд не промах, наверняка нашел себе кого в Америке, а про здешних (про него) даже и не помнил вспоминать. Интересно, а если бы Мэлс забыл его раньше, то Федя вернулся раньше тоже? — Мэл, я всегда помнил о тебе, — будто прочитав мысли, говорит Фрэд. А после медленно, не совсем уверенно вытягивает вперёд кейс. Мэлс сразу понимает — саксофон, — я вот, привез тебе, знаю же, любишь… Да, любит. Очень. Но ведь это именно Фрэд помог ему лучше освоить инструмент. Именно Фрэду он играл на саксофоне в теплые, наивные вечера. Да и вообще, многое (если не все) что сейчас так любит Мэлс связаны именно с Федей. Это тупое имя «Фрэд» выгравировано на каждой чертовой вещи, так полюбившейся Мэлу. Этот Фрэд — словно мерзкая плесень, проник во все, во что только смог. Известное выражение «от ненависти до любви один шаг», и противоположная трактовка «от любви до ненависти один шаг». Удивительно, но оба эти выражения прекрасно описывали жизнь Мэла с появлением Фрэда. Мэлс ненавидел стиляг, но влюбился в Фрэда. Мэлс полюбил культуру стиляг всей душой, но возненавидел Фрэда. /Много чувих конкретно разочаровались, наблюдая за тем, как Фрэд лихо отплясывает буги напротив Мэла. Много чуваков и чувих какое-то время перешептывались между друг другом об этом, но никто не говорил им в лицо. Да и скоро все поутихло. Привыкли, что-ли.

Поменьше обсуждений, побольше дела, Всё это затруднение уже надоело мне. Время не лаять, время кусать/

Получив в руки кейс с новеньким, американским саксофоном, Мэл только кивает головой. Смотрит сначала на инструмент, а потом поднимает глаза к Брусницыну. — Мне от тебя ничего не нужно, Фрэд. — Я знаю. Но обратно не принимаю. Пусть хоть это… будет у тебя от меня. Пусть в памяти останется хоть что-то хорошее. Фрэд смотрит в глаза Мэлу. Взгляд голубых глаз Брусницына тепл, на губах лёгкая улыбка раскаяния. Мэлс же выражает абсолютно противоположное. Взгляд холодный, а уголки тонких губ даже не дернулись в подобие улыбки. — Спасибо, — Фрэд никогда не слышал, чтобы благодарность произносили таким холодным тоном, — а теперь уходи. Федор не дёргается с места, не разрывает зрительный контакт. Вот-вот, ну пожалуйста, пусть оттает. — Уходи за дверь, Фрэд! — кричит Мэл. Брусницын дергается назад. В последний раз смотрит в любимые небесно-голубые глаза. Он слушается. Не стал больше задерживаться, и пытать разговорами. Вышел за старую дверь, напоследок громко захлопнув её, чтобы точно закрылась; замок то ведь старый.

Мы разругались, Влюбленных спор, В письме я извинился, Пришло назад оно. Теперь я сам его доставлю И лично ей вручу И если вновь вернется Тогда уж я пойму.