Потерянные горные лорды / Peak Lords gone missing

Ад, много лет назад: Власть идет рука об руку с безупречностью. Безупречный имидж, безупречная репутация, безупречная внешность, безупречные манеры — все это ушло после его смерти. В аду не существует такого понятия, как достоинство. Не то чтобы его легко было сохранить в мире живых. Не то чтобы Шэнь Цзю боролся за свою честь в аду. Нет, он был чудовищем и мерзавцем. Он ничем не похож на того Сяо Цзю, которого видел в нем Юэ Цинъюань. Этот идиот. Ад тоже был полон тупоголовых придурков. Самый тупой из них — Шан Цанхуа. Единственный человек, который обращался к нему «шисюн». Всегда. Без исключений. Шэнь Цзю из кожи вон лез, чтобы разъярить местных демонов. Боль, причиняемая ему все усиливающимися пытками, позволяла ненадолго забыть об агонии его прошлой жизни. Но вот это вежливое обращение возвращало его к реальности. Шэнь-шисюн. Образ Цанцюн проступал, звеня в каждом звуке этого слова. И вместе с ним приходили воспоминания о Юэ Цинъюане. Дурень умер ни за что. Имел хотя бы приличие оставить хоть часть своей души неповрежденной для загробной жизни. Юэ Цинъюань давно оставил его. Он пал — и Цанцюн пал вместе с ним. Дурень! Если ты праведный заклинатель, так борись за то, что этого достойно! За свою дурацкую школу! А не за мерзавца. У ада было одно преимущество перед миром живых. Здесь невозможно было притворяться, что ты — кто-то больший, нежели мразь. Шэнь Цзю научился ценить эту жестокую честность. Ад позволял грешникам забыть о своей человечности. Некоторые из них даже забыли собственные имена. Шэнь Цзю был бы счастлив оказаться на их месте. Проклятое имя, которое ему дали, не принесло ему ничего, кроме боли. Если бы только Шан Цинхуа прекратил называть его Шэнь-шисюн при каждой чертовой встрече. Но просить его перестать было бы проявлением слабости, поэтому Шэнь Цзю хранил молчание. Шан Цинхуа был ещё тупее, чем Юэ Цинъюань. Шэнь Цзю находился в аду, где каждый его грех был объявлен, мертвец, не оставивший после себя никакого достойного наследия, как полагалось горному лорду вершины Цинцзин. В аду они были равны. Оба грешники, оба обречены на вечные муки здесь. Качество жизни Шан Цинхуа больше не зависело от настроения Шэнь Цзю, как это было заведено, когда они были живы. Больше не было причин для соблюдения хороших манер, тем не менее каждый раз Шан Цинхуа добавлял к имени Шэня уважительное «шисюн». Тем самым признавая утраченный авторитет Шэнь Цзю, как если бы ничего не изменилось? Шан Цинхуа что, совсем ослеп? Он давно потерял все. Между тем пытки ничего не оставили от когда-то-зеленой-потом-побуревшей-от-крови одежды. Ничего. Ни единой ниточки. Шэнь Цзю сидел в котле, пряча свою наготу от других. Он потерял свою силу, свой идеальный имидж. Так почему он все еще цепляется за чувство собственного достоинства, которого у него никогда и не было? — Шэнь-шисюн! Ну вот, опять… — Ты выглядишь так, словно тебе некомфортно, — сказал Шан Цинхуа. Этот идиот не испытывал ни малейшего затруднения, повсюду расхаживая голым. Крыса избавилась от своей человечности, если она у нее вообще когда-либо имелась. Шэнь Цзю промолчал. Он предпочел бы умереть десять тысяч раз от рук Ло Бинхэ, нежели открыто признаться в своей слабости. И когда уже он прекратит притворяться, что он не злодей? Осталась ли в нем хоть частичка, не запятнанная пороком и кровью? Чем же он отличался от тех безумных грешников, которые давно забыли свои имена и бегали голышом? — Ты не покидал свой котел в последние дни, шисюн. А с какой стати?! Он Меч Сюя, а не какое-то там животное, позабывшее о базовых нормах приличия! Оставить котел означало показать те части своего тела, которых Цю Цзяньло касался слишком много раз, чтобы Шэнь Цзю мог об этом позабыть. Шан Цинхуа нырнул с головой в кипящую воду. Когда он вынырнул обратно, в его руке было зажато тряпье голубого и серого цветов. Остатки униформы вершины Аньдин? — Оказывается, еще не все превратилось в рагу! Тебе повезло, шисюн, — Шан Цинхуа рассмеялся. Взять предложенное тряпье означало выйти на новый уровень глупости, пересечь черту, которую Шэнь Цзю никогда не собирался переступать. Ведь тем самым он признает, что лучше окружающих его грешников, что он все еще достаточно туп, чтобы бороться за силу и безопасность, которую та дает. Что он все еще человек. Все еще Шэнь Цинцю. Все еще шисюн. Все еще верит, что утраченное достоинство можно вернуть. Все еще надеется. Шэнь Цзю собирался сказать «нет». Однако его рука взяла предложенное тряпье и прижала к груди. Глупец Шэнь Цзю, которому никогда не хватало мозгов, чтобы сдаться, даже когда игра уже была проиграна. Шан Цинхуа на это только захихикал. Если бы только Шэнь Цзю Цинцю имел при себе один из своих вееров, он прибил бы крысу за этот смех… Одежды были порванные и старые, вонючие и испачканные чернилами на рукавах. Чернила… Те самые, которыми пользовался Шэнь Цинцю, чтобы писать отчеты для Юэ Цинъюаня. Простые воспоминания о повседневных обязанностях на Цинцзин почему-то больно ужалили его. Тряпки пахли безопасностью. Разве был в этом смысл? Шэнь Цинцю цеплялся за это странное ощущение больше, чем за собственную гордость. Он перестал насмехаться над демонами, потому что боялся, что так эти тряпки могут быстро порваться. В выцветших голубых цветах Аньдин Шэнь Цинцю выглядел не так, как пристало Мечу Сюя. Даже нищий с улицы имел более презентабельный вид. Но это тряпье прикрывало его наготу и дало ему возможность хоть ненадолго сохранить то, что еще осталось от его пристойности и гордости. Запах чернил всколыхнул воспоминания о том, кем Шэнь Цинцю был при жизни. Наряду с уважительным обращением, которое Шан Цинхуа продолжал использовать в его адрес. У крысы не было разумных оснований верить, что Шэнь Цинцю остался хотя бы немного похож на человека, не говоря уже о том, чтобы относиться к нему, как к человеку. Зачем он продолжал это делать? Осталось ли что-нибудь в Шэнь Цинцю, за что его можно было уважать? Нет. Просто Шан Цинхуа был дураком, каким он был всегда. Таким же, каким был Ци-гэ.