Лебединая верность

*** Все начиналось в тот день, далекие девять лет назад, когда их впервые свела Судьба у старой ивы в Пусане, — в родном городе Чимина. Им было всего-ничего, одному семнадцать, второму девятнадцать, и Юнги в тот день приехал в город к родным его отца, без желания, совершенно неохотно, но даже не подозревая, что его там ждет. В тот день Чимин сидел под ивой, читая старую книжонку, вытащенную из домашней библиотеки, оставленной бабушкой, когда его нить на мизинце озарилась ярко алым светом, и почти силой утягивала его за собой, желая встречи с тем концом. Юнги в тот день гулял по утесу, сбежавший от назойливых родственников и искренне завидующий безмятежности моря перед ним. Морской бриз разрезал мысли, отгоняя их прочь под крики шумных чаек и заставляющий одернуть себя от созидания мира в душе лишь одним — огоньком на собственном мизинце. Честно? Юнги еще никогда не был так взволнован и никогда не бежал так быстро, да и парень прямо ему в руки, чертыхнувшись с деревянной лестницы, никогда не падал, но тот день был создан для открытий и делил все их существо, разделяя жизнь на «до» и «после», сливая две души во дну. С того дня прошло девять лет, вот правда с тех пор не многое изменилось: у Юнги наконец-то нормальный цвет волос, а не ядерный взрыв цвета; Чимин наконец-то бросил работу, которая ему досаждала, как и университет, в который его своевременно отправили родители, и устроился воспитателем в детском саду, а на их руках обручальные кольца вот уже как последние пять лет. Как и сейчас, Юнги уже сидит на сумке с вещами в коридоре, с улыбкой ожидая любимого, как и в первые их годы совместной жизни, и все же не выдерживая и неспешно идя в спальню. — Минни, — ласково начинает он, — Ты долго, котенок? — Юнги-я, какие сережки лучше? — с детским лицом поворачивается к нему лицом Чимин, хлопая глазками и держа у ушек разные серьги. — Возьми обе пары, а сейчас надень кольца или гвоздики, — улыбается Юнги, подходя ближе и обнимая Чимина, — Мы все равно сегодня весь день будем в машине ехать, это все ни к чему, тебе будет неудобно спать если наденешь что-то из этого. — М… Да, думаю ты прав, — кивает Чимин, обнимая в ответ и целуя в губы, — Тогда я готов, и можно ехать к моим! — Ну наконец-то. Юнги улыбается, смотря на чудо перед собой. Чимину сейчас двадцать семь, а перед зеркалом паясничает прямо как его подопечные в детском саду, которых он очень любит. Улыбаясь и не отпуская рук друг друга, они выходят во двор их небольшого, но очень уютного дома, сразу закидывая сумку на пассажирское сиденье, а сами падают на передние места, почти сразу отъезжая, и вскоре машина плавно начинает скользить по асфальту сеульских дорог частного сектора. Сеул остается позади очень скоро, смотрясь мрачным пятном на фоне и так не самого солнечного дня. Весь день была непогода, небо хмурилось и наравило обрушить на мир свое горе, но все не решалось, да и дороги были сухими. Все было стихшим, машин почти не было, в салоне играла тихая песня, аккомпанементируя собой болтовню Чимина, что щебетал обо всем, что происходит в саду или о собачонке, которую завели его родители. Юнги безумно любил это, и сколько бы лет ни прошло, он будет любить своего супруга всегда ровно так же, как и в тот день, когда тот свалился ему в руки. Они ехали от силы пару часов, когда все же полил ливень. Дорогу почти не было видно, дождь шел стеной, и Чимин даже притих на какое-то время, чтобы не мешать супругу выезжать на поворотах на трассе. Через какое-то время они все же опять начали разговоры, о посредственном, слушая как по окнам неспешно стучит дождь, каплями скатываясь по стеклу. Дворники ходили как стрелочки метронома в разные стороны, разгоняя струйки дождевой воды, а фары прорезали осевший туман, отражая в себе сияние капель, которые отбивались от асфальта. Все вокруг замерло, казалось, что момент под дождем плывет нескоротечно, совершенно плавно. Время сделало услугу, останавливая свой ход, и внутри вдруг стало непереносимо спокойно, близился поворот, и когда Юнги начал осторожно заводить руль в сторону, он увидел яркий всплеск света. Все звуки в миг стали не то громче, не то пропали вовсе. Казалось, что в ушах остался звоном лишь вскрик Чимина, и шлейф скрежета покрышек о землю. Встречная полоса замялась вместе и с той, на которой ехала их машина, а рука, уже та привычно и рефлекторно нашла маленькую ладошку Чимина, после чего Юнги накрыла невыносимая волна боли. — Чимин! Единственное, что он смог выкрикнуть, когда его будто прижало, а родные, вечно теплые ручки, будто начали таять на глазах. В глазах все начало темнеть, а в ушах пронесся шорох крыльев, лишь показывая белые перья перед закрытыми глазами, когда все звуки стихли, оставляя треск, льющий с неба дождь, оплакивающий погибели, и чьи-то далекие голоса. Все заволок свет, непроходимый и полностью ослепил его, сразу же после того, как образ перьев рассыпался. Юнги стоял посреди света, окутывающего его с обеих сторон, и едва глаза привыкли, он смог разглядеть стоящую перед ним фигуру: это стоял Чимин. Облаченный в белое, совершенно такой же, как и буквально пару минут назад, сидел перед ним, — уложенные непонятно для кого волосы, аккуратный макияж, мягкая и такая любящая улыбка, и теплые, налитые нежностью глаза. Вот только его одежда. Он был весь в белом, свободная рубашка в кружевах лоснилась по телу, как и свободные брюки, он посмотрел с нежностью на Юнги, и начал идти на встречу. Отголоски шагов расходились по пространству, отдаваясь звонко от босых стоп. Его окружала их нить, которая ярким огоньком освещала его губы и отражалась в глазах. — Чимин? Минни, что происходит? — не понимая протараторил Юнги, оглядываясь по сторонам. Он не чувствовал сейчас физической боли, но от чего-то слезы потекли по щекам, и все внутри сжалось, оставляя от былого сердца лишь прах. — Чимин… Его теплая улыбка никуда не пропала, даже когда Юнги зажмурился, и лишь потом, когда теплая ладонь прошлась по его холодным щекам, он открыл глаза. Чимин стоял перед ним, он улыбался, и нежно смотрел на него, но в глазах плескалась тоска, которую Юнги всегда замечал, что бы ни случилось. Вторая рука младшего аккуратно спустилась с минова плеча к руке, переплетая их пальцы, а крупная ладонь Мина тут же упала поверх чиминовой. — Минни, прошу, скажи что-нибудь, — на вздохе сказал Юнги, и Чимин улыбнулся. — Прошу, будь счастлив, и живи дальше, — сказал едва слышно младший, поднимаясь на носочки и оставляя поцелуй на лбу Юнги, приподнимая пряди мягких волос. — Что это значит, Чимин?! — выкрикнул Мин, когда чужие руки начал покидать его, будто растворяясь. — Тебе пора, милый, — едва шумно сказал Чимин, и по его щекам тоже начали стекать дорожки слез, — Я всегда буду рядом, береги себя и живи дальше. — Чимин! И образ рассыпался в прах. Юнги открыл глаза лишь мельком, кое-как. Вокруг была свора людей, все что-то кричали, перед его глазами все было расплывчато и невнятно. Он видел две машины, которые были полностью разбиты, чувствовал под спиной носилки, и чувствовал, как на его кожу льет дождь, смешивая на его лице соленные слезы с собой. Отведя чуть дальше взгляд, он увидел пару черных мешков, и опять толпы людских ног, которые носились в разные стороны, откуда-то слышался плач и бесконечный шум, все, что Юнги услышал последним, было лишь: — Чего стоите?! Его срочно нужно в больницу! А дальше лишь тьма. … Время идет медленно, тянется как смола вниз по кроне материнского древа, и Юнги себя чувствовал также. Все вокруг было окутано тьмой, он будто находился в абстракции и был не в силах ее покинуть. Он не чувствовал тела, лишь голоса в голове, что эхом говорили с ним, он слышал голоса друзей, его родных, он слышал и свой голос, вот правда все они смешивались в один сплошной гул, из которого он не мог выбраться. Юнги честно не знает, сколько прошло часов, может и дней, месяцев, лет, но он чувствует, будто пронеслась вечность, прежде, чем он наконец-то смог открыть глаза. В отличности от мира в его голове, все вокруг было белым и залито приглушенным светом. Из звуков, окружающих его, был лишь противный писк каких-то аппаратов, но и он казался усладой для ушей после стольких часов проведения в полной анархии с самим собой, когда все, что когда-либо было в его голове смешалось в одну большую кучу. Кости не слушались, и казалось, что все мышцы — тоже. Он попытался встать, но ничего не вышло, и единственное, что у него получилось сделать с собственным обессилившим телом — повернуть голову. Когда он повернул голову, то увидел Сокджина, который спал, укутанный в три погибели на стуле, и поджавший к себе руки. Юнги смотрел на него очень долго, пока голова не слушалась его. За это время, он успел оглядеться, понять, что он находится в палате, на его руках куча проводков-капельниц, а в носу, плюсом к прочему, еще и трубка. Он выдохнул, набираясь сил для того, чтобы сказать, и лишь потом выдавил из себя, совершенно хриплое, едва слышное: — Сокджин. Получилось паршиво, как и следующие раз десять, вот правда с каждым разом, хоть и было больнее произносить имя лучшего друга, но это было звонче. И вот так, после раза пятнадцатого, Сокджин наконец-то открыл глаза. — Джин, мать твою! Каждая эмоция, что появлялась на лице старшего не задерживалась на нем более, чем на пару мгновений, а кожа в миг побелела и стала холодной. — Эй, Джин, какого хрена? — хрипит Юнги, еле находя в себе силы. — О боже. Единственное, что выдыхается из его уст, когда он подскакивает и дергаясь в разные стороны, еле как соображает, что стоило бы нажать на кнопку вызова персонала. Он нажимает ее и несется к выходу, где на тумбе лежит его рюкзак. — Чонгук! Он очнулся! Боги, прошу, скажи нашим! Из его глаз потекли слезы, и он тут же упал обратно на стул у постели Юнги, сжимая его бледную руку. — Ты не представляешь, как мы все перепугались Юнги, — еле выдыхает он, — Ты месяц валялся не подавая ни единого признака жизни. — Ч-что? — Юнги еле выдохнул это, чувствуя, как нить на пальце старшего едва обжигает его ладонь, будучи спутанной в их пальцах и понимает, что что-то не так. — Погоди. Он говорит это сжато, и в эту минуту все внутри сжимается в тугой узел, когда он с трудом около себя поднимает навису свою левую руку, и замирает: Нить. Его нить. Она… Белая. Все внутри в миг застыло, как и кровь в жилах, которая в мир перестала двигаться по кругам кровообращения, оставаясь на месте льдом. Все слова и восприятия чувств отошли на второй план, уже не слышался гомон вошедших людей, которые суетились вокруг него, о чем-то спрашивали, что-то делали, все было пустым, ничего не могла вырвать его из мыслей и сокрушающей тишины. В миг вокруг него вновь пронеслась пелена из белых крыльев, вновь перед глазами летели лебеди, как знак чистой любви. Он поднял полный черноты взгляд на стоящего за спиной врача, который пытался о чем-то говорить с ним, Сокджина, и едва смог выдавить это из себя, до последнего не веря. — Джин, — серьезно начал он, и старший сглотнул. — Юнги, господин Чон говорит с тобой, прошу, послушай, это важно, — отгоняя все, проговаривает Джин, но Юнги через себя поднимает руку. — Это ты послушай, — хрипит он, привставая на постели и чувствуя боль во всем теле, — Где Чимин? — Юнги… Думаю, тебе стоит побеспокоиться сейчас не об этом, — с дрожащим голосом проговаривает Ким, — у тебя черепно-мозговая, ты провалялся в коме, да и… — Без «и»! Что с Чимином! — рявкнул Юнги, кажется из всех своих сил, что в нем оставались. Сокджин отвел взгляд, а доктор, до этого сидящий у его постели, отошел в сторону. Старший помялся, подходя чуть ближе, он обнял себя руками, и Юнги увидел, как его глаза заблестели, становясь стеклянными. Все смешалось в одно, и в голове был шторм, который не предвещал ничего хорошего, что-то внутри рухнуло еще тогда, когда он видел Чимина в последний раз. В последний. «Не может быть…» — прошлось в пустой голове, и все тело Юнги начало трясти. Белая нить на пальце стала гореть холодным огнем, обжигая кожу и не давая парню вдохнуть. Медсестры подорвались к нему, но Юнги лишь через остаток сил, вытянул руку и запрещающем жесте, и перевел взгляд на Сокджина, в глазах которого уже пеленой стояли слезы. — Юнги… — на выдохе начал Ким, — Прошу, успокойся, и, пожалуйста, побереги себя, уверен, он бы хотел этого… — О ч-чем ты? — голос едва был звучным и совершенно хриплым. — Чимин… Минни умер… С шорохом перьев, улетевшего в миг прошлого, настоящего и будущего, Юнги как на яву видел и слышал, как его сердце разбивается в осколки стекла. *** Август накрывал своими крыльями мир, забирая в свои объятья все остатки тепла. Вновь на мир упали дожди, в преддверии осени, и все вокруг окрасилось в пресловуто серый, забирая все яркие оттенки. Черные волосы развивал соленый ветер с моря, когда Юнги который раз за этот месяц опять стоял перед старой ивой, возле которой уже ровно десять лет назад он встретил того, кого до сих пор любит всей своей душой. Прошло два месяца с тех пор, один из которых полностью ушел на реабилитацию его тела, которое совсем размякло от отсутствия хоть какой-то динамики, а второй на восстановление его внутреннего баланса… И если честно, Юнги вообще не понимает, зачем был потрачен этот месяц. Никаких сдвигов, ничего, он все еще почти не разговаривает с друзьями, не вышел на работу, все еще продолжая прятаться у себя дома, где абсолютно все напоминает о Чимине, и, закрыв глаза, иногда кажется, что его супруг рядом, все также готовит кофе на кухне, тихо напевая песни, все также укутывается в одеяло коконом, грея свои холодные ножки о юнгеевы, и все также рядом. Юнги чувствует его запах, именно тот, каким пах только Чимин. Он все еще слышит запах его шампуня на подушке, которая одиноко валяется на просторной кровати. В в воспоминаниях витали моменты, вель в свое время она казалась невозможно маленькой для двоих, поэтому Чимин почти всегда забирался спать на Юнги, обнимая того со всех сторон. Юнги все так же кажется, что Минни вот-вот придет с детского сада, рассказывая о том, какая малышка Тэянг энергичная, и как сильно она докучает Джинхо, который никак не может он нее спрятаться. Но нет, часы тикают все дальше и дальше, а на телефон лишь приходят новое уведомления о соболезновании от очередного родителя, с которыми Чимин был безумно близок. Он стал частым гостем в Пусане, приезжая сюда почти каждый день, как удавалось вырваться, потому что тут то, ради чего он продолжал жить до сего момента. Он вспоминает, как Намджун рассказывал ему о могиле Чимина, и именно он помог ему вырваться из больницы под его ответственность, буквально через пару дней после пробуждения Юнги, просто ради того, чтобы он смог увидеть место, где покоиться его первая любовь, его единственный спутник жизни и его душа. В тот день Юнги проплакал, буквально лежа на могиле супруга и говоря все то, что так и не успел сказать, вспоминая все его последние слова, вроде такие будничные, а такие значимые сейчас: — Юнги-я, переключи! Знаешь же, что мне не нравится эта группа! — Как думаешь, мама обрадуется нашему подарочку?.. И как там Холли? — Как приедем, надо обязательно сходить к нашей иве! — А я люблю тебя, знаешь? Все это сейчас было лишь воспоминаниями, которые выбивали из легких последний воздух, потому что Чимина было не вернуть. Все начиналось в тот день, далекие десять лет назад, когда у этой самой ивы, когда Чимин пушистым юнцом свалился на руки Юнги, изменяя его жизнь, и сейчас, спустя долгие десять лет, последние пять из которых они прожили в браке, все и закончиться. Юнги делает глубокий вдох, смотря на надгробную плиту и на камень, на котором счастливое чиминово лицо, и красивый стих, который когда-то ему же и посвятил Юнги. Он внимательно смотрит на цветы у могилы, и на бумажное письмо, которое положил уже он сам. — Ждешь ли ты меня? — выдыхает он, будто чувствуя чужую руку на своем плече и касание теплых губ к щекам. Он прислоняется губами к надгробию, целуя старое фото, что сделал когда-то Тэхен, и выходит к обрыву. Море сегодня волнуется от еще кое-как теплого ветра, и его потоки оглаживают бледную кожу Мина, лаская ее остатками тепла. Шум бриза, волны бьются о камни внизу, там, где пляжа уже нет, над морем низко летают чайки, выкрикивая что-то морю и разговаривая с низко идущими облаками. Юнги стоит в своем светлом пальто, под которым лишь тонкий свитер, погодка действительно не удалась для конца лета, была более холодной, но от этого на лице Юнги впервые за последние месяцы появилась улыбка, которая озарила его лицо. Воздух казался до одури приятным, и, казалось, что все в миг отступило, прощаясь с ним. Его нить, навечно белая, кружила где-то там над морем, возвращаясь другим концом к могиле, и безмятежие накрыло его с головой, когда он сделал глубокий вдох. Соленый воздух приятно прошелся по легким, когда он закрыл глаза, зная, что более никогда их впредь не откроет, и после этого ноги потеряли опору, когда ветер с силой начал ударять о лицо и трепать черные пряди. И когда новая, вечная, тишина накрывает его с головой, он вновь слышит взмахи крыльев, видя их перед глазами, такие белые, и красивые, что хотелось видеть их чаще. Все становиться опять светлым, и когда он открывает глаза, в окутывающем свете он смотрит на свои бледные руки, на которых видит манжеты белой рубахи, и улыбается, не зная чему. — Я и в правду ждал, — слышится со спины нежный и такой родной голос, — Но мог бы подождать и еще, глупый. Юнги оборачивается, видя фигурку Чимина, который ничуть не изменился в лице, что смотрело на него с нежной улыбкой. Ноги срываются с места, когда он видит, как его нить вновь становиться красной, когда он чувствует прикосновение родных теплых рук вокруг его шеи, и нежные объятья, которые не сравнятся не с чьими больше. — Я так скучал Минни! — сквозь слезы говорит Юнги, зарываясь в изгиб шеи, — знал бы ты… — Я знаю, Юнги-я, — кивает Чимин, и его голос надрывается, — знаю… Но теперь мы вместе. — Навечно вместе, — поправляет его Мин, крепче обнимая то, что так любит, и ради чего отдал жизнь, потому что, фактически, она оставила его еще в тот день, когда его пара сделала последний свой вдох. *** Сколько же лет прошло с той встречи? Много или же мало.? А важно ли это? Это было давно, у старой ивы, под кроной которой сейчас стоит широкое надгробье с высеченными там двумя именами, и одной парной фотографией. Большая надгробная плита, на которой выбито стихотворение, и рядом витают красные нити. Она укутана бризом моря, которое когда-то увидело объединение двух потерянных юных душ, и короткое увидела их прозаичный конец.

«*» Под тихий бриз тихо спи, И не бойся ночи, ведь я рядом с тобой И никто бишь иной не потревожит твой сон первозданный, Когда ветви ивы укутает нас, и звезд нежный вальс. Мы останемся рядом, подобно лебедям, Что хранят верность, клятву давая сердцами. «*»