Грязь

«В конце концов, так было задумано с самого начала. Они все здесь — звери»

      У Измайлова крыша едет подозрительно быстро, хреначит безтормозным локомотивом в пропасть с седьмого сентября уже-и-не-вспомнить-какого-года. Его настоящая бесовская сущность толкается чёрными всплесками сквозь сжатые клыки, противно хлюпает в горле и бурлит-бурлит-бурлит нефтяными пузырями на изнанке век. Он прячет звериную тоску и забитость между пальцами, пока раз за разом дёргает курок, разряжая обойму. Склеры заполняются сажей, сигаретным дымом и глупой надеждой на спасение собственной жизни.       Гриша во все тяжкие бросается с разбегу и почти без сожаления. Остановить бы себя ради сестры, да ведь только она разрушается и разрушает в разы сильнее, чем он — такую уже не спасти. Он лишь следит, чтобы она раньше времени не перегорела, а сам сжигается фитилём, парадоксально утопая в алкоголе и изломанных объятиях девушек-цифр в списке «важно количество, а не качество».       Демон окружающих его людей изводит мастерски и нечеловечески жестоко. Скрывает свои выходки за маской веселья и шуток, а на деле ведь — ему просто нужна свежая кровь. Чужая, металлически-кислая, слабая и безвольная. Он упиваться готов оголёнными нервами другого человека, захлёбываться в ненависти и беспределе здравого смысла. Его территория, всё это — его территория.       И чёрта с два он её кому-нибудь уступит.       Измайлов не один год убеждает в этом себя и других. Скалится на трусливое подчинение и безоговорочное доверие со стороны, прохаживается хозяином и кипит тьмой, будто разворошённый вулкан пчелиного улья. Его территория.       Демон на внутреннюю ярость исходится, когда в камуфляжных пятнах чужой куртки видит угрозу, желание соперничать и захватывать. Девчонка с рокочущей на первом слоге абсурдной фамилией сносит привычный уклад хаоса в его жизни десятком колючих фраз и одним поцелуем. У Гриши все ориентиры в труху перемалываются вместе с сомнительными идеалами и представлениями об отношениях «Больших и Светлых». Он признаваться себе не хочет в этом категорически, но объявившаяся Ведьма для него — либо соперник, либо союзник.       Он едва ли не имеет её на капоте машины, пока обмудок стонет и корчится на асфальте от боли в простреленных коленях. Алиса в улыбке трещит каждой костью, считывая все его мысли, и матерным возгласом бьёт наотмашь, одёргивая несуразно большую для её худого тела куртку.       Гриша ловит её в промежутках между рассветом и желанием свихнуться, вылететь в окно, разбиться о ровные скалы подъездных крыш от чёртового непонимания своей жизни в конкретный момент времени. Взрезается клеткой рёбер под колдовским взглядом, стучит кровавым комком нервов в глотке и, блять, волнуется. Он Рыбкину или не чувствует совсем, или наоборот — чувствует слишком хорошо.       Ему бы перестать поддаваться на провокации, извиваться ужом под её губами и принять тот факт, что с Алисой у него кровь одна на двоих. И дело даже не в родственной связи, от которой Ника бесится и на яд исходится белой пеной, нет, всё намного проще — одна кровь, одна боль, одна сущность. Один мрак от нижней челюсти и до солнечного сплетения в двух телах.       Измайлов волком воет на ощерившийся зверообразный лик луны, когда представляет вместо своей девочки-ангела грёбанную девочку-катастрофу, и сжимает себя внизу в бессилии и отсутствии терпения. В его снах-фантазиях Рыбкина скалится рядом с его горлом, зажимает клыками кадык и пускает кровь из яремной ямки, в неподдельном удовольствии облизывая губы. Он просыпается от собственного глухого стона, вскидывается на постели в паре часов до восхода солнца и находит ёбаный смысл приехать к ведьме в логово.       Гриша прав, боги, как же он чертовски прав — Алиса в постели ещё безумнее, чем за её пределами. Она царапает, кусает, скулит, оставляет засосы на нём так, будто право имеет, и хрипло смеётся в его приоткрытый на пике наслаждения рот. У неё взгляд жадный, голодный, вбивающий в остовы костей пульсирующее желание и красную одержимость.       Рыбкина хохочет раскатами, взрезает дрожью его позвоночник, обнажая горные хребты костей. Ладонями прослеживает чужие мышцы, сжимая и перекручивая, успокаивает огромное чёрнеющее море в гришиных лопатках и через поцелуй забирает раздолбанную ко всем херам независимость. Ведьма.       Они оба — звери, голодные до касаний, до родной крови, до одинаково разливающейся прыжками по сосудам тьмы. У них в жизнях — одна грязь, осыпающиеся галькой раскуроченные светлые надежды и уничтожительное желание очистить весь мир от чуть больших мудаков, чем они сами.       Измайлов срывается на Алёне почасово, будто по расписанию, по какому-то только ему ведомому графику, марает липкой кровавой водой её идеал мужчины и, подражая ведьме, хохотом отбивает глупые обвинения в собственной злобе. Как бы ни собиралась история, но Алёна ни за что не позволит трахать себя у стены, раздирая свою и чужую спину в мясо.       Алиса в Гришу проникает вирусом, хреновым гриппом, под кожей разливается, оплетает змеиными кольцами и располагается как у себя дома. Она в его клетках, бактериях, хромосомах.Тоннами жрёт нервы, забирает мысли, кошмары, крики и живёт-живёт-живёт внутри, взглядом чёрных склер выжигая грудную клетку со стороны лёгких. Шаги её и вдохи-выдохи в ушах бьют ударами гонга, а смех — мелодия бури — не умолкает.       Она упивается им, вгрызаясь в шею до лиловых пятен, набирается сил, поднимается, вырастает. Гриша подставляется охотно, в моменты критического слёта ума чувствуя себя поразительно живым и поразительно свободным. Их общую грязь он воспринимает за самое чистое и светлое, что только могло быть в его жизни. Рыбкина меньше чем за десять дней стала ему ближе всех и больше любого предмета важности в мире. Демон ошалело улыбается ей, не помещающейся со своей кипящей тьмой в его квартире, но так невообразимо нежно и ранимо теряющейся в складках его халата и футболок.       Алиса не плачет, не скандалит, ради него пытается разбираться в любимой футбольной команде, разумеется, не признаваясь в этом, и даже учится готовить не так ужасно и отвратно. Она не говорит о любви, предпочитая заботу выражать поступками, и Измайлова от этого ведёт просто нещадно: он ведь сам такой же, точь-в-точь такой же.       Ведьма жарким потоком течёт по его аорте и упаси её все святые черти когда-нибудь остановиться. Гриша не представляет себя без неё, не думает без неё, не живёт без неё. Он истошным воем заходится под её телом, бёдрами подаётся навстречу, до вздувшихся вен сжимает простыни и откидывает назад голову, открывая бешеные колебания сердца и солёную от пота кожу.       Алиса скользит на нём вверх-вниз по бесстыжей прямой, комкает светлые пряди на макушке и не целует — вылизывает, разливая в собственных зрачках бездну, жадную и истосковавшуюся. Притирается теснее, чтобы ещё ближе, чтобы без пространства между телами, чтобы кожа к коже и пульс к пульсу. Гриша дуреет.       Гриша рычит ей в глотку через разомкнутые губы въевшуюся в нутро фамилию, рокотом выбивает чужой стон, кусает в плечо, собирая языком крошечные капельки крови и сбивчивым шёпотом признаётся, что так охуенно ему ещё не было. Рыбкина мурлычет раззадоренной кошкой, ластится и податливо извивается под его прикосновениями, цокая, когда он пробегает пальцами по её рёбрам, пересчитывая кости.       Измайлов поддаётся ненормальному чувству присвоения и оставляет крошечную галактику засоса прямо под левой грудью. Не чувствуя протеста, продолжает следами губ выкладывать мозаику рисунка на чужом теле, языком прижимая вены и ловя грохочущий пульс. Кусает, сжимает, лижет, иногда целует — Алиса мечется под ним, скулит, матерится и выталкивает сквозь сжатые зубы какие-то грязные глупости. Её очередной бред оседает между ними шипящими звуками за секунду до того, как губы находят губы в зверином диком касании.       От кругового наебалова этого сучьего мира Грише хочется рвать и метать. Кто бы мог подумать, что из трёх с огромным таким хвостом миллиардов женщин на этой планете именно ведьма окажется связана с ним кровью во всех буквальных смыслах?!

«Её отец Рубцов. Тот самый, который стрелял в маму и папу!»

      Голос Ники с неизменной борзостью стучит в его висках, тая в себе свирепую угрозу. Задней мыслью Гриша понимает, что должен быть за неё, что сестра права во всех своих догадках и решениях и что Рыбкину ему нужно отпихнуть от себя до самого ебучего Мадагаскара. У девочки-катастрофы внутри раскурочено всё до такой степени, что обмену, возврату и починке не подлежит никак и совсем. Её нужно подальше от себя держать, вспомнить о совести, вспомнить о том, кто её отец и что он сделал.       Гриша не может.       Хочет сказать ей, Алисе, что они не могут, что им нельзя, что как же так, ну, не получится же! Измайлов бьётся головой и кулаками о стену, пытаясь поверить, что то, что между ними, совершенно точно не должно работать.       Не получается. Не верит.       Всё работает. Всё они могут.       Демон сестре своей предупреждение кидает, будто гранату: одно неверное движение — и рванёт. Громко так, вместе со столбом дыма выпуская в воздух все тёплые чувства и родственное «друг за друга». Без возражений отделяет её так и не ушедшую подростковую дурь от здравого смысла и выцарапывает, разливая в каждом слоге всю серьёзность и реальность своего отношения к этой ситуации: Рыбкину трогать нельзя.       И если кто-то рискнёт — ему не жить.       Ника не рискует.       Ника брата не понимает ни с начала, ни с конца, но выбор принимает, пусть скрипуче и неохотно. Видит, что Гриша счастлив в каком-то самом тёмном смысле этого слова, и отступает, покорно опуская плечи. К Алисе она относится с неприязнью, свирепым холодом, пропуская взгляд её колдовских глаз через своё высокомерие и сжатые кулаки. Вдыхает, выдыхает и идёт самым простым и проверенным путём — забивает болт. Её брат взрослый мальчик и сам разберётся, кого ему больше всего нравится трахать.       Измайлов гонит через весь город к знакомому логову, превращаясь в сгусток энергии на границе дорожной тьмы и света уличных фонарей, времени и реальности, прошлого и настоящего. Влетает трескучим ураганом, едва не снося дверь с петель. В свою ведьму смотрит нечитаемым взглядом, проглатывает все заготовленные ранее слова и просто тянет к ней, опешившей от такого бесовского поведения и уютно-домашней, руки.       Демон влажным поцелуем слизывает её извинения, когда правда вскрывается переполненным гнойником: хватает на последних мгновениях бледные запястья и одним признанием, словно вбитыми в крышку гроба ржавыми гвоздями, выжигает в ней самое важное и самое нужное. Клеймит, пристёгивает, связывает — прочно и вечно.       Рыбкина тянется к нему, льнёт послушной мягкостью и беззащитной нежностью, жмётся виском к горлу, целуя ключицы. Гриша грубее, чем нужно для этого момента, кусает её за ухо, шало улыбаясь на приглушённый смешок. Заваливается на скрипучий диван, удобнее устраивая на себе ведьму. Тискается с ней, позволяя им в этот момент слабости всё и даже больше. Подушечкой пальца обводит так и не прошедший засос под линией челюсти и чуть левее оставляет новый.       Алиса Рыбкина — его территория. Вся она — его территория.       И чёрта с два он её кому-нибудь уступит.