Вечерняя звезда

Сэюн вертится перед зеркалом, откидывает одну рубашку за другой, и скоро на диване скапливается целая гора одежды — ничто не подходит. — Чёрт, мы просто попьём кофе со старым другом, с которым давно не виделись! — в сердцах восклицает Сэюн, спихивая всю груду вещей на пол. — Я же не спать с ним собираюсь, в самом деле! «Ты врушка, ты такая врушка», — поёт ехидно подсознание, но прогоняется прочь, как пыль специальным ёршиком. Только вот под пылью — кладезь воспоминаний, от которых Сэюну никуда не деться. Только и остаётся покусывать костяшки и примерять один образ за другим, хотя шмотки — явно последнее, что будет важно. После выпуска из университета Сэюн мало с кем из одногруппников общается. Скорее даже так: не общается практически ни с кем; особо нет нужды, да и он вместо актёрства выбрал подготовку сценариев. Когда дорога случайно пересекается с путём кого-то из прежних знакомых, они все как один изумляются, как уж тут не привыкнуть; Сэюн сам бы удивился, пару лет назад увидев своё будущее — не ожидал, что окажется сценаристом-постановщиком, а не звездой сцены. Это решилось само по себе и то случайно, из-за одной всего пробы. До этого он, как и окружающие, прочили иную судьбу. Хотя остальные особо не изумлялись по причине их отсутствия. С одногруппниками Сэюн не был так близок, чтобы посвящать в свои мечты и планы, да и к себе особо не подпускал. Может, и хотел бы, но как-то не получалось. У Сэюна, такого оглушительного и пылающего в самых сложных постановках, на деле контактировать с людьми выходило плохо — вечно что-то мешало. Барьеры, преграды, застенчивость. Правда, друзья тоже были. «Неразлучная пятёрка», как с тёплыми смешками отзывались посторонние; их компания любителей приключений, вечно влипающая то туда, то сюда. Шоу, проекты, случайные сценки. Даже какая-то аудитория в соцсетях. С этими людьми даже неловкие социальные навыки Сэюна не были преградой — ребята просто принимали его таким, каким он был, не требуя невозможного. Джунхи, Ючан, Донхун. И, конечно, Бёнкван. Или как было принято в их тесном дружном кругу, Джун, Чан, Хун и Джейсон. Какие-то случайные прозвища ради прозвищ, но такими Сэюн их и запомнил: сплочёнными, различающимися кардинально во всём, но отчего-то тянувшихся друг к другу вопреки несхожести. Почему они перестали общаться? Они ведь до самого выпуска не расставались. В последний вечер бродили вдоль ночного океана, играясь с шумливой гладью черноты, и Чан плескал в них ледяной водой, а Сэюн, кажется, повалил его в воду. Джун ругался, кутал в одолженные у прибрежного кафе пледы. Одолженные под залог часов Хуна. Участвовали в сумасбродстве все, но лучше прочих почему-то Сэюн запомнил тогда Бёнквана. Его смеющиеся глаза с кошачьим разрезом, манящий притворной покорностью взгляд и чуть смятый воротник праздничной рубашки. Вечер был замечательный. Небо красилось темнотой, ветер доносил запах соли, оставляя на приоткрытых губах, и силуэты пятерых парней-выпускников сосредотачивали свет, щедро на всех его деля, как тысячелетние звёзды, друг друга знающие по каждому лучику. И Сэюн рад был бы смотреть на них всех, всем им улыбаться, но его проклятие вновь поворачивалось против него — и глаза искали лишь один силуэт, вычленяя из общего плетения. Там, где были ещё четверо, Сэюн видел только одного. От первой встречи в начале учёбы до последних совместных посиделок Сэюн среди всех видел лишь Бёнквана. «Соберись!» — приказывает он себе. Ещё раз смотрит в зеркало, одёргивает свободный галстук, накинутый красоты ради, ещё раз поправляет складки рубашки и поворачивается за телефоном. Это всего лишь встреча старых друзей, чего ему нервничать? Даже если Бёнкван сразу после выпускного исчез в неизвестном направлении и впредь присылал лишь фотографии из невнятных локаций. Даже если их компания распалась тихо, без лишнего гомона, без спор и конфликтов, но просто перестала существовать. Из них всех Сэюн сейчас общается лишь с Джуном. Может, единственная связь, сохранившаяся спустя годы. Так-то Сэюн, проходя жизненный этап, теряет всё, что тот содержал. Родителей, друзей. Только Джун остался. А теперь ещё Бёнкван объявился. Почему? Как? «Удачи на свидании!» — приходит сообщение. «Пак Джунхи...» «Да шучу я, угомонись, ха-ха». «Это ты ему мой номер дал?» Молчание пятиминутное. Сэюн успевает завязать ботинки и ещё раз оглянуться на зеркало. «Он очень просил. Сказал, что ты не оставил никаких контактов и не мог тебя найти. А в соцсетях у тебя только рабочие контакты, ему не отвечали». Потому что Сэюн не фанат случайной болтовни с кем-то, кто всё равно не станет для него важным и единственным, вроде бы понятно. Однако сам факт, что Бёнкван просил... Просящий Бёнкван? Серьёзно? Какой-то из разделов фантастики. Он никогда ничего не требовал. Бывало, накатывало настроение побыть мягкой кошечкой, и Бёнкван мог запросто развалиться на чьих-то коленях, свернуться вокруг Сэюна и, потираясь щекой, требовать внимания. Или воровать картошку фри из его упаковки, или закрыть собой экран телевизора и вывести на разговор. Но чтобы «очень просил» — едва ли такое вспомниться. С выпуска из университета прошло уже два года. Разве за такой срок может человек сильно измениться? В Сеуле легко можно заплутать, но свой район Сэюн изучил досконально. Он даже знает, сколько времени займёт дорога; успевает ещё раз, свежим взглядом, просмотреть вчерашний диалог с внезапно объявившимся Бёнкваном. «Привет. Прости, что так долго не писал. Давай встретимся? Есть одно хорошее кафе на углу, когда тебе удобно?» Повезло, что у Сэюна график свободный, да и новый проект пока не начался. Хотя, наверно, даже будь он дико занят, всё равно бы пришёл. Потому что Бёнкван позвал. Как глупая собачка, прибегающая на родной голос, Сэюн покачивается в общественном транспорте и боится, что всё это окажется сном; одёргивает брюки, то и дело теребит рукава рубашки, а тёмный экран мобильного отражает насупленные брови и смятение в зрачках. Почему-то все всегда думали, что Сэюн мрачный и агрессивный, не представляя, что на деле он попросту слишком замкнутый. — Есть те, кто открыто себя ненавидят, — говорил Бёнкван, облокотившись плечом на плечо, едва ли не целиком закинувшись на друга. — Например, я. — Ты? — Сэюн бросил взгляд вбок; пришлось сильно глаза скосить, но если бы повернул голову — уткнулся бы носом в взъерошенную светлую макушку, а к такому он морально не готов. Да и физически. На Бёнквана любая реакция была неадекватная, и это вещь, с которой Сэюн ничего поделать не мог. — Значит, не настолько открыто! — друг то ли шутил, то ли нет, и повернуться таки пришлось. Бёнкван то ли улыбался, то ли оставался равнодушен, и в его статично красивом, как на манекене креативного создателя, лице не прочитать было ни эмоции. Ни тебе эстетических эталонов, ни другого. И всё-таки именно этот человек... — Ты прекрасен, — у Сэюна аж во рту пересохло с собственных слов, но он продолжил, проглатывая вмиг разбушевавшуюся робость: — Ты особенный. — Я ценю такое мнение от тебя, — серьёзно кивнул Бёнкван. Движение вышло смазанным: он почти прикорнул на плече товарища. — Потому и хочу, чтобы ты тоже себя любил. Ты достоин большего и лучшего, чем позволяешь себе достичь. И то, что ты намеренно загоняешь себя в рамки и пытаешься чему-то соответствовать, — и есть ненависть к себе. Порой Сэюну казалось, что друг не просто видит его насквозь, но и так же внеглубинно понимает. Кафе действительно маленькое и действительно на углу. Не совсем в духе Бёнквана: раньше он бы выбрал что-то более видное. Ему всегда хотелось быть заметным или даже замеченным; выделиться из толпы, оставаясь непокорно, необузданно собой. Если Сэюн жил в мире, в котором зажимал себя со всех углов, то Бёнкван безжалостно ломал любые клетки, не позволяя загибать крылья. Танцуй, как будто никто не видит, пой, как будто никто не слышит. Всякая секунда твоей жизни — это ты сам. Среди толпы окольцованных и прономерованных образов Бёнкван был ослепительно живым, ослепительно откровенным, и Сэюн почти не корил себя за то, что влюбился по уши и едва мог с этим чувством совладать. Хотя, разумеется, приходилось ещё больше замков на себя вешать. Потому что — друг. Потому что — парень. Потому что — и тысячи причин, с которыми Сэюн не имел смелости воевать. С тем, что его любовь останется и умрёт вместе с ним, к нынешнему моменту Сэюн привык. Смирился. Их пути разошлись, из жизни Бёнкван исчез, и даже сердце понемножку переставало болеть. И вот он появляется опять, как снег на голову, как радуга в сумрачных тучах. Вообще-то у Сэюна хорошая жизнь. Но он слишком честный, чтобы лгать, будто в ней есть всё, чего он желал. Изменился ли Бёнкван, похудел ли или набрал, выспался или нет — различить не успевается. Только что бахнул волосы в красный, потому что именно красный ураган сметает Сэюна, чуть с ног не валя, а от обоюдного падения спасает давняя, почти растаявшая привычка. Сэюн подхватывает друга под бёдра — никакого интима, лишь крепкий хват равновесия ради — и удерживает на весу, а Бёнкван на нём практически виснет. Весит столько же, сколько два года назад. Даже пахнет так же. На секунду реальность отключается, и Сэюн глубоко вздыхает. Лгунишка. Его сердце и не думало переставать болеть. Почему-то можно забыть тысячи лиц, тысячи имён и голосов, это всегда удавалось без проблем, но именно Бёнквана из памяти стереть не удалось. — Как я рад тебя видеть! — почти кричит Бёнкван, отстраняясь. Он широко улыбается, невероятные глаза его лучатся, и хотя счастье в его палитре интонаций тоже выглядит иначе, Сэюн безошибочно определяет: он счастлив. И его счастье абсолютно взаимно. — Я тоже... Может, слезешь уже? И Бёнкван легко спрыгивает, оставляя в теле сводящую прохладу вперемешку с губительным жаром. Прошло два года, а он всё прежний. Пластичность нечеловеческая и лукавый взор из-под косо прочёсанных ресниц. Когда влюблённость превратилась в любовь, когда любовь прогнала всё остальное отношение и оставила лишь себя, единая королева порывов, Сэюн не уловил. Поведение его тоже не особо изменилось, и никто прежде ничего не просёк. Или сделал вид, что не просёк. Возможно, все что-то подозревали, но Сэюн на том внимание не акцентировал. Он просто наслаждался каждым мигом рядом с Бёнкваном и большего не требовал. А Бёнкван ластился к людям и играл в близость, хотя за годы обучения в нём никто ничего не сумел понять. Некоторые люди, сталкиваясь с безответной и заведомо обречённой любовью, обращают её в ненависть. С Сэюном так не вышло. Он сберёг чувство, сохранил и запер в себе, потому что — да, Бёнкван, как назло, был прав. Сэюн ненавидел себя. Но это чувство — к другому парню, к одному из лучших друзей, к тому, с кем точно не бывать — было для Сэюна единственным светлым и искренним в себе. Единственная драгоценность. — Сценарист? — если бы любопытство могло принять форму человека, оно бы выглядело как Бёнкван сейчас. — Пишешь сценарии? А для чего — клипов, фильмов? — Всего, по сути, — Сэюн пожимает плечами. — Заказы регулярные, да и в сроки укладываюсь. Собрал хорошее портфолио. Ты... не удивлён? Что так вышло? Полдень небом голубеет, облака видны отражениями в стеклянных стенах соседних домов. Бархатистая тень накрывает уличную часть кафе, из-под зонтика не выглядывают тучи, и лавочки тут удобные, обитые мягкости ради. Бёнкван ногу на ногу закидывает, опирается на спинку и рассматривает Сэюна пристально и нечитаемо, в то же время не пытаясь что-либо сокрыть. — Мы вместе учились на актёрском, — протягивает он, будто мурлыкая. — Все впятером. А теперь вот как сложилось, что в разные стороны разошлись. Хун дебютировал как сольный исполнитель, Джун и Чан — актёры, а ты загнул в сторону, стал писать. Ты про это, Вау? Кинг Вау. Так странно слышать старое прозвище; оно почти детское, такое самоуверенное, Сэюн заливается румянцем смущения, но кивает. Бёнкван улыбается неожиданно мягко, подаётся вперёд, ладони кладёт на светлые доски стола. — Не удивлён, — легко признаёт он. — Ты ведь всегда этим увлекался. Поля в тетрадях постоянно были исписаны, иногда ты вообще идёшь и вдруг спотыкаешься. Вроде тихий-мирный, а с преподавателями спорил с пеной у рта, когда разбирали смысл произведений. Актёрство тебя не так уж интересовало, так? Удавалось, конечно. Ты был звездой со своим агрессивным взглядом, хоть и душка за кулисами. Но сочинять-то нравилось больше. Сэюн сидит, словно оглушённый, и смотрит на друга. Долго. Кажется, проходят часы, сезоны друг друга сменяют, вновь погружая с головой в озарённое присутствием лето. И то ли жарко, то ли вдруг спокойно. У Бёнквана подрагивают губы — он почему-то волнуется. — Как долго... — Сэюн сглатывает и договаривает: — Как долго ты наблюдал за мной? Ведь это явно не то, что заметно смотрящему. И явно не то, что можно списать на интуицию. Сэюн не скрытный, но и не демонстрирует свои увлечения, о хобби не заговаривал, а чтобы вчитываться в его тетради — немыслимо практически, нет никакой обстоятельной причины, если только... но это глупо, это слишком наивно с его стороны такое воображать, он ведь не дурак. Но губы у Бёнквана подрагивают, а затем сжимаются. И он улыбается снова: — Короткая история. На первом курсе я влюбился. Очень сильно, так, что голову кружило. Но понятия не имел, что делать и как это выражать. Поэтому вёл себя, как мог, лез постоянно, рядом ошивался. О таких чувствах не кричат, мы не в толерантной утопии. Но я вертелся вокруг, ахал из-за кулис и даже как-то стащил закладку, исписанную какими-то случайными фразами. Конечно, я любую мелочь подмечал. Просто замечал. Если долго смотришь на того, кого любишь, рано или поздно начнёшь видеть больше. Сэюн смотрит долго и, должно быть, бесцветно. А Бёнкван подтягивает к себе колени и вовсе не выглядит тем раскрепощённым свободным парнишкой, каким всегда был, вся бравада и отвага безумца сливаются акварелью, под подкрашенной водой — впервые неуверенность. Бёнкван ненавидит себя, он уже говорил. Никогда не говорил, почему. — В общем, я вроде и попытался жить без тебя, но ничего особо не вышло. Так что вернулся. Решил хотя бы выразить вслух, может, станет легче. — Он вздыхает: — Только грузить не хотел. Я пойму, если тебе неприятно. Надеюсь, что мы сумеем хотя бы сохранить тёплые воспоминания — я действительно старался не быть эгоистичным и всегда думал только о тебе, без плохого подтекста. И он вроде норовит подняться. Вроде собирается уйти. Вроде собирается сбежать, потому что — да, Сэюн знает, как это страшно, потому что в отличие от отчаянного Бёнквана он не мог всё бросить. У него были друзья, не хотелось рушить компанию. Бёнквану, видимо, тоже. Но какие же они дурашки. Он собирается уходить, он собирается сбежать, но Сэюн ведь его уже не отпустит. Сэюн вскакивает вместе с ним и кланяется так, что почти бьёт лбом об стол, и Бёнкван ошарашено моргает, когда его ладони оказываются в чужих и крепко сжимаются. На ресницах пляшут блики. В их последний вечер Бёнкван улыбался нежно и печально, будто знал, что больше они не должны видеться. — Я люблю тебя! — выпаливает Сэюн прямиком в лоб, как следовало давно, очень давно. — Я люблю тебя с нашей первой встречи и не хочу тебя снова терять! Бёнкван вроде и собирается что-то сказать, но не может. И растерянность на его неэталонно красивом лице всё больше заполняется изумлением. А за изумлением вслед — безудержным восторгом, и это та эмоция, ради которой, должно быть, Сэюн и жил все эти годы. Смеркается понемножку, от самых домов, точно чернила ночи порождают улицы, а не природа. Из самых дальних закоулков чуть-чуть к автостраде, отшатываясь от вдольдорожных фонарей, щекоча открытую кожу — босиком в воде. Волны холодные. Завтра оба парня будут чихать. Сэюн держит Бёнквана за руку и всё никак не может поверить, что всё произошло за день. После долгих месяцев и одиночества, когда не можешь выразить слишком важное. После разлуки длиной в бесконечность. Чувства никогда не исчезали, никогда не растворялись, они постоянны и неизменны. Единственное, что не унёс ветер. Единственное, за что Сэюн зацепился и что не позволил у себя отобрать. — Я тренировался в Америке, — рассказывает Бёнкван. — Прошёл несколько конкурсов, побеждал, даже кубки есть. Танцы оказались интереснее игры на сцене. — Тебе никогда не подходила игра, — Сэюн с тёплой улыбкой сжимает его ладонь. — Слишком броский для чужих образов. — А ты чуткий, Вау. — Зови по имени. Мы ведь... уже не те, что во время учёбы. Бёнкван мечтательно улыбается. По лодыжки в холодной воде два юноши бредут вдоль берега, песок пляжный забивается между пальцев, а над гранью пространства клубится уже наступивший вечер. Скоро зажгутся звёзды. Сэюн вряд ли их заметит, ведь за всё пролетевшее нечто он так и не научился замечать постороннее. — Хотя знаешь, — опять лукавство, — я бы снялся в фильме по твоему сценарию. — Приму как заказ, — посмеивается Сэюн. Когда сумерки становятся достаточно густыми, он немного подаётся вперёд. Губы прижимаются к губам, и в свете уже никто не нуждается, ведь мир вдохновляющее сверкает изнутри. Гора рубашек Бёнквана дико смешит, и он сразу сворачивается на ней в клубочек, говоря, что они пахнут Сэюном. Правда, у Бёнквана теперь есть Сэюн личный и единственный, к чему его вещи? В зеркале отражается ночь, поверх ночи — звёзды. Пустота, колышащаяся случайностями и бытовыми неурядицами, впервые раскрывается чем-то постоянным. Сэюн крепко обнимает того, кого потерял, но вновь обрёл, и знает, что больше уже не даст тому исчезнуть. Друзья из них вышли замечательные, но пара будет ещё лучше.