drunk kitty

Сосед Миши по комнате в общежитии как всегда где-то пропадает. Скорее всего снова в каком-то клубе, уже угашенный по самое не хочу, и даже не задумывается о том, что в общагу ему уже не попасть, а значит придётся искать другие варианты. Парня, правда, его проблемы не особо волнуют. У него тут своих немало накопилось, и они тяжёлым грузом давят на голову: завалы по учебе, разлад с отцом, Серёжа. О последнем он думает с какой-то осторожностью, словно боится, что тот его услышит, что, конечно, противоречит всем законам логики, но он всё равно боится. А ещё он может на самом деле и хочет быть услышанным: так ведь гораздо проще, чем вслух все проговаривать. А он уверен, когда-нибудь придётся. Мысли ведь всегда, даже быстро заткнутые, говорят о твоих настоящих чувствах. Потому, наверное, и не слышит их никто. Это ведь попросту несправедливо было бы для всех: и для тех, кто думает, и для тех, о ком думают. Так бы он увидел Серёжу сегодня и вместо всегда бодрого «привет!» выпалил бы «бляяять, Апостол, какой же ты невозможный в этой рубашке своей черной с закатанными рукавами», а тому думай, что и как на это отвечать. Около часа назад, когда Миша понял, что сосед точно не придёт, а потому можно и в одиночестве посидеть пострадать, он достал какое-то сомнительного качества с уже потёртой этикеткой шампанское из заначки и сейчас делал последний глоток под какую-то песню электрофореза. Краем слуха улавливает «отношения - говно» и соглашается без каких-либо возражений. В голове у него за это время уже не сосчитать сколько мыслей прошлось. От одной стенки к другой, нарушая и так весьма хрупкий порядок в комнатушке в мозге Миши. Иногда, стоит отметить, складывались в идеи, но, к сожалению, в абсолютно поехавшие: признаться любви по переписке вконтакте, историю с недвусмысленным намеком выложить для «лучших друзей», где только Серёжа и будет, подкинуть записку с любовным стихотворением (влияние Рылеева, очевидно). Каждая отпадавшая идея сопровождалась тихим скулежом Бестужева-Рюмина и глухим ударом затылка о стену. Одна, правда, осталась таки. Пойти прямо сейчас, в полночь почти, прилично выпившим, в комнату к Серёже, у которого точно не может быть проблем в виде соседа: тот каким-то чудным образом выманил себе отдельную комнату. Зачем идти к нему? Потому что хочухочухочу. Та самая причина, из-за которой весь пиздец в жизни у Миши и происходит. А потому он, убрав бутылку куда подальше и решив потом с ней разобраться, отправляется прямо по коридору. Дверь Муравьева-Апостола какая-то особенная, и Мишель ответить не может, почему. Просто смотришь и видишь, что живёт там не кто-нибудь, а именно Серёженька. Он хочет решительно постучать, но потом думает, что тревожить никого из соседних комнат не хочется, а потому так же решительно пишет Серёже.

открой дверь))))

0:13

Что Меня напрягают скобочки Что за дверью 0:17

ну открой блин

сюрприз там

0:18

Миша слышит щелчок замка и радуется, словно ребенок, а потому Муравьёв-Апостол застаёт его с подозрительно широкой, как ему кажется, улыбкой на лице. Бегло пробегает по нему взглядом, отмечая не сильное, но заметное пошатывание, хотя ветра, вроде как, не наблюдается.       – Сюрприз? Мишель разводит руки в стороны, мол, да, вот сюрприз. Серёжа шутку, видно, не оценивает, только глаза закатывает с беззвучным «блять» на губах. Бестужев видит это, и как-то совсем по-детски обижается: губу нижнюю выпячивает и бровки свои красивой формы хмурит, отчего губы Серёжи всё-таки трогает улыбка.       – Можно? Муравьёв-Апостол молча отходит с прохода, уже готовясь ловить уж больно опасно шатающегося друга, пока тот входит, но ничего, к облегченному выдоху Серёжи, не происходит. В последний раз посмотрев на Мишу и улыбнувшись забавным домашним тапочкам на его ногах, закрывает дверь и проходит на кухню.       – Чаю? – интересуется насмешливо из другой комнаты и слышит, как что-то всё-таки неуклюже грохается. Судя по звуку, это не Миша, слава богу, а что-нибудь явно полегче, вроде зонтика, который мирно стоял у двери, так что Серёжа снова выдыхает, закатывая глаза.       – Нет, – коротко отвечает Бестужев-Рюмин, проходя за ним и на выдохе плюхаясь на стул. Слишком шумно он плюхнулся, судя по брошенному на него недовольному взгляду, – Давай просто посидим, поболтаем.       – Давай, – с усмешкой выдыхает Серёжа. Вопреки словам Бестужева, он всё-таки ставит чайник, а спустя мгновение на столе появилась ещё и любезно открытая им плитка молочного шоколада с орехами, неизвестно откуда взявшаяся у него в жилище, ведь сладкое он не очень-то любил. Под аккомпанемент удивлённого взгляда Мишеля на шоколадку садится на стул напротив него, – О чём говорить будем?       Кажется, вопрос застал Мишу врасплох: на очаровательном личике у него появляется не менее очаровательное непонимание, и он снова хмурит брови, в задумчивости надкусывая дольку шоколада. Пьяный Бестужев чертовски милый, и Серёжа ни капли не жалеет, что сегодня не ложился спать пораньше.       – Знаешь… – на его лице всё ещё нелепая задумчивость, и видно, как сложно ему формулировать мысли и как усердно в его голове крутятся шестеренки. Он тяжело вздыхает, Серёжа тихо смеётся, что, к счастью, остаётся без внимания, – я вот сегодня посмеялся над картинкой огурца с подписью «помидор».       – Пиздец, – красноречиво заключает Муравьёв-Апостол, едва сдерживая смех, потому что Миша это с такой серьезностью на лице сказал, прямо как министр какой-нибудь, что наверняка бы обиделся на подобную реакцию. Хотя увидеть снова обиженную пьяную мордашку он не против, в целом, – Каховский плохо на тебя влияет. Срочно надо съезжать. Миша лихорадочно кивает головой, отчего несколько прядей спадают на лоб и лезут в глаза, но его, кажется, сейчас это не волнует, потому что он опять зависает в ступоре, что-то обдумывая. Это его Серёжа что, к себе зовёт?       – Ты меня… к себе жить приглашаешь?       – Откуда такие выводы? – успев за время мыслительных процессов в пьяной голове Мишеля подойти к плите и отставить закипевший чайник, он удивленно смеется, оглядываясь через плечо и разливая кипяток по чашкам. Мише зеленый с жасмином, он помнит. А себе как-то без разницы, что первое попалось, то и взял. Бестужев-Рюмин уязвлено, даже по-серьезному обижается, стыдливо отводя взгляд. Понимает, что обижаться нужно только на себя и наивность свою, на глупые выводы, но поделать ничего не может. Теребит пальцами краешек скатерти, бездумно рассматривая узоры.       – Ну-ну, чего ты, – он подходит и садится обратно, незаметно подвинув стул ближе к Мишелю. Понимает, что обидел, видно, но он ведь не хотел этого. Серёжа вообще ничего плохого в отношении мальчика делать не хотел никогда, он ему нравился всё-таки. Красивый, умный, энергия в нём так и бьёт. Припизднутый немного только разве что, вечно проблемы какие-то находит. Он влюблён не был, конечно, но может что-то из этого и могло выйти. Медленным жестом, чтобы не спугнуть, протягивает ладонь к Мишелю и убирает пряди, упавшие на лицо, за ушко. Руки не отнимает – ведёт ею дальше и зарывается в волосы. Мягкие. Тот удивленно вскидывается, смотрит на него, глупо хлопая глазами, и Серёжа снова упивается этим смешным непониманием на лице. Ну совсем как воробушек какой-нибудь. Маленький ещё совсем, от мамы отойти боится и испуганно по сторонам озирается.       – Идём фильм какой посмотрим. Бестужев удивляется еще больше, кажется, сейчас его разорвёт от дикой смеси чувств: удивление, полное непонимание происходящего, ноющее чувство под ребрами от прикосновений. Но, когда Серёжа все-таки отнимает руку и куда-то уходит, – на кровать, как оказалось – Миша идёт за ним. Муравьёв-Апостол, по-хозяйски устроившись на кровати и положив ноутбук на колени, манит его к себе зазывающим жестом ладони. Младший недолго мнётся и садится рядом с Серёжей, опираясь, как и он, на спинку кровати. Вдвоём не очень удобно на одноместной: они, по мнению Бестужева-Рюмина, слишком интимно соприкасаются друг с другом, отчего его щеки покрываются едва заметным румянцем, а глаза бегают по всей комнате, старательно пытаясь за что-нибудь зацепиться. Вот только у Сережи в комнате все так гармонично, что ничего и выделить не получается, а потому приходится прекратить метания. А самого Серёжу, кажется, всё вообще устраивает. Он длинными пальцами быстро стучит по клавиатуре и в итоге включает «Голодные игры». Миша думает, что пересматривать в четвёртый раз это перебор, но молчит. Хотя бы потому, что мысли все ещё заняты тем, как тесно сомкнуты их плечи и бедра. Но мысли эти, в конце концов, смелости ему добавляют. Серёжа не отталкивает ведь, лежит, и всё ему нравится вроде. Так что Бестужев решается.       – Можно… я обниму тебя?       – Я весь твой, – с едва уловимой тенью насмешки отвечает Серёжа, не отрываясь от экрана. Выглядит он, к слову, донельзя довольным. Тот от таких слов сильнее смущается, и поскорее съезжает по спинке, чтобы удобнее было Серёжу поперек груди обнять и чтобы лица его пылающего от алкоголя и от лёгкого смущения не видно было. Он осторожно кладет голову ему на мерно вздымающуюся грудь и чувствует тепло от появившейся на своей спине широкой ладони, которая медленно поглаживает, ведя то вверх, то вниз. Конечно, Серёжа замечает участившееся дыхание младшего, и это ему льстит ужасно. Но, всё-таки, тот успокаивается и, к удивлению Серёжи, начинает тихо посапывать во сне. Странное чувство. У него на груди спит Мишель и сопит, как котёнок маленький. У Серёжи мелькает мысль, что тот больше на животных миленьких вообще похож, чем на человека: то воробушек, то котёнок. Знаете вот это чувство, когда к вам котёнок приходит, ложится на вас, засыпает, а вы движение лишнее сделать боитесь, чтобы не спугнуть.Вот так и Мишель сейчас: сопит тихонько куда-то в его грудь, пальчики на домашней футболке Серёжи сжимает и разве что не мурлычет. Хотя уверен, что он может, надо постараться только: за ушком приласкать, прижать поближе, по бедру ладонью провести. И Серёжа уверен, что всё-всё-всё перепробует. А сейчас Миша во сне тихо вздыхает, когда Китнисс становится добровольцем, а чай на кухне уже совсем остыл.