Tonight, Tonight

Погода противная. Мелкий дождь накрапывает весь день, скамейка холодная и мокрая, у Джерарда промокла задница. Последнее время он редко выходит на улицу из-за непогоды и недавно оформленной подписки на нетфликс. Он бы и сегодня остался дома, но Фрэнк заставил его пойти в парк, где несколько лет назад высадили кусты сирени, и с тех пор он каждую весну занимается тем, что ищет пятилистники. Кроме них в парке почти нет людей. Облака тяжелые, темные, низко нависают над землей, быстро вечереет. Джерард кутается плотнее в толстовку от ветра. Он немного сонный, вялый, мог бы задремать прямо здесь, пока Фрэнк позади него шуршит в кустах. Завтра лето. Это был долгий путь. Сначала они пережили два месяца зимы: холодный, скользкий, мокрый январь и не пойми какой февраль, иногда буйно-зимний, иногда растекающийся лужами по асфальту. Потом прокарабкались через март, который окатил и дождем, и холодным ветром, и солнцем, и градом. Апрель был как февраль. Бестолковый месяц, в апреле они только и делали, что перепрыгивали лужи и мочили ноги, беря кофе на вынос в каждой кофейне, которую видели. В апреле будто была передышка. Май нетерпеливый, но тянется долго. Его хочется и пропустить, в нем хочется и задержаться. В мае у Джерарда всегда начинается сезон рефлексии: кто он, зачем он, в чем смысл, может, ему нужно бросить курить, не пора ли заняться спортом. Пока он копается в себе, Фрэнк копается в кустах сирени. Май какой-то грустный, но с намеком на счастье. Джерард может только слоняться от места к месту без дела с чувством легкой тревоги, греть свое бледное лицо под солнцем и много думать. У него ощущение, что он всё просрал, но и никогда не покидает чувство: что-то приближается. Из солнца, беспокойства и нетерпения состоит этот месяц. Джерард тратит май на нытье, а Фрэнк объедает всю декоративную сирень в округе. Он вздрагивает, когда пара капель неприятно падает ему на лицо. Оборачивается, чтобы спросить: — Как успехи? Между зеленых мокрых листьев появляется глуповатое лицо Фрэнка. — Я нашел уже штук семь. Джерард показывает ему большой палец, и Фрэнк исчезает снова. Волосы неприятно липнут к вискам, он натягивает на голову капюшон. Разглядывает ровные линии газонов, постриженные, аккуратные кусты самшита и свои грязные кеды на фоне этого вылизанного ландшафта. Он не может не думать, сколько всего изменилось. Задница Фрэнка теперь сильнее вываливается из джинсов, когда он наклоняется, пока копается в сирени. Он немного располнел с возрастом, да и Джерард тоже. Ремень давит на живот, когда он тяжело вздыхает. Они меньше двигаются, дольше спят, и похмелье мучает еще целый день после вечеринок, которые тоже не случаются часто. Фрэнк больше не заводит новых собак. Мир меняется чуть быстрее, Джерард не всегда успевает понять его. Можно подумать, будто это волнует только его. Фрэнк как был бесоватый, не зацикливающийся на всяком, таким и остался. Не часто беспокоится, легко отпускает, объедается пятилистниками и верит, что это чем-то поможет, но это не совсем так. Он, кажется, тоже утомился. Больше думает, чем говорит, не срывается с места, как раньше, долго раскачивается. Не слишком ищет приключения, довольствуется только теми, что находят его сами. И эти глупости, которые он продолжает делать, не столько желание, сколько вынужденность. Он цепляется за свои старые причуды, чтобы обыденность совсем не размазала его как масло по бутерброду. Чтобы не покрыться плесенью. Как Джерард. — Здесь больше ничего нет. Фрэнк тяжело наваливается на его плечо сзади. Он промок, на щеки и шею налипли обрывки листьев. В волосах застряла маленькая ветка и несколько цветков. Он выглядит довольным. — Что такое? — спрашивает он, когда замечает кислое лицо Джерарда. — Мне грустно. — А когда тебе не грустно? Грубо. Правда, но грубо. Джерард фыркает. — Я просто думаю… Ну, знаешь. Все меняется. Понимаешь, ага? — Понимаю. Фрэнк не понимает. Но он привык к тому, что главная проблема Джерарда именно в том, что он постоянно о чем-то думает. Ему бы иногда позволять мозгу отдохнуть, но он так не научился. — Всё теперь другое, и мы другие, и я не могу перестать вспоминать, как было раньше, но уже ничего не как раньше. — Ну, это нормально — — И все постоянно поют песни из тиктока, а я даже не понимаю, что это такое! Фрэнк смеется. Джерард всегда такой, всегда: нервный, беспокоится о ерунде, любит себя накручивать. И это не меняется. Вот что остается прежним: накручивающий себя по любому поводу Джерард и Фрэнк, смеющийся над ним за это. — Меняется и меняется, — говорит он. Очередной порыв ветра уносит маленькие цветки из его волос. — Ну, хрустят твои колени чуть сильнее, когда ты приседаешь, ну и что. Джерард стонет и закрывает глаза. Фрэнк опять смеется, прямо ему в ухо. — Ты просто задница. — Да, — просто соглашается он. Потом пихает Джерарду что-то прямо под нос, и он улавливает совсем слабый сладкий аромат. Открывает глаза и видит пятилистник. — Я оставил один для тебя. Он смотрит на цветок, потом на все такое же глупое счастливое лицо напротив. Повзрослевшее, уставшее лицо, которое он знает почти всю свою жизнь. — Это помогает, да? — Да, — Фрэнк улыбается. Улыбка вроде прежняя, но теперь от нее складываются морщины на неровной коже. — Открой рот. Но даже спустя столько лет он не научился отказывать этой улыбке. Сирень на языке сначала сладковатая, но в конце горчит. — Перемены это не страшно. Перемены это просто перемены. Фрэнк отстраняется от плеча Джерарда, забирая тепло, и долго потягивается, разминая немного затекшую спину. Потом взъерошивает свои мокрые волосы и говорит: — Пошли домой. Уже холодно. Джерард понимает, что правда холодно, когда поднимается и не сразу чувствует пальцы своих ног. Фрэнк щелкает его по лбу и отбегает быстрее, чем успевает получить в ответ. Смеется, дразнит, напрашиваясь на сражение. Джерард вроде бы привык, но все равно ведётся, догоняет и щипает за бок в отместку. Фрэнк запинается о свои же ноги, когда визжит. Этот месяц такой дурацкий. Всегда что-то странное с этим маем.