Невозможно?

Поздний вечер. Настолько поздний, что персонал тюрьмы уже засыпал, поддаваясь бездействию, тишине и спокойствию. Такой необычной, для тюрьмы, тишине. Несвойственному, для тюрьмы, спокойствию. Все знали, что сегодня за день. Самые злые и опасные, трусливые и хитрые, забитые и загнанные, каждый заключенный, каждый зверь, запертый в клетке, скорбно опускал глаза, провожая немым взглядом того, кого вела по коридору целая процессия охранников. День смертной казни всегда проходил в тишине, и никто не смел нарушить негласный порядок. По коридору эхом отдавался звон цепей, тяжелое сопение напряженных полицейских и едва слышный свист ветра, скользящий сквозь решетки. Смертник в оранжевом комбинезоне шел вперед твердым, уверенным шагом, ведомый охранниками тюрьмы за цепи, как бешеное животное, подлежащее уничтожению. Им было страшновато, животное здорово кусалось, но сейчас, кажется, не испытывало ни грамма злости. Наоборот, казалось довольным, сытым и пьяным. Седой улыбался, не скалясь, просто губы скривились в улыбке, будто от приятных мыслей. Может, его радовало окончание этих ебучих серых будней в тюрьме, может, грел душу тот факт, что следователь почему-то сделал ему поблажку, подарив право на последнее желание. Вполне законное, вообще-то. Но так редко предлагаемое. Хидан не был бы самим собой, если бы не воспользовался своим последним днем так, как ему всегда хотелось. В целом, в его последнем желании не было ничего сверхъестественного, но некоторые пункты были неоднократно, но безуспешно, впрочем, оспорены. Наесться, напиться - ерунда. Упороться – дикость. Принести ради смертника наркоту в тюрьму? И все это в компании следователя – просто абсурд. Следователь, правда, не спорил. Молча кивнул, незаметно проведя языком по шраму в уголке рта. Сотрудники и коллеги вряд ли поняли его безмолвное согласие, кто-то пытался разубедить, кто-то, насмешливо хлопнув по плечу спросил: «Эй, приятель, ты же не собираешься это делать на самом деле, да?». Как всегда, ни слова в ответ. Собирался, конечно. Потому ли, что половину своей карьеры гонялся за этой бледной тварью? Или потому, что, поймав его наконец, чуть не погиб и получил в подарок ублюдские шрамы на щеках? Как выжил вообще, одному богу известно. Хотя он и в бога не верил. Просто повезло. Наверно. Можно посвятить несколько часов своей жизни тому, кто её чуть не забрал, правда? - Железная дверь отъехала в сторону, лязгая, будто смерть тянет за собой косу, и свет из коридора осветил темную комнату. Стол, прикрученный к полу. Два таких же стула по разные стороны. На столе набор джентльмена: три накрытых крышкой блюда (каких точно, Какузу даже не потрудился выяснить, какая разница), бутылка виски, три дороги кокаина, косяк травы. В принципе от такого сочетания можно было бы отъехать, не дождавшись смертной казни, но не Хидану. Кажется, он так начинал каждый свой день. Какузу не двинулся, даже не взглянул на смертника в наручниках, грубо усаженного за стол. Тот провел взглядом по столу, проверяя будто, все ли, что он просил, на месте. Задержался на Какузу, прищуривая малиновые глаза, и усмехнулся. Поднял руки к усталому охраннику и тягуче улыбнулся. - Как мне жрать-то, с наручниками? Охранник молчал, смотря на наручники. То ли колебался, то ли просто игнорировал вопрос. Наконец, делая шаг назад, он издевательски улыбнулся в ответ: - Как собака. Хидан зашипел, громко звякнув цепями по столу. Дверь закрылась, оставляя комнату во мраке, только свет фонарей и луны просачивался через решетчатое окно, и это тоже было в списке пожеланий – мрак, никакого искусственного света. - Привет, дорогуша, - Хидан обратился к Какузу, поглядывая из-под ресниц снизу-вверх – сгорбился от веса цепей на руках. Какузу так и не повернулся, достал сигареты, закурил одну. Не сводя взгляда с окна. Зачем он здесь вообще, говорить? Ни за что. Помочь сцепленным наручниками рукам? Тем более. Не в этой жизни. - Так и не разговариваешь с той ночи? Я так тебя напугал? Бедолага… - Хидан сочувственно покачал головой и потянулся руками к одному из блюд. Поднял крышку, втянул такой желанный запах вкусной дорогой еды и довольно хмыкнул. Конечно, ни вилок, ни ножа ему никто не дал. Ну хотя бы ложка была. Хотя сейчас и она была совсем ни к чему. С устрицами можно справиться и без приборов. - Что, даже с коллегами своими не пиздишь? Онемел? – Хидан задавал вопросы с набитым ртом, чем изрядно бесил. Какузу медленно моргнул, выпуская белый дым из носа, как разозленный дракон. С той ночи… Да, с той ночи он не сказал ни слова. Ни своим знакомым, ни коллегам. Даже самому себе. Просто не мог. И, честно говоря, кожа на шрамах до сих пор неприятно натягивалась, стоило открыть рот. - В ту ночь, когда ему удалось вычислить Хидана, когда он, плюнув на инструкции, уехал за ним один, не дождавшись подкрепления, он, кажется, отдал богу душу. Хотя в бога он не верил. Опять. Его, закаленного в довольно диких переделках, сложно было чем-то удивить. Видел и безумных убийц, и расчлененные трупы, убитых детей, замученных до смерти людей. Подумаешь. Такова темная сторона человечества. Но тогда, незаметно прокравшись в старую деревянную церковь, он видел что-то, что навсегда поселилось в его голове. Человеку, не верящему в богов, потусторонние силы и всю эту паранормальную белиберду, сложно уложить в голове что-то подобное. Сидя в укрытии, слушая скрип деревянных половиц, он думал, что, возможно, стоит дождаться полицейских машин. Они совсем рядом. Но они могли только спугнуть его цель воем сирен и дурацкими мигалками. Сейчас, в давящей тишине, он целился в седого в оптический прицел. Тот ходил у полуразвалившегося алтаря, к которому привязал какого-то человека. Свою очередную жертву. В какой-то момент он остановился, стоя к Какузу спиной, и, если верить здравому смыслу, никак не мог знать о его присутствии. Но почему-то склонил голову на бок, едва заметно поведя глазами в его сторону, улыбнулся, и продолжил шепотом читать свои странные мантры на неизвестном языке. Человек перед ним трясся от страха, не в силах вымолвить ни слова, только мычал и скулил, роняя слезы. Почему Какузу не стрелял? Он мог бы выстрелить, не дожидаясь кровавой жертвы. Мог бы. Но почему-то смотрел в прицел, не сводя его с седого затылка, пытался прислушаться, но не мог разобрать слов. Ждал. И дождался. Начертив на полу круг, Хидан, не размениваясь на лишние слова и действия, просто с размаху воткнул себе в грудь черный кол. Достаточно сильно, чтобы и самому упасть на спину, прямо в круг. Человека перед ним било в предсмертной агонии, он срывался на крики и мольбы, но его палач его не слушал. Лежал, закрыв глаза, шептал что-то, еле-еле шевеля губами, и водил кончиками пальцем по крови, растекающейся по обе стороны от него. В какой-то момент все затихло, ни звука, ни движения. И Какузу вспомнил, что нужно дышать. Ритуальные убийства не были для него чем-то необычным, таких фанатиков пруд пруди. Но это зрелище почему-то завораживало, одновременно раздражая своей клишированностью. Но вот чтобы в этот раз это закончилось самоубийством? Такого он не ожидал. Ну, можно порадоваться? Какузу выбрался из своего укрытия, оставив там винтовку, и подошел ближе. Хидан лежал без движения, не дышал, пульса нет. Несчастный бедолага у алтаря – тоже. Только он хотел достать рацию, включить звук и известить коллег об исходе преследования, что-то схватило его за ткань брюк. Какузу дернул ногой, обернулся и замер с открытым ртом, успев включить рацию и нажать на кнопку. В ней слышалось шуршание шин по гравию, четкие команды офицера, тихие переговоры полицейских, один из которых звал его по имени, заметив входящий сигнал. Звал. И звал, ощутимо меняя интонацию с осторожной на обеспокоенную. Но Какузу молчал. Смотрел на открытые малиновые глаза, глядящие на него с жадностью и маниакальным весельем. Невозможно. Невозможно? - Тебе даже не пришлось меня целовать, чтобы я проснулся. Прекрасная сказка, да? – елейно пропел Хидан, скаля зубы в кровавой усмешке. Потянулся рукой к черному штыку, вытащил и ловко крутанул в руке, направляя острие в сторону Какузу. Того сковал ужас, ледяными когтями царапая спину, не давая ни думать, ни шевелиться. Он замер, как восковая статуя, не в силах отвести взгляда. Рана Хидана затянулась практически мгновенно, но Какузу даже не заметил. Он как глупый грызун, загипнотизированный змеей, не смел двинуться и моргнуть, хоть на миг разорвать этот зрительный контакт. Хидан поднялся с пола медленно и изящно, аккуратно забрал у Какузу рацию, отбросил в сторону и остановился напротив, хитро глядя в глаза. Не верил своей удаче, какой же ему попался впечатлительный полицейский. Он обошел Какузу сбоку, невесомо провел пальцами по смуглым рукам, и тут же, будто нарочно запутав ощущения таким легким прикосновением, резко провел острием штыка от запястья до локтя. Какузу подавил болезненный вскрик, чувствуя, что возвращается к реальности, оторвал взгляд от гипнотизирующих глаз, и увидел глубокую рану на руке, заливающую закатанный рукав рубашки кровью. Из головы вылетели все азы первой помощи, он вдруг напрочь забыл, что нужно делать в подобных ситуациях. Глупо пялился на багряную кровь, капающую на пол, замечая краем глаза, как Хидан возвращается в свой ритуальный круг. - Какая чудесная ночь, две жертвы за раз. Джашин будет так доволен! Какой Джашин, почему доволен, вопросы оседали где-то на задворках сознания, Какузу даже не пытался уделить им хоть какое-то внимание. Он снова взглянул на Хидана, не понимая толком, куда смотреть. Что делать. А что он здесь вообще делает? Зачем он сюда пришел? - У меня тут есть такие улетные штуки, смотри, - заговорщицки произнес Хидан, доставая из-под половиц два небольших серпа, - Еще не пробовал, но выглядят вкусно, правда? Какузу вообще не понимал, чего ожидать. Да, он видел, как все было с прошлой жертвой, но смысл произошедшего до него до сих пор не доходил. Слишком силен скептицизм и полицейская закалка. И природное упрямство. Седой покрутил серпы в руках, будто примеряясь, как удобнее взяться, вдруг задумался, нахмурив брови, провел лезвием по губам и на лице отразился такой детский восторг, будто его осенило. - Придумал! Тебе понравится. Зацепив уголки рта серпами с каждой стороны, он улыбнулся, и резким движением рассек себе щеки. Закатил глаза, откидывая назад голову, чувствовал теплую вязкую кровь, текущую по шее и безмерно радовался своей затее. Не веря собственным ощущениям, Какузу тоже чувствовал невесть откуда взявшуюся на щеках кровь. Они стекала медленно, будто и впрямь была заморожена, пачкала ворот рубашки, затекала под нее, щекоча кожу. Боль дошла не сразу, анестезия из страха справлялась со своей задачей, но все же хватило ее ненадолго. Чувство неправильности, будто чего-то не хватало на собственном лице, заполнило разум. Что делать? Что делать в таких ситуациях? А разве в академии их учили чему-то подобному? Кажется, ему удалось поднять руку и дотронуться до щеки, ощутить пальцами страшный сквозной порез. Кажется, ему хотелось кричать, но он не мог выдавить ни звука. Кажется, когда он начал отключаться, крепкие руки кого-то из коллег подхватили его, быстро унося из церкви, и погружая в машину реанимации. И кажется, Хидан смеялся, когда его, под прицелами пистолетов, сковали и затолкали в полицейскую машину. Смеялся, выцарапывая своим истеричным смехом у Какузу на подкорке что-то из тех слов на неизвестном языке. С той ночи Какузу не сказал ни слова. - Разобравшись с дорогой ресторанной едой, Хидан расслабленно развалился на стуле, потягивая косяк и запивая невесть каким по счету стаканом виски. Какузу не считал. - Бля, какой же кайф. Хочешь? – он протянул руку с самокруткой вперед, - Нет? Не прикидывайся, наверняка и сам долбишь, с твоей-то работой. Какузу старался вообще не выдавать своего присутствия, хоть и был, очевидно, по другую сторону стола. Ни разу не повернулся, не издал ни звука. Только смотрел на бледную луну и молился, чтобы кровь снова не замерзла в венах. Он больше не боялся, но подсознание иногда творило страшные вещи, совсем не спрашивая мнения своего хозяина. Докурив, Хидан подался вперед, глядя на белые дорожки. Кинул быстрый взгляд на Какузу, и залип на порошок, облизывая губы. - Эй, есть двадцатка? С тихим шорохом Какузу равнодушно достал из кармана купюру и, скрутив в трубочку, бросил ее Хидану. Тот оценил жест, понимающе хмыкнув: - И это ты тоже упарываешь? Как можно, господин полицейский… Не церемонясь, он втянул две дороги подряд, резко откинул голову назад и зажмурился, по лицу растеклась блаженная улыбка. - Хочешь, расскажу сказку? – прошептал он, пялясь в потолок, - Молчишь, значит хочешь. Его шепот звучал как шипение злобной змеи, которой Какузу попался той ночью, и ледяные мурашки побежали по позвоночнику, неизбежно заставляя вспоминать то, что он так старательно прятал в самые дальние уголки своей памяти. Хидан снова заговорил, так же шепотом, не двигаясь, чтобы не нарушать интимную тишину лязгом цепей. - Жил на свете несчастный сирота. Никто его не любил, никому он не был нужен. Ну, хотя, не особо несчастный он был. Вполне неплохо ему жилось, потому что ему было похуй на всех. Он был не дурак, быстро понял, как в этом мире что устроено, и однажды направился в церковь. Самую обычную, с педофилом-падре, старыми девами монахинями, тупыми прихожанами и кучей бабла с пожертвований. И был у него в этой церкви дом, потому что его приютили по доброте душевной. Святому отцу он однажды отгрыз указательный палец, за приставания. Но его не выгнали. А вот он, почувствовав вкус крови, почему-то никак не мог о нем забыть. И однажды, самой темной и долгой ночью в году, сироте приснился сон, в котором многорукий и многоликий Джашин сказал ему, что есть кое-что поинтереснее Господа, в честь которого построена эта церковь. И можно больше никогда ничего не бояться. И жить вечно. И вот, спустя многие года, сирота тот стал Жрецом, несущим кару своего личного бога на головы тупых идиотов, живущих в этом мире. И один раз, когда Жрец принес очередную жертву и в очередной раз заснул мирным смертным сном, провожая жертвенную душу к своему богу, явился принц, и разбудил принцессу. А если кто-то будит принцессу в такой момент – он обязан на ней жениться. Закончив, Хидан помолчал немного, и тихо выдохнул, начиная смеяться. Не так, как той ночью. Просто смеяться, будто умиляясь дурацкой доброй шутке. Пока Какузу слушал его психозную историю, кровь медленно леденела, шрамы на щеках начинали ныть, а сигарета, догоревшая до фильтра, неприятно обожгла пальцы. Не выдержав тихого смеха, он вдруг сорвался с места, рывком хватая со стола скрученную купюру и в момент втянул оставшуюся на столе дорожку порошка. Закинул голову, сжимая пальцами переносицу. Чувство заледеневшей пазухи контрастировало с начинающей нагреваться кровью, ощущение своего тела снова вернулось, отгоняя ужас в сторону. Нашлись силы посмотреть в малиновые глаза снова. На этот раз обошлось без гипнотизирующего страха. Какузу достал из кобуры под курткой пистолет. Зарядил, снял с предохранителя и направил Хидану промеж глаз. - О, записался в палачи? Давай, сделай мне приятно. Рука дрогнула, Какузу подошел ближе, касаясь холодным металлом бледных губ. Хидан открыл рот, облизывая дуло пистолета, и замер, глядя снизу-вверх насмешливо и дразня. Никакого выхода не будет. Какузу понял, что никогда не сможет выкинуть это из головы. Никогда не забудет эти чертовы глаза, каждый раз заставляющие его терять рассудок. Это садизм, мазохизм, издевательство, полное уничтожение и падение души на самое дно, но ему кажется, что в ту ночь он лишился сердца. И сегодня, когда этой кровавой твари не станет, ничего не наладится. Он будет преследовать его в мыслях, снах, жуткие, безумно прекрасные глаза будут мерещиться во встречных лицах, заставляя оборачиваться и мотать головой, стараясь отогнать наваждение. Каждый раз напоминая, что это невозможно. Невозможно? Хидан обхватил ствол губами, вобрал в рот, пару раз качнув головой, и выпустил, не сдерживая свистящего выдоха. Поднял взгляд, хлопая белыми ресницами. - Хочешь, отсосу тебе на прощание? Какузу нервно вздохнул, убрал пистолет в кобуру и направился к двери. Постучал, подзывая охранника, и обернулся. - Не в этой жизни. Первые слова за столько лет, и голос показался чужим, он и забыл, как он звучит. Но он тут же поймал себя на мысли, что это были последние слова в его жизни. На большее у него не найдется сил. - На казнь он не пошел. Но по слухам, зрелище было на зависть. Ушел с должности следователя, вовсе бросая службу. За всю жизнь он скопил достаточно средств, чтобы прожить до конца своих дней ни в чем не нуждаясь. Ему не хотелось больше видеть людей, трупы, кровь, каждый раз невольно вздрагивая, когда появлялось дело, связанное с ритуальными убийствами. Такого все равно больше не будет. Ничего подобного больше не повторится. Все это выжало его до капли, не оставляя в душе ни намека на сострадание. Каждый день он смотрел на себя в зеркало, остекленевшим взглядом проводя по шраму от уха до уха. Пальцами проводя по шраму на руке. Каждый день он заваривал кофе, садился за ноутбук, бесцельно просматривая новостные страницы, смотря кино и сериалы, и ловя себя на мысли, что ему хочется написать книгу. Книгу сказок. О бледном несчастном сироте. Но всякий раз он замирал, глядя на открытый файл, не представляя, что хочет написать. И откладывал это на следующий день, с завидным упорством открывая пустой файл и пялясь на белое поле. - Дождь выстукивал едва уловимый ритм по железному карнизу, вводя в состояние заунывного холодного транса. Пар поднимался от кружки с горячим кофе, на экране – пустой белый лист. Из безбрежной белизны вырывает дверной звонок, заставляя не верящим взглядом уставиться на входную дверь. Когда он последний раз слышал этот звук? Он вообще его слышал? Дурацкий звук, кто его вообще установил? Какузу поднимается с кресла, медленно шаркая к двери, и дергает за ручку. Перед ним стоит седой Жрец, такой, каким запомнился в день исполнения своего последнего желания. И малиновые глаза, язвительно прищурившись, тут же приковывают внимание, возвращая все забытое, как цунами заполняя разум словами, которые хотелось сказать. - Невозможно, - хрипло говорит Какузу, чувствуя, как связки сводит от непривычки. - Невозможно? – переспрашивает Хидан, цепляя пальцем уголок рта, - Что ты там говорил про «не в этой жизни»? Какузу делает шаг назад, не зная, что хочет сделать. Достать свое табельное оружие, подаренное за выслугу лет, или пустить незваного гостя домой. Или все сразу. Или ничего из этого. - Обожаю, когда ты молчишь, - шипит Хидан, заходя в дом. Небрежно закрывает за собой дверь, сбрасывает с плеч промокшую куртку, подходит ближе. Протягивает руки, касаясь пальцами шрамов Какузу, оглядывает их, будто оценивая свою работу, и довольно кивает, - Как же тебе идёт. Тянется вперед, касается холодными губами, и Какузу отмирает от замешательства. Сейчас он сделает большую ошибку. Самую страшную и глупую ошибку за свою жизнь. Возможно, смертельную. Возможно, посмертно. Он прижимает Хидана к себе, проводя рукой по мокрым серебряным волосам, по шее, и закрывает глаза. Сколько же ему осталось жить? - Я пришел отдать себя тебе. Потому что в тот раз ты отдал себя мне. Ты же понимаешь, что это навсегда? – спрашивает Хидан, проводя языком по мочке уха, и беззвучно смеется, согревая дыханием шею, когда Какузу опускает руки ему на задницу, жадно сжимая. - Ты сам себя закопал. - Возможно, - хмыкает Хидан в ответ, - Но это моя последняя жизнь. И провести ее с тобой показалось мне самым лучшим вариантом. - Тебе придется расплатиться за свои грехи… - Какузу проводит рукой по мягкой коже под футболкой, впиваясь ногтями. Он не видел, но чувствовал, что Хидан улыбается в ответ. - Надеюсь, будет очень больно.