oh, honey

      Беллетэйн. Люди кричали и радовались. Улыбка, смех, много вина… Вкус красного полусладкого даже в воздухе. Вдохнуть, охмелеть…       Да что он тут вообще забыл?       Мимо проходил, пришел заглянуть. Зачем? Чтобы завидовать?       Ему не нужны дети, он их и не хотел. Он и любви никогда не хотел. Его любила его мать — никому это не понравилось. Было больно.       Он стоял здесь и оглядывал всех присутствующих, понимая, насколько он здесь не к месту. Юноши и девушки в легких и светлых одеждах, с вплетенными цветами в волосы и расцветающими, словно вишня по весне, улыбками. Изнеженные бликами огня и друг дружкой — такие светлые и чистые. Юные и невинные.       Ламберт ощутил себя пятном. Кляксой. Грязным и неуместным, от которого так чертовски сильно хотелось избавиться.       Он не хотел любви и он вовсе им не завидовал.       И нет, это не сердце у него зажимало в груди от каждого взгляда на улыбающиеся лица, на ласковые руки, ищущие тело, которому можно подарить любовь и ласку.       Ламберт посмотрел на свои руки.       Руки, которые не смогли бы дать никому ласки, потому что он так не умел. Не хотел этому даже учиться. Его руки для меча, для драк, для крови, для сражений, для побед.       Ни для чего более.       Надо сваливать. Сваливать, пока его не сожгли, как главную ошибку мироздания.       Он — неуместный, кривой, грубый, неправильный, попросту неверно слепленный.       Он развернулся, он не хотел здесь быть. И нет, ему вовсе не хотелось чужой любви. Он ведьмак…       ...и его ведьмачьи инстинкты не успевают выловить момент, когда его тело обожгло тепло чужого тела. Все-таки его подожгли…       или нет.       — Как приятно найти здесь кого-то вроде тебя.       Ламберт почти что напугался этого, хотел было отскочить и с криком убежать, но оказался примагниченным от одного лишь взгляда. Его глаза голубые-голубые и светлые, как лагуна, как вода самых лучших пляжей. Его теплое тело, и Ламберт ощущал это тепло сквозь его легкую льняную сорочку. И эти игривые кружева у горловины, завязки, непринужденно висящие, так и не использованные по назначению.       — Ведьмак, — прошептал парнишка и коснулся подушечками пальцев скулы.       Он должен оттолкнуть. Рыкнуть. Обозвать. Не может.       Он околдован, он привязан, он примагничен.       Он пропал.       Ему хочется выжрать это тепло как последний голодный зверь.       — Ох, милый мой ведьмак, — прошептал он и прижался теснее. — Как тебя зовут?       От этого парнишки — от него пахло вином, тем самым, красным и сладким, вишневым пирогом и костром. От него пахнет вечной молодостью и весельем, страстью и желанием.       Он прижался к нему сильнее, увлекая в танец. Ламберт абсолютно точно не умел танцевать, но ритм и такт сам нашел себя. И его руки нашли его худую спину, такой изящный ее изгиб, на который рука Ламберта легла идеально.       — Хорошо, я первый. Вы, ведьмаки, такими бываете суровыми, хотя… здесь? Серьезно? — он огляделся, а после улыбнулся и прижался щекой к его плечу, заглядывая в глаза. — Здесь можно, наконец, снять с себя доспехи, обнажить свои чувства. Но вы, ведьмаки, бываете такими глупыми…       Он пьяный. Пьяный аж до безобразия, но все еще неплохо двигался, стоял на ногах, говорил… Смотрел в глаза. Ламберту тело в его руках показалось самым изнеженным и прекрасным. Это все Беллетэйн. Вскружил голову, и Ламберт…       пропал, очарован, окутан.       — Я Лютик, мой милый ведьмак, — прошептал он, продолжая шагать в ритм. На фоне гудела музыка и смех.       Много смеха, разговоров, шума. Кожу обжигал теплый майский ночной ветер.       Конец весны прекрасен. Особенно ночью.       Не жалит солнце, пахнет вечной молодостью, счастьем и свободой. Летняя грусть плескалась в его голубых глазах. Озеро. Ламберт захотел бы сейчас нырнуть в прохладу озера, но обнаружил, что совсем не хотел выныривать из этого. Которое он углядел в его глазах.       Голоса и шум. Веселье и юность. Молодость и счастье.       Майский ночной зной забирался под рубашку, обжигал, а, стойте-ка, это рука Лютика. Вычерчивала узоры, обводя напряженные мышцы.       — Знаешь, почему я здесь, милый мой ведьмак? — прошептал Лютик, прикрывая глаза. Ламберту показалось, что его обманули. Ему не нужно смотреть в его глаза. Он должен нагрубить, оттолкнуть, сделать то, что делает обычно. Или на худой конец быть страстным и диким, но он… околдован, он очарован, он пропал. — Я не нуждаюсь в этих мероприятиях, но, ох, какое горе…       Он откинул голову назад, изгибаясь в его руках. Взгляд Ламберта оказался примагниченным к ключичной ямочке, открытой шее. Он должен укусить, расцарапать его, разорвать на части. Вылизать его всего, но он лишь медленно склонился и поцеловал в ключичную ямку. На губах растаял вкус вишневого пирога.       Лютик в его руках рассмеялся и снова выпрямился. Погладил по колючей щеке, снова прижимаясь щекой к его плечу:       — О, малыш, а ты куда более смышленей, чем твой собрат, — Лютик закусил губу и прошелся с легким нажимом подушечками пальцев по губам Ламберта. — Твой собрат-ведьмак… он разбил мне сердце, представляешь? Просто… назвал меня надоедливым и ушел, оставив меня с разбитым сердцем и полным беспорядком в моей жизни. Ох, милый, он просто ушел, представляешь? — Лютик царапнул короткими ногтями его ключицы, а после прошелся ладонью по шее, ощущая, как под ней дернулся вверх и вниз кадык.       Ламберт должен съязвить, оттолкнуть, сделать еще хуже, чем его собрат-ведьмак, но Ламберт… не понял, как он мог поступить так с ним. Ведь он околдован Лютиком, он очарован, он не мог даже пошевелиться и слова сказать.       — Поэтому я здесь, ищу покой в алкоголе, еде и чужих руках. Я рад, что нашел тебя, мой угрюмый ведьмак, — Лютик улыбнулся — сладко и нежно, так, будто любил его, и разгладил морщинку меж бровей. — Я знаю, ты сможешь дать мне то, чего я хочу.       Они кружились в танце, и Ламберт прижал его к себе так тесно, что ощущал своим телом то, как билось его сердце. Лютик прижимался к нему в ответ, обнимая, передавая ему ритм своего танца, своего желания.       — Ох, ты пахнешь солодом, боже-боже, — Лютик глубоко вдохнул и зарылся носом в его шею, снова вдыхая. — Как ты обычно проводишь свои ночи, милый? Упиваясь алкоголем? — Лютик прижался губами к его шее, и Ламберту показалось, что на секунду весь мир погас. Но он вернулся, когда теплый ночной весенний ветер коснулся его лица. На фоне все еще шумели люди, голоса и смех. Музыка перебивала их всех, вдыхала в них жизнь, давала ощутить себя такими юными и легкими. — А я хочу провести эту ночь в твоих объятьях, мой милый ведьмак, — он закусил губу и вскинул голову, смотря в глаза.       Ламберт глубоко вдохнул его запах. Запах желания, красного вина, вишневого пирога, костра, майского воздуха, песка, горячего летнего пляжа в ночи. О, Лютик был прекрасен, а Ламберт — очарован.       Ламберт не знал, что было у него в прошлом, да и мало хотел знать, но Лютик так идеально клался в его руки. Каждый его изгиб был идеален для его ладони. Плечи или талия, его мягкие бедра или упругие ягодицы. Ламберт ощущал, как идеально тело Лютика укладывалось в его ладони, и это сводило его с ума.       Будто Лютик был создан специально, исключительно для него.       Ламберт знал. Знал что это обман этого мальчишки, обман этой волшебной ночи, обман вина, кострища и чужого смеха.       Но Ламберт…       он был околдован.       — Ты ведь не откажешь мне, да? — Лютик коснулся губами его колючего подбородка, гладя ладонью под рубашкой. Ладони Лютика были мягкими и теплыми, почти по-девичьи нежными, не считая грубых подушечек пальцев, но на контрасте это было волшебно. — В отличии от него. О, боже-боже, я мечтаю, чтобы этой ночью ты стал лучшей версией его.       Ламберт ощущал, что даже не хотел уже дышать. Ничего не хотел. Хотел стать лучшей версией кого бы, блять, ни было, заменить Лютику весь мир, вытеснить собой все эти дурные мысли, стать для него хотя бы на одну ночь целым миром.       О, да, он мог и он хотел.       — Да, я хочу тебя, — губы Лютика — боже-боже — как красное сладкое терпкое вино. Он как хороший алкоголь заставлял забывать весь свой дурной образ, желая стать для него всем, кем он бы пожелал. — Если ты забыл, как развлекаться, то я покажу тебе. Я напомню тебе…       Ламберт коснулся губами его щек на пробу. Теплые гладкие щеки — на вкус как вишня. Сладкий-сладкий, голову срывающий. Такой великолепный и манящий. Ламберта околдовали. Ламберта обманули. Ламберту соврал теплый ветер наступающего лета.       Ламберт хотел Лютика.       — Мальчик мой, хочешь пойти со мной этой ночью? — пальцы Лютика зарылись в волосы на затылке, поглаживая, массируя. Ламберт ощущал себя каким-то музыкальным инструментом, понятия не имея, что его тело могло выдать такие ощущения от самой нежнейшей ласки на его памяти. — Мальчик мой, ты хочешь удержать меня? Милый, ты ведь любишь меня?       Губы Ламберта наконец нашли губы Лютика. И они были восхитительны.       Прекрасны для него. Вкус вина и солода их губ перемешался, и это был великолепный, пьянящий коктейль. Сладкий, окунающий их двоих в забвение предлетней ночи, теплого ветра и запаха веселья и молодости.       Лютик в его руках был прекрасен и, казалось бы, неуместен — ведь Ламберту не подходили все эти изящные, невероятные вещи.       Но Лютик был идеально скроен для него. Сладкий и манящий — Ламберт сходил с ума.       — Ты можешь сделать со мной то, что я мог позволить только ему, — прошептал Лютик в поцелуй, медленно опуская ладонь Ламберта со своей талии на бедро. Тепло его кожи было манящим и зовущим. — О, милый незнакомый мой ведьмак, ведь ты будешь лучшей версией его этой ночью?       Ламберт поднял на него мутный взгляд кошачьих глаз.       Руки Лютика ласкали его под рубашкой — он касался его так, как никто до этого. Нежно и ласково, эти касания были невыносимыми.       — Меня приводят в трепет мысли о том, как ты силен, что запросто бы мог убить меня, просто сжав в своих руках. Твои руки… — он погладил его от локтя до запястья, забираясь пальцами под манжеты рубашек. — Для меча и убийств… мне нравится думать о том, какими нежными они могут быть сегодня для меня, — он подался вперед, касаясь губами его подбородка, прикусывая зубами и медленно поднимаясь вверх, касаясь губами его губ, носа, и снова вниз. — Мой одинокий ведьмак… ты ведь будешь со мной нежнее, чем любой муж со своей любимой женой? Будешь жарче самого страстного любовника? Ты ведь лучше него? Лучше всех них? — прошептал Лютик горячо, потираясь носом о его нос.       Ламберт шумно вдохнул.       Лютика не хотелось брать ни как пылкую любовницу, ни как любимую жену. Его хотелось брать по-особенному, заполняя его своим запахом, своим телом, всем собой. Заставив его забыть то имя, которое оставило в нем весь этот беспорядок.       — Пойдем со мной, я покажу тебе то, чего так и не смог увидеть он…       Лютик медленно взял его за руку, увлекая за собой, и Ламберт пошел за ним, как на поводке. Затуманенный его обаянием и красотой, он слепо следовал за ним, не обращая внимания на шум и гам, на музыку и голоса.       С кем бы ни был до этого Лютик, но кто он, блять, такой, чтобы сметь отказывать кому-то такому прекрасному? Как сильна должна быть воля, чтобы не быть очарованным им за несколько мгновений?       Ламберт хотел бы грубо сжать его в руках, прижать к сараю, стянуть штаны, задрать повыше сорочку и грубо трахнуть, зажимая рот рукой, но…       нет.       Не сейчас.       Он хочет заменить для Лютика весь мир, а для этого надо больше, многим больше, чем то, что Ламберт делал обычно.       Они ступали по чистой траве, и над ними расстилался бесконечный звездный простор. Ламберту этого не хотелось. Он медленно сделал большой шаг вперед, догоняя Лютика, и зарылся носом в его волосы, шумно вдыхая. Лютик выдохнул и прижался спиной к его груди.       Широкой ладонью Ламберт провел по его груди и напряженному животу, оглаживая, ласково сжимая, так, как коты топчутся на одном месте, мурлыкая от удовольствия.       Ламберт заметил, что в самом деле замурлыкал в его шею, приглушая звук до утробного порыкивания.       Лютик развернулся и игриво посмотрел ему в глаза. Встал на цыпочки и ласково поцеловал его в губы, нежно прикусывая.       — Ты хочешь этого, да? Хочешь немного райского наслаждения? Я покажу его тебе, мой заждавшийся ведьмак, — и он медленно отстранился, ступая назад.       Тут была слышна мешанина голосов, идущих от людей. Видны танцы, можно услышать даже стоны, но тут… тут другое. Над ними чистое небо, и Лютик ласково толкнул его на постеленное покрывало. Ламберт не мог не слушаться.       Он чертовски послушный для него.       Лютик ласково улыбнулся ему, наматывая на палец завязки. Поддел легенько пальцами край сорочки, задирая ее, и Ламберт следил за этим, как голодный зверь.       — Этой ночью ты можешь быть даже лучше Бога, — прошептал Лютик, медленно стягивая с себя сорочку.       Ламберт ощущал себя ребенком перед открытым подарком.       Но хотелось быть таким нежным, как это возможно. Не хотелось набрасываться, раздирая руками и зубами. Он следил, как сорочка отлетела в сторону, а дальше и штаны. Лютик был без белья, и Ламберт шумно вдохнул, глядя, как тот медленно уселся на его бедра. Абсолютно обнаженный и такой прекрасный.       — Я хотел быть лучшим для него, — прошептал он, укладывая ладони Ламберта на свое тело. Ламберт прижался к талии, к напряженному животу, ласково поглаживая, все еще смотря в его глаза. — Становился для него лучше с каждым днем… но он ушел. Мой малыш ушел от меня, но… что ж… ты можешь получить все готовое, — он медленно склонился над ним, касаясь его носа своим. — Только если ты будешь лучше всех их вместе взятых.       Ламберт будет.       Он подался вперед, целуя его. И Лютик ответил сразу же — увлекая их в этот танец нежнейшего желания и влечения, ласки и нежности. Кожа Лютика была гладкой и нежной, и теперь сам Ламберт мог ощутить себя мастером, корпящим над тонким инструментом, извлекая из него все эти прекрасные беззащитные звуки.       Еще никто не звучал так от рук Ламберта.       Он трогал его и гладил, почти нерешительно, но научено и умело. С наслаждением сжал в руках мягкие ягодицы, гладя их, спустился к теплым бедрам и с удовольствием, едва не с рыком, нырнул к горячей внутренней стороне, чувствуя, как Лютик вздрогнул на это касание.       Его тяжелое дыхание и тихие стоны для него, Ламберта.       Он судорожно выдохнул, когда Лютик притянул его за волосы ближе к себе, и обхватил губами бледно-розовые упругие соски. Ламберт ласкал девушек, но не думал, что у мужчин абсолютно такая же реакция.       Он медленно огладил мягкие, подтянутые от долгой ходьбы бедра, продолжая ласкать губами его грудь. Зажал один меж пальцев, потирая, другой посасывая, легонько оттягивая, и снова обхватывая губами. Лютик отзывался на эти ласки фанатически, прижимая его голову ближе к себе, прося продолжать этими жестами, и Ламберту было так чертовски хорошо от происходящего.       От ощущения его горячего тела рядом с собой.       Лютик одной рукой медленно расстегнул пуговицы на его черной рубашке, неторопливо стаскивая ее с плеч, и Ламберту так дьявольски сложно далось убрать от Лютика свои ладони для того, чтобы он снял ее с него.       Лютик гладил его, не сменяя свои движения на резкие и грубые. Каждый шрам обвел, будто бы заучить пытался.       Ламберт судорожно выдохнул, уткнувшись лбом в ключичную ямку, чувствуя, как Лютик поглаживал его через штаны — достаточно настойчиво — и он медленно взял его за бока, укладывая на покрывало, чтобы нависнуть над ним, закрыть собой звездное небо, весь мир.       Тепло ладоней Лютика, нежность его кожи — Ламберт сходил с ума. Он нагнулся к его груди, лаская соски, вздрагивая на каждое касание Лютика.       Нежные и аккуратные, будто бы Ламберт заслуживал этой нежности.       может быть…       Он хотел в это верить.       Ламберт выловил губами его вдох, сладкий стон, а после снова поцеловал, ощущая, как эти невероятные руки обняли его за шею, притягивая ближе, позволяя прижаться теснее, обжечь жаром своей кожи.       Ладонь Лютика прошлась с нажимом и сжала у основания, отчего Ламберт судорожно выдохнул в его губы.       — Сними это, — прошептал Лютик.       Ламберт был безвольным перед любой его просьбой. И он спустился рукой вниз, развязывая завязки и стаскивая с себя штаны вместе с бельем. Лютик потерся носом о его колючую щеку, горячо выдыхая, и Ламберт со странной, несвойственной ему неуверенностью, развел колени Лютика в стороны.       О, черт, Ламберт терял голову. Это все этот тупой майский ветер, голоса и пьяные танцы. Это все вкус вина на его губах. Ламберт просто пьян, он околдован, он обманут, по этой причине он видел в Лютике само божество, и все не верил, что имел право прикоснуться к нему.       Опорочить собой.       От предвкушения Ламберт едва не затаил дыхание, когда Лютик послушно развел перед ним ноги, и Ламберт с выдохом восторга пристроился меж горячих бедер. Так, будто впервые собирался познать человеческое тело, такого рода удовольствие.       Ламберт ощущал себя будто бы новым. Он видел Лютика — чистого и невинного, и ощущал себя абсолютно таким же.       Кто был до него? Кто будет после?       Разве это имело значение в момент, когда Лютик сказал:       — Пожалуйста…       Ламберт будет для него нежнее мужа, заботливее отца, надежнее брата. Затмит их всех, вытеснит собой имя того прошлого. Наведет в нем новый порядок — в сто раз лучше прежнего. Ведь Лютик позвал.       — Скажи что-нибудь, — попросил Лютик, взяв его лицо в ладони. — Хочу услышать тебя…       Ламберт судорожно выдохнул, лаская его пальцами меж ног, ощущая как горячо было. Этот жар вспенивал кровь, сводил его с ума. Такой естественно-тесный, что у Ламберта по загривку мурашки прошлись.       Что сказать?       Есть ли смысл говорить, когда слова не имели значения?       — Ох, милый мой ведьмак, — Лютик прижался губами к его, зажав его меж своих бедер теснее, обдавая жаром своего тела. — Он тоже был таким молчаливым… — он погладил по щеке, обвел шрам, пересекающий глаз. — Я думал, он просто не знает, что мне сказать…       Лютик прошелся ладонью по плечу, по лопаткам, погладил предплечье и переплел их пальцы. Ламберт сжал его руку в своей уверенно, но не сильно, боясь сломать эту хрупкость. Даже ладонь его была тонкой, но такой удобной для его собственной руки.       — Но… он попросту не хотел со мной говорить, — он улыбнулся, и улыбка эта была тоскливой, так что Ламберт поспешил занять его губы своими. По пальцам стекало масло, пока Ламберт продолжал медленно и ритмично двигать в нем рукой, ощущая, как тот расслаблялся все сильнее, и лишь на некоторые толчки он сжимался вокруг него и зажимал его меж своих бедер сильнее. — А я так хотел, чтобы он сказал, как ему мой новый костюм. Как ему моя баллада, я ведь так старался, чтобы ему она понравилась…       Лютик громко выдохнул и снова сжался, уткнувшись лбом в его плечо. Ламберт ласкал медленно и долго, но научено — оглаживал внутри, массировал, раздвигал пальцы ножницами, вынимал не больше, чем на половину, особое внимание уделял особо чувствительной в нем зоне, на движение по которой Лютик был по-особому отзывчивым и вздрагивал так по-невинному сладко.       Когда бедра Лютика задрожали, Ламберт медленно вынул пальцы, ощущая, как Лютик потирался о него своим членом и все еще только лишь неразборчиво скулил и постанывал. Так беззащитно и открыто, тихо и неуверенно, будто боялся.       Ламберт наслаждался каждым звуком как первым.       Смазывая свой член, он неотрывно смотрел Лютику в глаза. Лютик был растрепанный и раскрасневшийся, лицо немного блестело от пота, волосы, липшие ко лбу, по-трогательному мило завивались.       Лютик под ним казался совсем юным, хотя Ламберт догадывался что по людским меркам он, наверняка, очень даже взрослый, но ох…       ...в руках Ламберта он был самым невинным и сладким. Самым недоступным и прекрасным, до чего доводилось дотрагиваться Ламберту.       Он медленно вошел, погружаясь кратко и постепенно. Лютик приоткрыл рот, часто и тяжело дыша, скрестив щиколотки за его поясницей, впившись ногтями в кожу на плечах и под лопатками.       Ламберт смотрел неотрывно за его лицом — с особым интересом следя, как искажалось его лицо в удовольствии, когда член проскальзывал по тому самому месту, стимулируя.       Лютик тихо простонал и сожмурился, приоткрыл рот шире, выглядя так чертовски хорошо. Щеки раскраснелись, губы алели от поцелуев и немного раздраженные от пота они припухли. Он выглядел очаровательно.       Ламберт мог поклясться, что ничего лучше он не видел.       И он сам не ожидал, что что-то скажет:       — Ты прекрасен.       Лютик открыл глаза, смотря на него затуманенным взглядом. Он улыбнулся, и Ламберт вошел до основания, так и замерев в нем.       — Я нравлюсь тебе? — он улыбнулся ласково и одновременно как-то призывающе, склонив голову к плечу. — Ты мне очень нравишься. Я вижу, ты совсем о себе не думаешь. Он думал. Или о себе, или о других, но никогда не думал обо мне. Пожалуйста, скажи, что ты хочешь меня…       Ламберт зарылся пальцами в его волосы, массируя, глядя, как Лютик прикрыл глаза, чуть откинув голову, и сжав его внутри. Ламберт собрал бисеринки пота губами с его шеи и, поцеловав в ключичную ямку, широко лизнув языком, он прошептал, снова смотря в приоткрытые глаза:       — Ты желанный для меня. Здесь, со мной.       Лютик закусил губу и улыбнулся, сильнее откинув голову и закрыв глаза в экстазе от первых толчков.       Ламберт опустился вниз, обхватывая губами сосок, и почти застонал от ощущения, как Лютик обнял его за шею, прижимая к себе.       Это было превосходно для него. Трогать, касаться, ласкать, чувствовать, как Лютик отзывался, как он хотел. Ламберт чувствовал его желание, этот запах, и находил отклик в малейших звуках и даже дыхании.       Он уткнулся лбом в ключичную ямку, стараясь не сбиваться с ритма, потому что попросту забывался. В его теле, движениях, сердцебиении и дыхании.       Он медленно вышел, услышав протестующий стон и, взяв того за бедра, сам перекатился на спину, усаживая на себя. Он хотел видеть его. Каждую деталь. Видеть его мокрое тело, то, как он двигался и как напрягались мышцы.       Лютик сбито дышал, когда приподнялся бедрами, и Ламберт, снова смазав себя, обхватив за основание, медленно толкнулся. Лютик смутился того, как меж ног захлюпало и сжался, закусив губу, медленно опускаясь вниз.       Он оперся о его грудь и простонал, когда Ламберт стал гладить его бедра, а другой рукой поднялся вверх, гладя грудь и лаская соски.       Ламберт любовался, не в силах оторваться. Не хотел отрываться. Ни взглядом, ни руками. Лютик отзывался на его касания, на все ласки, расслабляясь и сжимаясь на его члене, игнорируя все хлюпающие звуки и шлепки, когда он встречался ягодицами с бедрами Ламберта.       Ламберт погладил мокрую головку чужого члена и обхватил рукой, медленно поднимаясь вверх, продолжая ласкать соски, стараясь быть максимально нежным, чтобы не вызвать дискомфорт от продолжительных и интенсивных ласк.       Лютик задрожал на нем от такого внимания к себе, начиная двигаться более рвано, сбиваться с ритма, все чаще и чаще постанывая, все более откровенно, так чертовски сладко для него.       — Давай-ка, приподнимись, — попросил Ламберт, сжимая его бедра, и Лютик, приподняв бедра, сильнее облокотился о его грудь и напрягся, когда Ламберт стал ритмично толкаться вперед, переходя на короткие, но быстрые и глубокие движения, из-за которых Лютик едва не скулил.       Ламберт продолжал ласкать его, изредка прерываясь на то, чтобы погладить его бедра или живот. Он слушал его и не мог наслушаться, двигаясь все резче и быстрее, желая сорвать Лютика на самую высокую ноту, на самые громкие звуки.       Руки Лютика дрожали, как и бедра с ногами, и Ламберт потянул его на себя. Лютик выдохнул и оперся на локти, уткнувшись носом в макушку Ламберта, глубоко вдыхая в себя его запах.       Запах костра, усталости, дороги, дерева, травы, крови и пота.       Он сжался, когда Ламберт обхватил губами сосок, посасывая, сменяя ритм, но продолжая толкаться глубоко, под нужным углом.       Лютик вздрогнул всем телом, издал неясный писк и кончил в его ладонь. Ламберт зарычал, сорвавшись на более дикий ритм, ощущая, как Лютик напрягся и почти больно сжал его волосы. Он полностью плюхнулся на него, обжигая жаром своего тела, колени разъезжались. Ламберт обнял его обеими руками за поясницу, прижимая теснее, продолжая толкаться, и, наконец, кончил сам, впившись зубами в подставленное бледное плечо.       Лютик снова пискнул, сжался и зарылся носом в волосы Ламберта.       Ведьмак тяжело выдохнул и так же загнанно задышал, продолжая прижимать к себе, чувствуя, как по члену стекала сперма вперемешку с остатками масла.       Он прижимал Лютика к себе, заполошно вдыхая его запах. Вино, вишневый пирог, костер, песок, пот. Поцеловав в плечо, он медленно подтянулся губами по шее вверх, к щекам, ощутив солоноватую влагу. Не пот. Пот Лютика другого вкуса.       Он медленно взял его за талию, укладывая на покрывало, заглядывая в глаза, вытирая влагу под глазами.       — Ага, — прошептал Лютик, целуя в место, где бился пульс, — я плачу, когда кончаю.       Ламберт закусил губу и склонился, сцеловывая с лица и пот, и слезы. Отстранившись, он улегся на спину, и Лютик аккуратно потянулся к нему, уложив голову на его грудь. Ламберт медленно погладил его по плечу, наслаждаясь нежностью его кожи. Поднялся вверх, по шее, перебирая пряди.       — Так как тебя зовут, милый? — Лютик вскинул голову и погладил его по колючей щеке.       Ламберт опустил голову вниз, смотря в глаза.       — Ламберт. Меня зовут Ламберт.       — Ламберт, — повторил Лютик шепотом, выдыхая в его губы. И снова, но на этот раз четче, будто пробуя имя на вкус: — Лам-бе-рт.       Ведьмака пробрало на мурашки от того, как он произносил его имя. С такой лаской и нежностью, как не произносил его имя еще никто. И это вызвало в нем какой-то странный порыв, из-за чего он обнял Лютика крепче, продолжая перебирать его волосы.       — Ты очень красивый, Ламберт, — прошептал Лютик, обводя шрамы на его лице, смотря с обожанием. Ламберту от этого взгляда было… превосходно. Он хотел, чтобы Лютик смотрел на него так всегда. Пусть он и видел его впервые. — Ты останешься на эту ночь?       — А ты? — спросил он, поглаживая костяшками его щеку.       — Мне некуда идти… Я просто пытаюсь привести свою жизнь в порядок.       Ламберт склонил голову в бок, смотря прямо в глаза, задумчиво наматывая на палец короткую прядь, а потом отпуская и заправляя ее за ухо.       — Да, — сказал он. — Я останусь.       Лютик медленно подался вперед, лишь касаясь своими губами его. Так ненавязчиво и легко, но Ламберту показалось, что в этом касании было все.       — Назови мне его имя, — попросил Ламберт, не смея отдалиться от этого теплого, такого нежного касания. — Кто это был? Кто был таким глупым?       Лютик отдалился и улыбнулся ему, убирая выбившиеся на лоб черные пряди назад.       — Я не понимаю, о ком ты, — прошептал Лютик. — Ведь что теперь его имя значит по сравнению с твоим?       Ламберт усмехнулся, а потом подался вперед, целуя и забирая его в жар своих крепких объятий, в которые Лютик падал с неприкрытым удовольствием.       Абсолютно точно оно уже не имело никакого смысла.       Ведь Ламберт превзошел их всех.