Оскомина

      Кто она?       Девочка, которую вечно кто-то защищает от опасностей, что подстерегают на каждом углу в этом страшном мире страшных людей.       Просила ли она об этом хоть один раз?       Нет.       Ей было бы куда проще, если близкие люди в первую очередь думали о собственной безопасности, а уж потом и об её. Так всем лучше было бы, наверно. Прим не пришлось бы латать чужие раны, прикладывая всю силу воли, чтобы не глотать слёзы прямо в стерильной смотровой. Люди под её чуткой заботой расцветают после тяжёлых болезней, но сама девушка с каждым выздоровевшим подопечным чахнет. Не наружно. Внутри.       Джоан Роулинг писала, что душа разрывается на кусочки, когда совершаешь убийство. Ни черта подобного. Душа Прим раскалывается каждый раз, когда Китнисс оказывается в медотсеке Тринадцатого с очередной травмой, причиной которой можно считать её. Не вытяни Эффи имя «Примроуз Эвердин» на Жатве полтора года назад, ничего этого не было бы. Да, каждые Голодные Игры забирали бы жизни двадцати трёх детей и дальше. Но теперь-то их гибнет куда больше: миротворцы, повстанцы, мирные жители Капитолия и дистриктов. Каждый час забирает десятки жизней по всему Панему. Что ей остаётся? Сглотнуть неприятный комок в горле, заставить руки не так сильно дрожать и верно исполнять свои обязанности. Хоть как-то компенсировать жизни тех, кто погиб за неё.       Испытывает ли террорист вину, когда обматывает взрывчаткой невинных людей и решает, кому жить, а кому умереть? Вероятно, нет. А Прим испытывает, потому что никто ей выбор не даёт. Китнисс не спрашивала, хочет ли сама девочка, чтобы сестра шла вместо неё добровольцем. Нет, она просто вышла из толпы и истерично крикнула фразу, что никогда не звучала на площади Двенадцатого. Лишила выбора сестрёнку, которая предпочла бы умереть сама, чем потерять второго члена семьи.       А теперь что? Война окончена. Выжившие разъезжаются по родным дистриктам, возвращаясь на пепелища революции. Мертвецы схоронены в братской могиле за чертой столицы. Раненые в госпиталях, но никто из них — даже калеки до конца жизни — не жалеет о совершённом. Только Прим смотрит на прошедшие месяцы и снова сглатывает оскомину, напоминающую о её бездействии — в братской могиле погребено худощавое тело матери. Теперь она сама собирает в косу выгоревшие добела в полевых госпиталях волосы, заправляет юбку и смотрит на себя в зеркало. Лицо загорелое, как у сестры, что пытается строить новую жизнь в родном Двенадцатом, щёки впалые прямо как несколько лет назад, когда семья была на грани голодной смерти, голубые глаза потускневшие почти до серого. Возможно ли такое? «Да», — говорит внутренний лекарь. «Да», — вторит внутренний психиатр.       Куда девается та жизнерадостная в самые тяжёлые дни пигалица, что боялась темноты, очередных тессеров и доброй насмешки в глазах сёстры? Она осталась в разбомблённом Двенадцатом, ставшем огромным кладбищем неупокоенных душ. Ныне Прим стойкая, сильнее каждого члена её семьи, взятого в отдельности. Пока Китнисс борется с внутренними демонами, наматывая тёмные волосы на кулак, Примроуз делает то, что у неё получалось всегда, — спасает жизни. И лишь тогда, когда девочка видит искреннюю благодарность в чужих глазах, она понимает — Китнисс пошла на Голодные Игры не зря.

***

      Кто он?       Парень, который получил полную свободу от родителей уже в четырнадцать лет.       Просил ли он об этом хоть один раз?       Нет.       Быть единственной опорой матери и трёх детей — это действительно тяжело. Особенно, когда ты смотришь на жизнь, что происходит вокруг тебя и искренне не понимаешь, почему люди её терпят. Почему каждый год, поджав губы, отдают детей на растерзание капитолийской публике, которая так жадна до свежей крови? Почему никто не смеет раскрыть рот и сказать, что это, чёрт возьми, бесчеловечно? Почему?       Гейл отвечает на все свои вопросы одним днём. Когда единственный раз на его памяти по телевизору показывают казнь неугодного власти. Мальчику четырнадцать, когда он видит, как чумазому небритому парню с синюшной кожей вводят бесцветную инъекцию, которая высасывает жизнь. Хоторн сжимает челюсти до едва различимого скрежета и уходит из дома на целые сутки, которые для родных длятся чуть ли не вечность. А потом приносит свежую дичь и немного денег. Он принимает правила Капитолия. Он осознаёт, что в этой реальности без жертв не обойтись. Но смиряться он не готов. Гейл пойдёт до конца, чтобы те Голодные — в буквальном смысле — Игры, что идут перманентно на территории всего Панема в дистриктах прекратились. Чего бы это не стоило.       Испытывает ли террорист вину, когда обматывает взрывчаткой невинных людей и решает, кому жить, а кому умереть? Более чем. Глядя в пылающие ненавистью глаза Китнисс, которые она с очевидными усилиями пытается отвести в сторону, Гейл понимает это. «Чего бы это не стоило»… А действительно ли оно того стоило? Хоторн выдыхает прерывисто, бросает последний взгляд на девушку, которая… всё. Целая Вселенная. И он уходит, яростно проглатывая ощущение неправильности. Оскомину собственных ошибок, которые не исправить уже никак.       Где тот парень, который горел идеей перемен? Который видел, как уходит жизнь из безвольного тела паренька по телевизору? Куда делась та завидная убеждённость? Она осталась там — на площади перед Дворцом Президента, которая усеяна невинными детскими душами, что так рано покинули тела. Вот и чем он не распорядитель собственных извращённых Голодных Игр, где трибутов не выбирают? Чем он лучше тех, кого так люто ненавидел и желал уничтожить?       Почему так поздно открываются глаза на ту правду, что была очевидна другим? Но не ему. На бронзовой коже, до конца жизни впитавшей в себя мелкую угольную пыль, яркими незримыми метками стоит по клейму за каждую жизнь, потерянную по его вине. Гейл проводит рукой по предплечью, плечу, ключице, шее и пальцами собирает их — эти невинные души, погребённые под обломками капитолийских зданий. Его вина. Его тяжкое непосильное бремя. Теперь Гейл слабый. Нет больше сил бороться, да и не за что. Пока Китнисс по кирпичикам собирает своё бытие заново, Хоторн окидывает напряжённым взглядом горизонт и не видит ни единой цели для существования. Воздух царапает лёгкие. Оскомина горчит незнакомым страхом.

***

      Для капитолийцев летний отдых в Четвёртом дистрикте был ежегодной рутиной, которой они предавались сразу же после завершения очередного сезона Голодных Игр. Тёплая солёная водичка, мелкий жемчужный песок, яркое искрящееся Солнце и местные жители, которые на фоне остальных представителей дистриктов выгодно отличались загорелой кожей, подтянутыми телами и кудрявыми волосами. После революции Дистрикт-4 продолжил быть местом притяжения для отдыха тех, кто внёс весомую лепту в общее дело восстановления Панема или выслужился. К второму типу людей начальство отнесло и серьёзно раненного на одной из операций по зачистке последних миротворческих сил Гейла Хоторна, против его возражений отправив парня на пару недель на море, хотя тот предпочёл бы съездить к семье в Двенадцатый. Осознав, что в таком случае придётся взглянуть в глаза Китнисс, которая за четыре года уже почти оправилась от всего того, что вывалилось на неё огромной лавиной, Гейл принял предложение начальства и собрав все свои пожитки в один малообъёмный рюкзак сел на прямой поезд до Четвёртого.       В отличие от фанатично настроенных капитолийцев Гейлу раскалённый воздух Четвёртого кажется плотным душным и неприятным. Солнце обязывающе слепит глаза, лишая остроты зрения, которая является основным оружием охотника. Повсюду перманентно пахнет солью и йодом. Хоторн хмурится в — ставшей такой привычной — манере.       В след за ним из вагона вылезают другие покалеченные ребята, приехавшие в Четвёртый подлечиться. Гейл на их фоне пышет здоровьем, но два пулевых, полученных в битве за Капитолий, дают о себе знать на фоне глубокого ножевого в бедро. Полсантиметра влево и была бы задета бедренная артерия — смерть в течение пары десятков секунд от кровотечения. Только боль от ран совсем растворяется в агонии душевной, что не отпускает парня ни на секунду уже непозволительно давно. Он и забыл уже, как жить без постоянного болезненного зуда где-то внутри, куда не доберётся ни один нож самого искусного хирурга. Если бы душу можно было потрогать и увидеть — у Гейла она была бы иссушенная и мерзко-чёрная, как уголь, который он бил киркой в шахтах Двенадцатого.       На властный громкий голос машиниста из близлежащих лёгких палаток выбегают девушки, на плечах которых — даже сквозь жаркое марево — видны яркие красные кресты. Доктора, которые должны сделать всё возможное для реабилитации прибывших раненых. Кого-то водружают на носилки, кому-то помогают идти, опираясь на плечо, к кому-то подкатывают инвалидную коляску. К Гейлу со спины подходит невысокая девушка и, перебирая в ладонях акустическую головку стетоскопа, мягко произносит:       — Пойдёмте в госпиталь. Сегодня особенно жарко.       Хоторн слышит чужой голос словно из-под воды. Ощущение беспощадного дежавю накрывает его с головой, и он оборачивается, заставая перед собой удивлённые серые глаза.       — Прим?..       — Гейл.

***

      В отличие от сестры Прим никогда не винила Хоторна в погибели матери под бомбёжкой дворцовой площади. Ей доподлинно известно, кто виновен в её и ещё многих смертях во время революции. К сожалению, так же, как Китнисс не смогла простить Гейла, Прим не простила саму себя. И также, как на коже парня отпечатались невинные души детишек, погибших под бомбами, Эвердин видит на себе саднящий угольный след от каждой жизни, отданной революции. Во снах она слышит каждый предсмертный хрип, каждое нервное обещание, каждый истеричный выкрик. Всё пропускает сквозь себя, отфильтровывая лишь чужие боль и страдания. Давая своему виноватому сознанию хоть шанс прочувствовать всё то, причиной чего является. Хоть шанс на искупление.       Гейл смотрит в глаза Прим и видит в них потухший взгляд Китнисс. Такой, какой у неё был, когда объявили о Квартальной бойне. С тех пор словно целая жизнь прошла, а календарь отмерил всего пять полных циклов да несколько месяцев в довесок. В сидящей перед ним юной девушке не узнать того неопрятного утёнка: фигура приобрела плавные женские изгибы, подбородок заострился, волосы лишь отросли и стали виться кудрями от влажного морского воздуха, взгляд помутнел. На удивление раньше он был более осознанным.       — Где был всё это время? — задаёт нейтральный вопрос Прим, отхлёбывая из оловянной чашки чай.       Дистрикт накрыла плотным одеялом ночь. От моря дует тёплый ветер, волнами колышущий песчаные дюны. В фонарь под куполом палатки настойчиво бьётся светлячок, не осознавая, что огонь запросто убьёт его. Как подростки во время революции. Шли в бой, думая, что приносят великую пользу будущему государству, а поумирали, как мухи, едва раздались первые выстрелы.       — Да знаешь, — неопределённо хмыкает Гейл, неосознанно двигая плечом — разминая мышцу, прорезанную пулей когда-то, — где меня только не было. — Он смотрит на Прим, что ищет ответы на неозвученные вопросы в чайной глади, и не спешит отхлёбывать из собственной кружки. Осточертел солдату этот чёрный чай, которым пичкают всю нынешнюю регулярную армию. — Остался во Втором, пошёл… добровольцем в армию и стал разъезжать по всем дистриктам с заданиями. Вот на последней операции в Шестом загнали группу остатков миротворческой армии в угол, да один из них и выскочил на меня с ножом. Все были настолько удивлены такой атакой, что и позволили ранить меня.       Прим наконец отрывается от собственной кружки и переводит взгляд на перебинтованное бедро Гейла. Хмурится, вспоминая детали, вычитанные накануне из медкарты, и на автомате произносит:       — Артерию почти не зацепило, поэтому и жгут необязательно было накладывать — могли не успеть и был бы ты, как Пит, с протезом. — Гейл задумчиво сужает брови при упоминании имени из прошлого. — А так обычное переливание крови значительно помогло тебе восстановиться. И антибиотики лишними не были. Поэтому, — она зажмуривается и, наконец, боязливо смотрит прямо в глаза напротив, — я не совсем понимаю, что ты здесь делаешь.       — Если тебя это успокоит, то я тоже не понимаю, — пытается отшутиться Хоторн, ставя остывающую кружку на раскладной столик.       Прим усмехается горько. Совсем не так, как стоит, но удержаться не может. Велик соблазн. От Гейла пахнет прошлым, но и от всего вокруг веет лишь настоящим, не более. Будущее недоступно да и смотреть в него сил нет. Есть Хоторн, что сидит рядом и напоминает о том времени, когда самой большой проблемой были голодное урчание живота и неосуществимое желание стать доктором. Теперь не тревожит ни то, ни другое, но счастья как-то не прибавилось. Даже меньше стало. Цепляться за прошлое — глупо, скажет противный голосок подсознания. Прим ответит, что кроме прошлого у неё больше нет ничего стоящего. Построй жизнь заново, посмотри на старшую сестру, которая живёт припеваючи, возразит голос. Эвердин-младшая выдохнет устало и в чём-то согласится с собственным подсознанием, но взять курс на возведение новой жизни не сможет. Компас сбит, и дорогу не показывает. Вот и остаётся чахнуть в статичном болоте, которое никак не меняется уже долгих четыре года.       — А ты здесь какими судьбами? — чтобы устранить неприятную тишину спрашивает парень, проводя грубой ладонью по отросшим волосам.       Эвердин хмыкает и не знает, что ответить.       — А где мне ещё быть? — спрашивает то ли себя, то ли немую тишину. — В Двенадцатом у Китнисс есть Пит. Она понимает, что я выросла и в защите больше не нуждаюсь. Всё в Двенадцатом напоминает о потерях, поэтому делать мне там нечего. А после революции моему потоку предложили практику здесь, в Четвёртом. Я и поехала от отсутствия выбора. — Она осушает кружку до дна и ставит её рядом с полной Гейла. — Здесь неплохо на самом деле. Часто навещаю Энни и их с Финником сына. Я даже роды принимала сама. Он всё больше на отца становится похож, а Энни, глядя на него, сейчас как заново расцветает. — Прим прерывается, сглатывая ком в горле. — Поэтому так тошно смотреть на её счастье…       — Потому что даже она оправилась от революции, — обрывает девушку Хоторн, — а ты — нет, — горько замечает парень, зарываясь ботинками в остывший песок. — Я понимаю тебя, правда. Хотел бы не понимать, но не могу.       Тёплый ветер сменяется свежим, слегка прохладным. Он играется с распущенными после рабочей смены волосами Прим, запутывая их лишь сильнее, холодит кожу щёк Гейла, которые краснеют не от смущения, и развевает тягостные мысли, что шумным роем наполняют головы.       — Знаешь, тут вообще не положено, — резко начинает девушка, поднимаясь с места, — но у меня здесь припрятана бутылка чего-то старого и крепкого, ещё из запасов президента Сноу. — Она смотрит на Гейла сверху вниз, стоя у входа в тент. — Составишь компанию?       — Не откажусь.       Прим выдавливает из себя подобие улыбки и покидает палатку, оставляя Гейла наедине с мыслями.       И всё-таки Китнисс права: малышка Примроуз выросла.

***

      — Ты точно уверена, что швы не разойдутся? — недоверчиво интересуется Гейл, стягивая с ног военные ботинки.       — Да, — уверенно отвечает Прим, пробегаясь взглядом по списку пациентов, приколотому к планшету. — Герметичная повязка не даст воде разъесть швы, тем более никому ещё хорошие водные процедуры не шли во вред, больной Хоторн, — выделяя интонационно последние слова, нетерпеливо поясняет девушка.       — Так точно, доктор Эвердин, — подыгрывает Гейл и сбрасывает с себя футболку, обнажая исполосованную шрамами кожу.       Прим еле сдерживает удивлённый вдох, и на её лице отражается только невинная заинтересованность. Она медленно подходит к парню и, откинув планшет на изгиб локтя, проводит пальцами по фактурным недостаткам кожи. Гейл не терпит чужих прикосновений, но пальцы Прим принимает спокойно. Он позволяет ей водить по покрытой испариной коже, разглядывать уродливые шрамы и даже задать вопрос:       — У тебя татуировка? — неуместно спрашивает девушка, обводя указательным пальцем контуры чёрных палочек и точечек на лопатке. — Что значит?       — На иврите. «Война — это путь обмана», — поясняет парень, чувствуя, как отстранилась приятно тёплая ладонь.       Не хватило выведенных на коже углём меток безвинных жизней? Оставил свою чернилами, чтобы хоть как-то компенсировать собственное уродство. Хоть как-то напоминать самому себе об ошибках прошлого, которые и так не отпускают денно и нощно. Ну так и к чему это? Ребяческая шалость? Скорее самоистязание, поскольку следы чужих безвинных душ не видит никто, кроме него, а эта метка доступна всем. Она даёт понять, что то, что было главным принципом и целью долгие пять лет, обратилось в прах в губительном огне революции, раздутом Сойкой-Пересмешницей, и стало н и ч е м. Лишь ошибкой прошлого, которая будет стоять над тобой всю оставшуюся жизнь, неумолимо напоминая о себе, когда приходится делать определяющий выбор. Шаг в сторону — есть угроза допустить ещё одну ошибку и не факт, что она будет менее катастрофична.       — Разве? — холодно произносит Прим, заглядывая в серые глаза напротив. — Я бы сказала, путь бессмысленного насилия, но эта фраза, наверное, тебе на спину не влезла.       Гейл усмехается с той же горечью, с какой это сделала Эвердин накануне. Отыгрывается. Девушка это замечает, но ситуация уже настолько абсурдна, что она не отвечает недовольством. Прим бросает на пылающий от солнца песок планшет, нагибается вперёд, зачерпывая ладонью солёную воду из прибойной волны, и брызгает на парня, скорчив нарочито недовольное лицо.       — Эй, — с искренней улыбкой ворчит парень и добровольно погружается в воду, слегка шипя, когда под гладью оказывается раненное бедро. — Всё, я слушаюсь.       Прим учтиво наклоняет голову, дублируя улыбку на свои губы, и подбирает с песка планшет, отряхивая его от мельчайших жёлтых частиц. Таких же жёлтых как цветы, которые подарили ей имя. А Гейл водит руками по прохладной водной глади, снизу вверх смотря на девушку: лучи Солнца цепляются за платиновые пряди, путаются в них, просвечивают насквозь.       «Война — это путь обмана».       Хоторн сглатывает подступающее ощущение слабости.