Ожог

Первый глоток виски обжег горло, смывая привкус пороха. Второй пошел привычнее, мягче. На третьем Ренард остановился. Нужно было еще вычистить незарегистрированную «беретту», выкинуть бывшие на нем в этот вечер перчатки, ликвидировать документы Ищейки, так неосмотрительно подошедшей к объекту чересчур близко. Конечно, не было никаких оснований предполагать обыск или хотя бы тень подозрения в его сторону со стороны детективов, но лучше быть готовым ко всему. Он с легким сожалением отставил стакан. Дел было много, как всегда. Он привык. Через час, смыв в унитаз пепел из камина — паспорт, водительские права, счет из специализированного магазинчика за неплохую видеокамеру, — Ренард выехал на Бернсайд-стрит. Неподалеку от реки он бросил перчатки в разведенный местными обитателями в большом баке костер и, подождав четверть часа, позвонил в пожарную часть насчет несанкционированного разведения огня. Забота о благе города была его обязанностью. Вернувшись на оживленную улицу, он свернул в первый попавшийся проулок, где не мигала огнями навязчивая реклама и темнота казалась уютным одеялом. Пять, десять минут. Ночь давала отдых глазам и разуму, смывала заботы, как недавний виски. Медленно, неохотно тумблер переходил от положения «капитан полиции, принц-бастард» к положению «Шон Ренард». Только почувствовав себя освобожденным от мусора повседневных обязанностей, спокойным и готовым принять что-то иное, Ренард тронулся с места. Даже дорога к дому Ника Беркхардта была иной, чем остальные дороги в городе, отличной от них, исполненной особого смысла. Остановившись — как всегда, в одном и том же месте, где асфальт, казалось, был продавлен по форме колес его «юкона», — Ренард скрестил руки на руле, привычно и неспешно прорисовывая взглядом все детали стандартного коттеджа. Было еще не поздно, и за окнами горел свет: желтоватый — в гостиной и на кухне, холодно-голубой — в ванной наверху. Потом свет в верхнем окне погас, а в гостиной мелькнули разноцветные блики — включился телевизор. Ренард не менял позы, даже его взгляд был неподвижен. Казалось, он находится не здесь, не в машине, а разлит в воздухе между лобовым стеклом и простой зеленой дверью. Он мог проводить так долгие часы — если они были в его распоряжении. Даже когда все окна были темными, Ренарду казалось, что дом скрывает свет внутри, как раковина прячет жемчужину. Он приезжал сюда за этим светом, который вошел в его сложную, смутную и размеренную жизнь с появлением Ника Беркхардта.

* * *

Ник ничем не отличался от остальных приходящих на службу новичков. Ренард не сразу понял, почему наблюдает за ним с особенным интересом, будто ожидая чего-то. На самом деле он ждал, когда Ник действительно станет обычным, ничем не примечательным — или обычным очень хорошим — полицейским, но Ник никак не оправдывал этих ожиданий. На глазах Ренарда он превращался из новичка в опытного, знающего свою работу детектива, втягивался в повседневную рутину дел, раздражался из-за съедающей время отчетности, дежурил на Рождество и День благодарения, смотрел, как собирают в черные пакеты фрагменты тел с мест происшествий, терпеливо или не очень вел долгие допросы — и оставался тем же, кем пришел в участок. Было в нем что-то неизменное, не растворяющееся монотонными буднями, как серебро не растворяется «царской водкой», какой-то твердый, как алмаз, стержень. Пламя остается чистым, какой бы грязный мусор не питал его; и Ренард привык к этому ровному теплу, как привыкают к солнцу за летние месяцы. Позже оно стало необходимым; и чем дольше, насыщеннее, непригляднее был очередной день, тем больше Ренард нуждался в тишине этих ночных часов, наполнявших душу подобием покоя. Зазвонил телефон, как будто из другого мира. Ренард принял вызов, недолго вслушивался в тихий, отрывистый голос, затем коротко ответил по-русски. Отключившись, еще раз окинул взглядом уже темный дом, будто прощаясь, и тронулся с места. Дела не ждали.

* * *

Потребность в Нике захватила его душу незаметно и постепенно, словно приливная волна. Даже в мыслях Ренард не позволял себе ничего большего, чем представление существования Ника рядом с собой, в обозримом пространстве, возможно более долгое время. Сталкиваясь лицом к лицу с Ищейками, наемными убийцами, шпионами, стреляя в них на поражение или вздергивая на импровизированной дыбе, чтобы получить необходимые сведения, он действовал словно заводной механизм, учась на собственных ошибках, никогда их не повторяя, находя все новые способы защитить свою жизнь и свои интересы. Выживание было одной из двух его главных специальностей; второй, еще не получившей шанса так ярко проявить себя, было завоевание власти, той власти, которую он заслуживал по праву рождения. Была еще работа, была мать, почти не появлявшаяся, но занимавшая существенную часть его внутренней жизни, были немногочисленные любовницы, используемые так же, как «беретты» — нечасто, но по делу. Все это составляло его жизнь, наполняло ее так плотно, что трудно было втиснуть в это расписание дополнительные занятия — приятные пустяки, которые всегда отметались в сторону железной рукой, для которых никогда не приходило время. Для Ника время находилось всегда, словно вдруг разверзалась некая временная дыра, «карман», откуда можно было вынуть сколько угодно минут и часов, потратив их на анализ данных, на сопоставление «почерка» преступников, а позже на пробуждение Джульетты, на Вулканариса, на поиск сведений в гриммовских дневниках — на возможность находиться рядом с Ником, видеть блестящий от душевных порывов взгляд, слушать его выводы — порой неожиданные, порой предсказуемые. Это была другая жизнь, тесно связанная с его настоящей и в то же время поразительно на нее непохожая. Здесь Ренард никак не идентифицировал себя, на время превращаясь в кого-то несуществующего, в теплый желейный воздух, впитывающий свет Ника. Сознавая странность своего поведения, Ренард оправдывал его тем, что в любой момент может оборвать эту связь и именно поэтому не считает нужным устраивать разрыв немедленно. Он знал, что подобный самообман несвойственен ему, но не понимал, насколько далеко зашел в этом процессе. В какой-то мере лакмусовой бумажкой его состояния стал стремительный роман Ника с Джульеттой Сильвертон. Ренард почувствовал, что его интерес к Нику неоднократно усилился, распространившись в том числе и на Джульетту. Это не была ревность — он нарочно тщательно проанализировал свои чувства на этот счет. Это было любопытство — желание знать, как изменит Ника столь сильное, столь важное чувство как влюбленность. Ренард хотел видеть перемены, и их явное отсутствие почти огорчало. Ник не менялся, но необходимость его присутствия, стремление наполнить им свою жизнь ощутимо возросли. Именно тогда «юкон» стал появляться ночами напротив небольшого снятого Ником для них с Джульеттой коттеджа.

* * *

Неожиданное для всех превращение Ника в Гримма накрыло Ренарда эмоциональным штормом. Непредсказуемой волей судьбы, действовавшей без малейшего человеческого участия, они очутились в одной лодке, и это наполняло его почти непереносимым восторгом — Ренард не помнил, когда прежде испытывал нечто подобное. Однако их взаимоположение в этом мире предполагало множество вариантов дальнейшего пути — от попыток убийства до попыток сотрудничества, и интерес к направлению, которое выберет Ник, несколько дней занимал Ренарда почти целиком, оставляя лишь немногочисленные часы для работы и деловых встреч. У него было преимущество — Ник не знал его сущности, и это давало простор для наблюдений, для отслеживания малейших изменений в сложной структуре его личности, бесценной для Ренарда, словно одно из хрупких творений мастеров стеклянной миниатюры. Страх был одним из двигателей этого шторма, не сразу осознанным и принятым. Как когда-то он ждал превращения Ника из новичка с открытым твердым взглядом в угрюмого или циничного профессионала, так и теперь ясно представлялось, как мех убитых Гриммом существ вплетается в фитиль свечи, составлявший основу личности Ника, как тяжелый жир смешивается с чистым воском, и пламя начинает чадить и гаснуть, оставляя Ренарда в черной вечной ночи. Он был почти уверен, что так и будет; он проклинал гриммовскую сущность и то, что для своего пребывания на земле она, словно в насмешку, выбрала именно этого человека; и он был совершенно ошарашен, увидев, как легко, будто в игре, Ник меняет все правила, не идет на поводу своей природы, но берет ее под уздцы и заставляет двигаться в нужном ему направлении, руководствуясь единственно здравым смыслом и тем светом, что продолжал в нем сиять, казалось, даже ярче, чем прежде. Это выглядело чудом; и Ренард, по характеру и выработавшимся принципам не склонный доверять чудесам, позволил себе глубже вторгаться в жизнь Ника, устанавливать над ней более плотный контроль, оправдывая всеми способами, какими мог, эти неприглядные поступки и стремления. Он жаждал отыскать в Нике то, что навсегда бы перечеркнуло нужду в нем, и в то же время готов был до последней капли крови защищать это яркое пламя, озарявшее его жизнь в полном неведении своей значимости. Порой эта борьба с самим собой утомляла, порой побуждала к действию, но главное — Ренард не видел, чем бы она могла закончиться и хотел бы он какого-либо ее окончания, как не видел и того, что нить, связывавшая его с Ником, становится все прочнее, сравниваясь по крепости со стальным тросом, и о добровольном разрыве уже не может идти и речи. О возможности недобровольной разлуки с Гриммом он тогда еще не задумывался. Увлекшись собственными переживаниями, Ренард едва не упустил из виду то, что он не испытал ненависти ко вновь пробудившемуся Гримму — ненависти, которая для ведьм и колдунов была практически ритуальной. Он объяснял это себе половинчатостью своей натуры, видимо, просто не унаследовавшей всех проявлений ведьминской сущности. На самом деле все было гораздо проще: к тому времени Ник, его образ, мысли о нем и связанные с ним воспоминания занимали в личности Ренарда так много места, что ненавидеть его означало бы ненавидеть часть самого себя. Помимо того, что свойственный ведьмам нарциссизм, особенно обостренный у Ренарда за счет неопределенности социального статуса, не давал ни малейшего шанса для возникновения подобной деструктивной эмоции, Ник составлял еще и его лучшую часть, скрытую, огромную и разительно отличающуюся от всех остальных образов, демонстрируемых миру. В этой части не действовало само понятие ненависти, растворяясь в омывавшем ее свете, исходившем из стороннего источника, но присвоенном Ренардом. Отчасти поэтому он предпочитал не задумываться об этой стороне самого себя — само наличие такой стороны заставляло предположить, что с ним что-то не так, что-то неправильно. Отчасти же причиной служила невозможность обдумывать такие вещи в отрыве от мыслей о Нике — а мысли о Нике неизбежно превращались в воспоминания, видения, фантазии, целомудренные до боли в яйцах. Став Гриммом, Ник не только не изменил своей природе, но каким-то образом не позволил измениться отношению Ренарда к нему. Это было хорошо; это было удивительно; это было едва ли не противоположно тому, чего Ренард ожидал, и это привело к еще большему восхищению Ником, в некоторые моменты доходившему до грани, за которой начиналось преклонение. Однако новый статус Ника был основанием не только для возросшего восхищения, но и для вновь родившихся тревог. Что произойдет, когда Ник поймет, под чьим началом работает, когда узнает о роли, которую сыграл Ренард в истории с Мари Кесслер? Это должно было случиться рано или поздно: Портленд слишком тесен, чтобы работающие в одном участке принц и Гримм сумели таиться друг от друга достаточно долго. Ренарду и в голову не приходило пожалеть о содеянном: его мир — тот, что существовал вне Ника — продолжал жить по привычным правилам, где убийство числилось приемлемым способом решения проблем, а ключ представлял несомненно большую ценность, чем жизнь Гримма. Ник никогда не принял бы этих правил, даже если бы речь шла не о его тете, а о постороннем, неизвестном ему человеке; оставалось надеяться, что он не узнает деталей произошедшего как можно дольше. Надежда, разумеется, не оправдалась, в очередной раз доказав, что на нее не стоит полагаться. Правда вышла наружу очень быстро — на взгляд Ренарда, который надеялся, что у него будет еще немного времени, сам не зная, для чего — время не играло никакой роли в этом убийственном спектакле. С самого начала он знал, какова будет реакция Ника на внезапно открывшиеся обстоятельства — и все же удивление, шок и недоверие в его глазах оказались слишком большой тяжестью, от которой почти буквально подкашивались ноги. Ренард знал, что он сильнее; но стремительно проигрывал Гримму в банальной драке и ясно видел, почему. Каждая его атака складывалась из трех необходимых частей: усилие, требующееся, чтобы осознать необходимость ударить Ника; сам удар, мгновенный, точный, базирующийся на навыках полицейского и ведьминских реакциях; и чувство вины, тут же обрушивающееся следом, предваряя ответное действие противника. Это не было поединком двое на двое, скорее полтора на половину, да и то остававшаяся от него половина сопротивлялась скорее механически, словно телом Ренарда управлял не признававший проигрышей ведьмак. Он сдался при первой возможности, испытав чудесное облегчение от сознания того, что ему больше не нужно поднимать руку на Ника, — и отдал ключ. Это не было помутнением рассудка, или слабостью, или хитростью. Ключ был средоточием власти, козырной картой, ценностью, отдав которую, Ренард не приобрел ничего, кроме шаткого доверия, сменившего почти безоглядное. Трудно было представить себе менее выгодную сделку. Ренард отлично сознавал это, и все же ощущение того, что он выиграл все, что только мог выиграть в этом нелепом поединке, не оставляло его на пути домой. В ванной, раздевшись, он тщательно изучил себя в зеркале. Синяки и ссадины не стоили внимания, но Ренард все же подробно осмотрел их, будто искал в этих хаотично разбросанных повреждениях некий код, тайное слово, послание, адресованное только ему и для верности нанесенное на тело самого адресата тайнописью лопнувших капилляров и нарушенной целостности тканей. Большинству из повреждений предстояло сойти к утру, и эта мысль неожиданно вызвала легкий укол досады. Было жаль терять свидетельства контакта с Ником, следы, оставленные им на теле Ренарда, — возможно, единственные, которые он когда-либо оставит. Прикосновения к гематомам и рассеченной коже оказались болезненными и возбуждающими, Ренард с трудом заставил себя остановиться. Он вовсе не хотел думать о Нике в таком ключе, но недавний контакт был слишком откровенным: сброшенные маски, вскрытые тайны, тяжелое дыхание и разгоряченные тела. Выставленная на минимум температура воды не помогала, и Ренард сдался, прикасаясь к себе и присоединяя отныне ко всем своим мыслям о Нике еще одну — фантазию о том, как иначе могла бы закончиться эта драка. Он оправдывал себя тем, что вымыслы никому не наносят вреда, но знал, что теперь смотреть в глаза Беркхардту станет еще труднее. Впрочем, он всегда находил в преодолении этой трудности какую-то особую сладость, которую иные находят, укладываясь на гвозди или глотая огонь. Но он все еще верил в свою способность отбросить лишнее, когда это будет необходимо.

* * *

…только вряд ли ждал, что выйдет именно так. Пистолет привычно лег в руку, восприятие обострилось, проснулись рефлексы — принц-ведьмак вышел на охоту, и это грозило многими неприятностями тем, кто осмелился встать на его пути. Обычное, заурядное, набившее оскомину противостояние Вены и Портленда; вот только причина, толкавшая Ренарда вперед, к числу заурядных не относилась. Гриммы спасали королей — такое случалось. Короли не рисковали жизнью ради охотников. Но Ренард готов был рискнуть. Он не чувствовал страха — только бешеную злость и ледяную ярость, и еще бессилие, с которым провожал взглядом взлетавший самолет. Это был момент истины — момент, когда притяжение между тем фантомным Ником, что жил в нем, и тем настоящим, что поднимался в небо в железном гробу, грозилось разорвать его надвое. Именно тогда к Ренарду пришло осознание, что тем лишним, что потребуется отбросить в сторону в случае нужды, скорее всего, станет его собственная жизнь. Он привык считать Ника, с его открытой улыбкой, внимательным взглядом и уникальным мировоззрением, существенно важной частью своей жизни. Теперь же со всей неприкрытой отчетливостью обнаружилось, что это была ее единственно важная часть, без которой теряло значение все остальное. И пока разум пытался примириться с этим новым знанием, тело, более послушное сердцу, уже действовало, максимально точно, расчетливо и осторожно, используя все наработанное годами умение обезопаситься — но сейчас не ради себя. Ренард навсегда запомнил то ощущение бесконечной тьмы и холода, которое испытал, находясь рядом с отравленным ядом Смертоплюя Ником. Будто задули свечу, думалось ему в перерывах между переговорами по рации и петлянием по лесу вслед за идущим по запаху Ника Монро. Фантомные волдыри на ладони ныли, напоминая о силе и прекрасной ярости некогда пылавшего рядом пламени. Неизвестно, что он сделал бы в тот момент, если бы не знал о чудодейственном зелье Розали; и он не позволял себе задумываться об этом, подозревая, что окажись Ник навечно пустым сосудом, от всей семьи Кроненбергов осталось бы не больше того, что можно сложить в какой-нибудь другой сосуд, вроде керамической вазы для праха. Ренард ни о чем не жалел, просматривая один за другим венские ролики с места аварии Эрика, но с удовольствием оторвался от них, чтобы встретить вошедшего в кабинет Ника. Самым трудным оказалось не шагнуть навстречу и не ответить собственническим объятием на сдержанное приветствие. Он справился с собой и тут же пожалел об этом. За пролетевшие как один миг сутки у него не было времени заметить, каким образом сказалась на нем краткосрочная утрата Гримма. Оказалось, что нет никакой разницы, лишится он Ника навсегда или на какой-то, пусть даже небольшой срок — это было одинаково неприемлемо, это разрушало не только ту его часть, где давным-давно обосновался источник ровного, ясного огня, освещающего самые темные дни, но и все остальные части, касавшиеся работы, семьи, друзей, врагов, взглядов на мир, ценностей, самого смысла существования. Организация убийства сводного брата столкнула его еще немного глубже в бездну, в которой он находился уже давно; но это не имело никакого значения, пока над бездной на недостижимой высоте пылало пламя — не указатель, не символ надежды, не какая-нибудь иная из ненужных вещей — обычное пламя, способное и согреть, и обжечь. В тепле Ренард не нуждался. Я собираюсь сгореть, подумал он, глядя на Ника, рассказывающего о последствиях своего отравления. Иных способов приблизиться к огню для Ренарда не существовало. Его потребность в Нике начинала переходить разумные пределы, и это грозило бедой либо Нику, либо ему самому. Несложно было понять, что Ник из списка исключается априори. Он не должен был ничего узнать. Свои проблемы Ренард привык решать самостоятельно. Выражение «разделить ответственность» было ему незнакомо. Ника никак не касалось то, что какой-то колдун, завороженный увиденным в нем светом, собирался устроить для себя из этого света персональный костер. Терзаемый чувством вины за случайное убийство — ни одному Гримму не пришло бы такое в голову, ни одному, кроме него, — он был сгустком живого огня, и Ренард не стал привычно отгораживаться от него понятиями любопытства и желания. Нику требовалась помощь, и он предоставил ее — не так, как прежде, не просчитывая последствия по всем параметрам, а заботясь лишь о том, насколько это будет правильно и хорошо для Ника. Когда тот ушел, Ренард уставился в монитор, где минуту назад бесстрастное видео, запечатленное накануне барной камерой, демонстрировало другого Ника — потухшего, темного, но не менее дорогого. «Я люблю его, — подумал Ренард, фиксируя словами то, что уже не оставляло места для сомнений. — Я люблю его, а значит, приоритеты сместились. Об этом никто не должен узнать». И в первую очередь об этом не должен был узнать сам Ник.

* * *

Можно сказать, что с этого дня все изменилось — или не изменилось ничего. Все зависело от точки зрения. Они будто поменялись местами: у Ника обнаружилось множество дел, каждое из которых имело свой вес и значение в общей картине, будь то проблемы с Джульеттой, появление Джоша Портера или навестившая Портленд Беда. Ренард тоже был занят: сбор сведений о планах Семьи, неотступные Ищейки Феррат, связь с Сопротивлением, вынашивающая ребенка и честолюбивые планы Адалинда… он успевал контролировать все, отдавая себе отчет в том, что теперь именно эта сторона жизни, прежде бывшая главенствующей, превратилась в картонное поле, по которому перемещались оловянные солдатики; один — со значком капитана полиции. Настоящей, подлинной, полной смысла стороной стала та, где он разговаривал с Ником, передавал ему информацию о действиях Адалинды, выслушивал отчеты; склонялся голова к голове к монитору, хлопал по плечу, отправляя на задание, здоровался по утрам кивком и коротким взглядом. Ренард не имел представления, как ведут себя любящие люди; именно поэтому у него получалось вести себя совершенно на них непохоже. Сближение было исключительно односторонним; ведьмак уже оказался на опасном расстоянии от костра — так, что на лице ощущался жар, потрескивали волосы и стягивалась, пересыхая, кожа. Ренард все еще отдавал себе отчет в том, что костер — исключительно его рук и воображения дело, что Ник остается прежним, неизменным пламенем над свечой, чуть колеблющимся светом над бездной. И это не должно было измениться ни при каких обстоятельствах, поскольку только это и имело смысл в новой, вывернутой наизнанку жизни Ренарда. Раньше он эгоистично наслаждался близостью Ника, тем необыкновенным и будоражащим, что тот вносил в его дни; теперь в чистый, беспримесный эгоизм щедрой рукой долили тревоги, беспокойства, забот и переживаний. Ренард понимал, что это — следствие той самой любви, невозможность испытывать которую век за веком лишала ведьм и сопутствующих ей механизмов сосуществования, в конце концов ставших в их глазах признаком нелепости и слабости, поводом для насмешки. Сейчас, заново открыв их для себя, Ренард видел, что это действительно свидетельство слабости — но в то же время и источник силы, оценить которую было невозможно, не почувствовав ее. Беспокойство за Ника истощало его; он понимал, что им можно управлять, в открытую давя на кнопку с надписью «Ник Беркхардт»; и в то же время именно это давление могло вызвать невиданной силы взрыв, толкнуть его на самые отчаянные поступки в случае угрозы потерять Ника. Потеря, утрата были из числа тех категорий, которыми ведьмы не оперировали, предпочитая понятия ущерба и убытка, более практичные и материальные. Никто из них не понял бы Ренарда, заранее согласного отдать все, чем владеет, чтобы не лишиться того, что ему не принадлежало. Мало-помалу тревоги, беспокойство и переживания переросли в единое цельное чувство, равное по силе любви, которой оно питалось, и этим чувством был страх. Все, что прежде казалось разумеющимся само собой, — выезды, задержания, столкновения с существами, — все, что обычно и беспрестанно делал Ник в качестве полицейского или Гримма, теперь стало для Ренарда источником непрекращающейся тревоги. Если бы он мог, он не выпускал бы Ника из вида ни на минуту; но это было недостижимо, и приходилось не просто ждать, а заниматься своими делами, тоже не терпящими отлагательств, чувствуя, как стягиваются узлом внутренности и ведьмак проступает наружу в складке возле губ и на тыльных сторонах ладоней. Потом Ник возвращался, рано или поздно, довольный или расстроенный, усталый или полный злой энергии, и Ренарда отпускало, узел развязывался, позволяя сделать полный вдох, отзывавшийся даже в позвоночнике. И это было терпимо по сравнению с теми днями, когда Ник сталкивался с чем-то действительно опасным, и Ренард вдруг ощущал тяжелое, абсолютное знание, что тот не вернется. Прежде его жизнь была предсказуема в каждом своем сюрпризе: Ренард мог мгновенно оценить любую ситуацию на основании готового шаблона и подобрать адекватный способ реагирования. Сейчас, с Ником, у него не было никаких шаблонов; все, что он испытывал, было впервые, новым, не переживавшимся никогда ранее. Даже его зачатие не было продиктовано обоюдной страстью — Элизабет Лассель, как всякая приличная ведьма, руководствовалась расчетом, вступая в связь с высокопоставленным человеком. Ренарду абсолютно не на что было опереться в тех чувствах, которыми он теперь жил, и это делало его положение относительно Ника еще более неустойчивым. Он действительно сгорал — от недоступной близости Ника, от необходимости держать лицо, от страха лишиться даже этих, незначительных по сути вещей, имевших для него абсолютную важность. Так выедает тело огонь, и так съедает любовь душу ведьмы или колдуна — поскольку изначально одно не должно соприкасаться с другим. Соединив несоединимое, Ренард обеспечил себе персональное аутодафе, отменить которое никто не был в состоянии. Именно так обстояло дело в момент его следующего прозрения. Ломая голову над причиной очередного визита в Портленд Адалинды, Ренард вдруг понял, что его страх лишиться Ника в какой-то момент потерял значение, поблек перед яркой силой иного, прежде не существовавшего либо не осознававшегося страха — за жизнь, здоровье, счастье Ника. Если еще недавно Ренард ставил превыше всего собственную любовь, так дорого ему дававшуюся, то в этот вечер, глядя в экран ноутбука с расписанием рейсов «Люфтганзы», он понял, что его чувство совершеннейшая мелочь, что значение имеет не оно, а единственно лишь его причина — сам Ник. Это стало настоящим открытием. Отойдя от ведьм так далеко, что только случайно замеченное отражение схлынувшего лица напоминало ему о его сущности, он все еще удивлялся проявлению в себе обычных человеческих черт. Раньше он оберегал Ника как собственность; теперь он хотел уберечь Ника ради него самого. Осознать это было так же странно, как осознать автономность какой-либо части собственного организма. Впрочем, он и так уже распадался на части — ведьмак, Ник, Ренард поочередно предъявляли права на его тело и сознание, и клея, способного соединить их во что-то жизнеспособное, не существовало. Поэтому так или иначе, исход можно было считать предрешенным, но у Ренарда было еще достаточно сил для надежды на что-то иное. Действовать он умел и любил и, получив из рук Адалинды зелье, поверил, что у него все получится. Не было ничего проще, чем передать препарат Нику; и в его взгляде плеснулось искреннее удивление, когда незамеченный им в желании как можно скорее найти Ника Ищейка всадил три пули в его тело — словно в насмешку, по одной на каждую из составлявших его сущностей. «Как же так?» — билось в голове, он ведь еще не успел помочь Нику, а значит, не мог умереть. Девушка — Тереза, Беда — склонилась над ним, и Ренард понял, что ему дается еще один, последний шанс. Огонь уже пожирал его внутренности, и сдерживать стоны было нелегко, но необходимо, чтобы Тереза все точно поняла и разобралась. Умирая, он питал самую простую надежду — на то, что она все сделает правильно.

* * *

Он несказанно удивился, придя в себя. Понятия жизни «по ту сторону» для ведьм не существовало, так что не было никаких сомнений в том, на каком свете он находится — и благодаря кому. Мать стояла рядом, и ее взгляд, больше, чем едва удерживаемая внутри ведьма, говорил о ее ярости и решимости. — Как ты дошел до такого состояния? — Она вглядывалась в него, будто хотела извлечь ответ напрямую из черепа, как вынимают мозг при бальзамировании. — Кто это сделал с тобой, Шон? Кто она? Ренард улыбнулся. Жить оказалось до странного приятно. — Не она. Он. — Кто он? — Ты знаешь. Она поджала губы и опустила плечи, будто гнев и ярость покинули ее с легким выдохом. Ее голос звучал почти нежно, когда она снова заговорила. — Шон, мальчик мой, первое, чему учат всех ведьм — не связываться с Гриммами. — Я знаю, мама. — Он никак не мог перестать улыбаться — от радости говорить, дышать, снова жить. — Это вышло случайно. Хотя нет, ты права. Пожалуй, я мог это прекратить, по крайней мере, вначале. Но пошел на поводу у своих желаний. — Обычное дело для ведьм. — Мать поправила его простыню, тронула волосы. — Но теперь ты должен остановиться. Это убьет тебя. Любовь убийственная штука для ведьм. Ренард даже не пытался ответить — он был слишком слаб, чтобы думать сейчас о Нике, чтобы хоть ненадолго отдать себя во власть этого пламени. — Ты поговоришь с ним, — отрезала мать. — А перед этим я все ему объясню. — Нет! — Ренард попытался подняться, но сил было недостаточно. — Зачем? — Затем. Не хочу потерять сына. Спорить с ней было бесполезно. К тому же его обожгло изнутри жарким огнем при мысли о том, что Ник все узнает. Не имело значения, что он скажет и что подумает. Но он будет знать, и одно только это перекраивало Ренарда основательнее, чем любой скальпель. — Все в порядке? — первым делом спросил он Ника, когда тот пришел. Едва к нему вернулась способность здраво мыслить, Ренард вспомнил, что так и не знает, все ли у Ника хорошо. Тот был жив и здоров, но подействовало ли зелье? Оказалось, что ничего не вышло. — Прости. — Чувство вины захлестнуло его с головой — еще одно малознакомое чувство, к которому теперь, очевидно, придется привыкать. — Это моя ошибка. Я не заметил Ищейку. Мы все исправим… — Неважно. — Ник выглядел слегка погасшим — Ренард различал в его настроениях столько нюансов, сколько видят их японские художники в палитре черной краски. — Я еще ничего не решил. Многое изменилось. Ренард не мог больше ждать. Его лимит терпения, очевидно, исчерпался на тех пулях. — Моя мать… — Ваша мать мне все рассказала. Он ничего не добавил, не отвел взгляд, ни намеком не обозначил своего отношения, и Ренард почувствовал отголосок недавних тревог — слабый, как и он сам, но обещавший вновь набрать силу. — Ты ведь не исчезнешь, Ник? Обещаю, ничего не изменится, тебе нужно будет только забыть об этом и жить, как прежде. Все останется как было, я обещаю. Обещаю, Ник. Просто останься, не уезжай никуда, не принимай поспешных решений. Вот увидишь, все будет, как раньше. — А что будет с тобой? — Ник наконец посмотрел на него — по-настоящему, не вскользь, не поверхностно, и Ренард обнаружил в его взгляде любопытство. — Как живут безнадежно влюбленные ведьмаки? Он обладал потрясающим умением делать сложное простым. Ренард осторожно засмеялся, положив руку на грудь, словно удерживая смех. — Не знаю. Прежде такого не случалось. — Тогда я останусь. Будет интересно посмотреть, — заключил Ник, и Ренард узнал огонь, вспыхнувший в темных глазах. За неимением лучшего он решил считать это надеждой.