Хранители

Где-то там меж облаками шелестят крыльями слуги Божьи.... Может быть и шелестят. Но точно не здесь. Здесь, меж серых облаков, крыльями шелестят только они. Многие думают, что за ними с облаков кто-то наблюдает. И окажутся правы. Только это не совсем ангелы. Вместо белоснежных крыльев они переливаются всеми оттенками серого и даже черного. Вместо белоснежных мантий самая обыкновенная одежда. Вместо золотых колонн обычные домишки. Вместо того, что бы спасти вашу жизнь, они скорее ее заберут. Никто не знает, как называется их город. Это просто город и он просто на небесах. На серых и белых облаках, недоступных человеческому миру. Они живут здесь. Рождаются, растут, учатся и умирают. Все как у обычных людей. Только продолжительность жизни выходит за грани понимания, а вместо изучения точных наук и агрономии здесь изучают как правильно отделять и переводить души в иной мир. Ведь это город Жнецов... Люди ошибочно могут посчитать их плохими, если они так поступают, но правда в другом. В том, что жнецы не выбирают свою судьбу. Они рождаются со своим предназначением и выполняют его до самого конца. Не дать душе погибшего заблудиться в огромном мире и помочь безболезненно отделиться от тела - вот их истинное предназначение. Они не ходят за вами всю жизнь. Они приходят в нужное время в нужное место. Люди называют их по разному. Самое распространенное - Смерть. Однако, даже они не знают, существует ли она на самом деле. Возможно, они действительно являются ее непросвещенными прислужниками, и поэтому цвет их крыльев ничуть не похож на цвет тех существ, что описывают в духовных писаниях. По крайней мере, так было.... Чуя с самого начала понимал, что с ним что-то не так. Когда на тебя постоянно кто-то коситься и словно то ли боятся, то ли презирают, а родители стараются как можно меньше выпускать из дома даже во двор - трудно не придти к такому выводу. И долгое время он не мог понять, в чем же причина? В ярких рыжих волосах? Или в их сочетании с глубоким оттенком голубого глазами? Но нет, здесь есть и рыжие и голубоглазые, и даже с теми проклятущими веснушками, вид которых заставляет Чую морщить нос каждое утро. Но когда тебе пять ты уже можешь ослушаться родителей, когда город не столь велик, что бы не прочесать его ребенком, Чуя понял. Город Жнецов - удивительное место, где вместо светлых ангелов ходят люди с серыми крыльями и возможно даже черными. И он, с белоснежными.... Да, при рождении у него за спиной нашли белые перышки, но не придали этому значения, ведь у многих жнецов так сначала и в течении года крылья приобретают светло сероватый оттенок. Но прошел год, прошло два и так до пяти, а крылья его только светлели и становились больше. И в этом сером городе он словно светился с ними, бросался в глаза и привлекал всеобщее внимание, но вряд ли позитивное. Он был другим. Родители боялись. Все боялись. За всю историю города такого еще не было. Редко рождались жнецы с легким серым цветом, что при ярком освещении можно даже спутать с белым, но даже запихнув в самою кромешную тьму, цвет его крыльев невозможно спутать с серым. Чуя понимал, что он другой. Но не понимал, что в этом плохого. Он ведь никому ничего не сделал, никого не трогал и никого не обижал. Так почему ему нельзя покидать семейный двор одному? Почему родители даже вопреки всему смотрят любяще и с таким сочувствием, когда в очередной раз отказывают сыну в прогулке за пределами двора, при этом поглаживая по головке? И почему эти крылья достались именно ему? Время шло. Чуя рос, а крылья все так же оставались белоснежными. И то казалось, на их фоне и снег поблекнет. С ним не общались. Ровесники его сторонились. Даже не смотря на то, что у него проявились все способности жнеца, на него все равно смотрели косо. Будто он сейчас напрыгнет и укусит. Единственной радостью оставалась появившаяся пять лет назад серокрылая сестренка. Практически единственное живое создание в этом городе, что искренне ему улыбается. В конце концов Чуя свыкся. Со своей ролью. И положением. Ему вопреки всему хотелось стать хорошим жнецом и гордостью хотя бы для своих родителей. Хотя способности жнеца выражены слабо, но он старается и идет до победного конца. Особенно, когда до выпуска из школы осталось всего ничего и уже после ты точно определяешь свое предназначение.

***

Чуя поправляет лямку рюкзака и смотрит в небо, тихо шагая по серому асфальту, думая, до чего много жнецы переняли у современных людей и зачем им вообще этот асфальт, если машин здесь нет, а он через пару метром взмахнет крыльями и перелетит на другое облако? Но им этого никто не запрещал, так почему бы и нет. Над головой пролетают сверстники, что-то бурно обсуждая, но становятся тише, замечая одиноко идущую внизу фигуру. Кто их знает, возможно, темой их обсуждения был именно он? А может у него уже просто паранойя, хотя ему уже все равно. Школа не меняется изо дня в день. Большое скопление серокрылых ангелов подростков о чем-то трепещется, чуть ли не буквально шелестя крыльями от нетерпения. Ах, точно же. Сегодня же один из учителей обещал устроить им сюрприз, но как-то слух достиг невероятных масштабов и сейчас всем натерпелось узнать, что же будет. - А вдруг, нам позволят спуститься к людям за душами? - улавливает Чуя краем уха. - Может быть. - говорит кто-то второй. - А нам разве не рановато? - третье лицо. - Но если учитель позволит, значит, не рановато! - снова восторженно пищит первый, словно они уже сейчас спускаются вниз. - Может, они хотят посмотреть на наши реальные возможности? - снова второе лицо, - А ты как думаешь, Дазай? Сердце резко сжалось и отдало болью и Чуя ускорил шаг, что бы не поддаваться соблазну и смотреть в сторону громкой компании. Так будет лучше. Но уже на пороге здания он не выдерживает и краем глаза все же смотрит. Его фигура всегда выделялась даже среди толпы. И высотой, и внешностью, а еще черными как смоль крыльями. Чуя знает Дазая с детства. Шутка ли судьбы, но они являлись не просто одинаково привлекшими внимание цветом своих крыльев ровесниками, но еще и соседями. И в то время Осаму был его единственным другом. Единственным, кто не смотрел на него косо, кто не обходил стороной, а наоборот подошел ближе. И родители Чуи были настолько рады этому, что без возражений позволили соседскому мальчику приходить в их двор в любое время суток. Но они взрослели. И Дазай стал все чаще исчезать, пока не пропал совсем. Чуя не сильно бы огорчался, ведь он всегда подозревал, что так и будет. Что его единственный друг рано или поздно захочет общаться не только с ним, что ему станет скучно с ним одним, с одиноким недожнецом из соседнего двора. Вот только была одна проблемка. А именно влюбленное сердце, в котором успел поселиться образ чернокрылого ангела. И которое спустя пару лет так и не отпустило этот образ, а они все так же не общались. Если пересекались, то молчали. Учась в одном классе не называли имен друг друга. Чуя кажется вечность не видел устремленных на него карих глаз и уже уверил себя, что никогда не увидит. А сердце любило, восхищенно замирало и пускалось в пляс при виде жнеца. А Чуя ругал неугомонное и себя, ведь вожделенным мечтам никогда не сбыться. По классу вознесся восторженный гул. Чья бы то ни была догадка, но он оказался прав. Учитель действительно решил устроить им пробную вылазку в низший мир. Нет, они конечно и раньше спускались к людям, но никто из них еще ни разу не забирал душу. Они только учились концентрировать свои силы, что бы ухватиться за золотые нити жизни, что тянутся от каждого человека ввысь, но несмотря на людскую суету никогда не переплетаются, но жнец обязан не перепутать нить, поэтому чаще всего ее обрезали прямо возле тела. Хватаясь за нить за миг до смерти человек может увидеть жнеца еще будучи живым, поэтому во время неудачной концентрации живые могут увидеть расплывчатый образ, что человеческий род решил прозвать привидениями и чем часто грешил Чуя. Признать честно, Чуе были интересны люди. Они ему нравились, он бы хотел взаимодействовать с ними больше, но это больше прерогатива демонов, которые к слову все же существуют и не ладят со жнецами. Причина тому не понятна, но они их просто не любят и небесные жители отвечают им тем же, поэтому подземным тварям лучше не попадаться. Поэтому Чуя хотел стать исполнительным лицом, что бы каждый день видеть человеческие лица. А теперь он спустится туда, что бы забрать и проводить свою первую душу... - Досье на ваших подопечных у вас на руках. Дальше, вы самостоятельно их находите и работаете с ними, но мы будем присматривать. Чуя смотрит на светлую папку. На первом листке отсвечивает в свете луны фотография светловолосого кудрявого мальчика со светлыми голубыми глазами лет девяти. И сегодня он должен забрать его душу и проводить в иной мир. Учитель дает сигнал и жнецы разлетаются в разные стороны. Погодка сегодня дождливая, хотя в этом мире никакие явления не могут на них повлиять, никакие физические объекты не способны их остановить. Они способны пробраться в любой уголок этого мира и схватить любую нить, что сейчас бесконечным золотым потоком поднимались вверх. Пока жнец не захочет, нити тоже его не задевают, но Чуя все равно пытается виртуозно облететь несколько из них. Чуя увлекается и ему понадобилось некоторое время, что бы найти первого подопечного, который вопреки всем стандартам находился не у себя дома, а где-то в лесу, вместе с еще несколькими разбросанными по лесу золотыми нитями. Чуе они ни к чему, ему сегодня нужна только одна. Он хмурится, наблюдая, как маленький мальчик снова спотыкается и падает в грязь, пачкая светло-голубую пижаму и царапая босые пятки о камни, но ребенок подрывается и с бешеным страхом бежит дальше, не позволяя себе оборачивать взгляд назад, словно это его спасет. Не спасет. Думает Чуя, ведь прямо за его подопечным бежит средних лет страшный мужчина с топором в руках. С окровавленным топором. Что-то в голове жнеца складывается и он примерно понимает, как должен покинуть мир его подопечный. Внутри накатывает какая-то грусть. Если он правильно понял, то этот мужчина - серийный убийца, а все те золотые нити и его подопечный - его жертвы, которые, видимо, смогли убежать, чем и вызвали гнев похитителя. Значит, скорее всего, те дети тоже умрут этой ночью, но сначала этот мальчик. Интересно, сделал ли он что-то плохое в своей жизни? Ему всего девять, а жить ему осталось не больше пятнадцати минут. Вот сейчас, когда он перепрыгнет тот камень, снова зацепится за ветку и просто повернет не вправо, а влево и попадет в западню. А ведь дорожная магистраль так близко, а ведь там действительно могла ехать машина, там действительно у ребенка было бы больше шансов выжить. Но все это только могло бы быть. Этого не будет, ведь прижатый к стволу дерева, боясь издать и звук, боясь моргнуть и смотря на своего потенциального убийцу мальчик сейчас умрет. А Чуя не понимает, почему жизнь, нить, этого ребенка должна оборваться сейчас? Почему он должен ее сейчас оборвать? Кем бы мог стать этот ребенок, неужели, человеком, хуже, чем тот, что сейчас стоит перед ним? Внутри что-то бушует. Это негодование от несправедливости, что тот мир забирает у этого лучших так рано. И хуже становиться от того, что жизнь этого ребенка должен оборвать не столько этот мужчина, чем он - Чуя. Ведь пока нить жизни цела, жив и человек. А обрезать нить может только жнец. Но у него нет времени думать над этим. Время вышло. И в тем, как поднимается над мальчиком заляпанный топор, Чуя заносит косу над золотой нитью.

***

- Чуя Накахара, за нарушение Кодекса Жнецов Вас приговорено к наказанию в виде исключение прав жнеца и лишения крыльев. Народ встревожено вздыхает, но Чуя только с разочарованием окидывает их глазами. Вы так вздыхаете, но все равно стоите здесь, что бы посмотреть на зрелище. Крутится у него в голове. По телу проходит дрожь и неприятное чувство. Он дергает плечами, что бы снять дискомфорт, но только тревожит крепко связанные и стертые веревкой запястья и почти скулит, утыкаясь носом в облако. Ноги затекли, пальцы не чувствуются. В ушах бьется сердце и крылья дрожат. Мужчина с седой бородой и темно-серыми крыльями подходит к нему. Чуя видит в его руке клинок с золотой рукояткой и отблескивающим голубоватым серебром раскаленным лезвием. И кажется, только сейчас до него дошло, что именно должно произойти. Прямо сейчас, в эту минуту, его лишат крыльев. Его, пусть и белых, непризнанных, но все же крыльев. Обзору становятся доступны только ноги и дыхание спирает. Он чувствует, как морщинистые пальцы берут одно его крыло, вытягивая его, заставляя раскрыться, и то вибрирует в его руках от дрожи. Чуя часто видел трепыхавшихся от страха маленьких птиц, когда спускался к людям. Казалось, что у тех видно, как сердце бьется под грудной клеткой, а крылья трепещут так, слово это способно вызвать тайфун и отогнать опасность. Он не понимал этого. До сего момента. Ведь теперь, ему хочется сделать так же. Бешено замахать белоснежными крыльями, что бы они прогнали всех присутствующих прочь, а он мог спокойно уйти. Но он не может. Страх съедает душу, а в горле вибрирует тошнотворный ком. Проскакивает даже мысль начать умолять о прощении, пообещать, что больше так не будет, что сделает все, что ему будет велено, только не лишайте его самого ценного в жизни. Однако язык только противно сводит и он бьтеся об небо и зубы. В глазах собирается влага. Чуя, словно в последний раз, оглядывает собравшихся вокруг него кругом жнецов. Он искренне надеется, что его родители не смотрят, и уж тем более младшая сестра. Он надеется, что здесь не будет еще одного человека, но кажется от сердца откололся кусок, когда где-то в уголке мелькнуло черное крыло, которое ни с чем не спутаешь. Тем временем в чужих руках оказались оба крыла. Чуя слышит взмах лезвия и кажется на секунду теряет сознание, когда то соприкасается сквозь перья к коже. Крик вырывается раньше, чем он успевает его осознать. Ему кажется, что он со стороны видит, как лезвие впивается дальше и обливается кровью, пачкая подсмоленные от жары белоснежные перья, одновременно с этим детально ощущая это на себе, как под напором меча трещит кость, обгорают нервные окончания. Все тело обдает жаром, будто его запихнули в котелок и с глаз льются градом слезы, а мысли заглушает неимоверная боль. Хочется, уже самому вырвать эти крылья, только бы прекратили. Крылья жалобно трепещутся, с каждой секундой ослабевая все больше. Горло неистово болит, голос охрип, но он продолжает кричать, больше теперь напоминая раненного зверя, которого никак не могут добить. Чуя то утыкается лбом в облако, желая разбить его к чертовой матери, то снова вздрагивает и кричит куда-то ввысь. Пытка кажется бесконечной, словно его мучают уже несколько часов, а то и дней. И боль не утихает, с жаром от меча становится сильнее, а он даже не может потерять сознание, что бы на секунду дать разуму отдохнуть, словно он тоже плавится вместе с костями под оперением. Он буквально слышит как рвутся сухожилия, как пламя разъедает плоть, трещит, отставляя за собой только пепел. Он задыхается, и вообще не уверен, что дышит. Глаза видят только соленую воду, а все нервные окончания будто собрались в одном месте. Когда до ушей доносится свист клинка, Чуе кажется, что тот все еще в нем. Ведь боль ничуть не утихла, она еще здесь. И кажется, рана от отрезанных крыльев достигла самого сердца. Ведь сейчас то обливается кровью и желчным комом подступает к горлу. Уши слышат, но не разбирают слова. Только понимание, что вокруг шепчутся и шорох одежды, когда каратель отдаляется от него с его крыльями в руках. Он так же что-то говорит, а после раздается звук ржавого метала о камень и звуки дикого пламени оглушает, заставляя раненное сердце биться снова, продолжая истекать алой жидкостью. Огонь преисподней. А так же портал в подземный мир. Чуя знает, что сейчас будет. Ему хочется потянуть руку, ухватить старика за белоснежную мантию и остановить. И плевать, что тот все равно далеко и он не дотянется. Руки снова ноют, когда веревки вжимаются в разодранную плоть. Чуя снова хрипит и валится набок. Спина горит, все выше поясницы отдается только глухой болью, а на ней самой ощущается горяча жидкость, пропитавшая насквозь рубашку. Грудь вздымается еле-еле, а глаза даже сквозь слезы широко смотрят, как рука заносится над костром. Крылья в тех руках кажутся еще живыми, кажется, что он и до сих пор трепещут и готовы упорхнут словно бабочка, только отпусти. Не убивай. Отпусти. Пожалуйста. И рука разжимает. Но крылья не улетают. Они падают в огонь и только первый язык коснулся белоснежного пера, те вмиг превратились в пепел, осыпаясь в преисподнюю. Все. Это конец. Кажется, он даже на секунду перестал чувствовать боль. И кажется, он ее даже и не чувствует уже. Даже слезы перестали лить из глаз, а те только смотрели, в то место, где только что сгорела вся его жизнь. Все его прошлое, нынешнее и будущее, все возможности и надежды, даже те самые страдания. Словно никогда и не было. В ушах снова раздается писк. Его оглушило и он совершенно не обращает внимания на то, что творится вокруг него. Теперь уже все равно. Какая разница. И только разум посещает эта мысль, глаза застилает темнота.

***

Уже неделя. Прошла чертова неделя с того самого дня. Прошла чертова неделя и день с того самого злополучного вечера. Чуя лежит на кровати в своей комнате и боится пошевельнуться. Нет, не из-за боли. Он кажется настолько с ней свыкся, что воспринимается как что-то должное, нежели мешающее, хотя ничуть меньше с того дня она не стала. Он боится другого. Он боится перевернуться на спину и не почувствовать длинными белоснежными перьями шероховатость одеяла. Он ни разу не коснулся спины с того самого дня, он ни разу не пошевелил крыльями. Не сказал ни слова. Никому. Даже себе. В собственной голове, он запрещает себе даже думать об этом, предпочитая вспоминать материалы по школе с прошлой недели и даже думать не хочет, что теперь ему всего этого не нужно. Вся цель его жизни так быстро исчезла, в один миг. Глаза пекут, будто он только что плакал, но все слезы закончились давно. Никто из семьи к нему не заходит, боятся даже подойди. Даже малютка-сестра не заходит в его комнату. Все враз стало серым и безжизненным. Не было больше тепла, ярких красок и чувств. Словно все умерло в нем в тот самый день. И ведь он знал на что идет. Он прекрасно знал, что забрав жизнь не ребенка, а того самого мужчины не выйдет безнаказанным, но расправа оказалась куда хуже, чем он предполагал. Хотя и понимал, что может лишится всего . Будто у него что-то было. Было. Семья. Собственные цели и крылья. А теперь осталось только первое и то расколото, ведь теперь его семья не будет прежней. Родители и раньше смотрели на него с сочувствием и печалью, так что же будет теперь? Смогут ли они теперь улыбнуться ему хоть раз так, что бы он поверил, что эти улыбки не натянутые? У него самого не хватит сил показаться им на глаза. Таким. Чуя осторожно поднимается на вытянутых руках на кровати и смотрит в окно. Ему почему-то дико хочется, что бы пошел дождь. Словно он сможет оплакать его утрату вместо него. Глаза начинает щипать больше и сердце сдавливает сильнее, когда возле изгороди проходит знакомая фигура, замирая, когда та останавливается и смотрит на его дом, прямо в его окно. Чуя мысленно благодарит, что у него на окнах жалюзи и Дазай просто не сможет его увидеть. Он поджимает губы, когда шатен не простояв так и минуты пошел дальше. Чуя снова заваливается на кровать, всхлипывая. Что-то внутри снова отломалось и кануло в пустоту, которая поселилась в нем и с каждым днем съедала все больше. Ему хочется коснуться своих крыльев, но он не посмеет завести руки за спину, не посмеет даже шелохнуть суставами в лопатках, не позволит какой-либо поверхности коснуться его спины. Ведь это напомнит ему. Напомнит, то теперь за ней нет ничего. Он понимает, что это глупо. Понимает, что это последствия, что огонь, который он чувствует, словно его крылья все еще горят просто фантом и иллюзия, создана его мозгом. Но хочется верить. Хочется поддаться этому самовнушению и лжи, поверить, что они все еще там и все хорошо, что он проснется и как обычно поднимется с кровати и пойдет вниз к семье, с чистой улыбкой потрепет сестру по голове и поздоровается с родителями. Он все еще ощущает тяжесть тех больших, пушистых белых крыльев. Ощущает как между перышками скользит ветерок, как приятно ноют суставы и чувствует как те превращаются в пепел. Чуя переворачивается на другой бок и обнимает себя руками. Он не чувствует тела, но чувствует уже не существующее крылья. Только бы не шелохнуться и не развеять весь этот бред. Только бы не сдаться миру и не признать, что да, он был неполноценен. Но теперь он даже не может назвать себя жнецом. Отброс, зарвавшийся на то, что ему не положено. Словно вырвали часть души и выкинули в мусор, перед тем хорошенько потоптав, еще и сказав, что в этом виноват он сам. Лопатки ноют. Чуя жмурится, кожей ощущая налитые под глазами синяки. Они кажутся жутко тяжелыми, заставляют прикрыть глаза. А зачем их теперь открывать? Что он увидит? Он больше не сможет увидеть далекую землю под ногами, не сможет прочувствовать ветер между перьев, шальной воздух в волосах. Не сможет сложить крылья, камнем полететь вниз что бы в паре метров от земли запарить вновь. Ничего из этого больше не будет. Ничего. А спина в лопатках ноет так, будто еще может быть.

***

Жар преисподней уже не кажется чем-то страшным и ужасающим, знакомым и даже родным. Он прочувствовал его на себе, так чего же ему уже боятся, если он знает, что будет дальше. Ему остается только сделать еще один шаг и все закончится. Больше он не сможет сделать ничего дурного, не будет осквернять свою семью и огорчать одним своим видом родителей, больше не увидит грустного лица сестры и этого города. По спине ветром бежит холод. Чуя машинально хочет прикрыться от него крыльям, но только поджимает губы, в очередной раз напоминая себе, почему он здесь и что собирается сделать. Отправиться в преисподнюю к демонам сейчас кажется ему наилучшим решением. Для всех. Смысла оставаться здесь он не видит и податься ему некуда, ему незачем и продолжать жить, зато хоть демонам будет радость от новой игрушки. И неважно, что они могу с ним сделать и сделают, хоть на куски разодрать. Вряд ли это будет хуже, чем есть сейчас. Смотря на этот огонь, он не чувствует тех эмоций, которые должен, он не чувствует страха или того волнения, будто делает это каждый день и за этим огнем его жизнь не оборвется. Только в глубине души еще теплится крошка надежды на то, что его кто-то остановит, но Чуя тут же прижимает ее, заглушая. Глупая, ну кто придет? Он здесь один. Его никто не видит. Кому он нужен? Верно, никому. Так что успокойся, маленькая, и дай просто закончить все мучения. Шаг. Всего один. Чуе кажется, что языки пламени тянутся к нему, чувствуют новую жертву, недоеденную плоть. Жар, пусть и на расстоянии, но обжигает. Всего один шаг. - Чуя, стой! - за руку выше локтя резко хватают и отдергивают так, что тот чуть не валиться с ног, - Ты что удумал?! - за руку снова дергают, словно пытаются таким методом что-то втолковать ему, а Чуя еще не может даже понять, кто именно его остановил, ведь даже поверить в это трудно. Кому это надо? Еще поверить труднее в то, что это надо Дазаю. Дыхание замирает, и приходится моргнуть пару раз, что бы осознать, что это не глюк. - Д-дазай? - голос надломанный и сиплый, Чуя не узнает его. - Нет, твой прадед. - на удивлении зло огрызается жнец, обжигая Чую грозным взглядом, - Ты чего удумал? Не знаешь что-ли, что демоны творят, с такими как мы? Чуя, оттуда не возвращаются! - Я прекрасно все это знаю, Дазай! - Чуя пытается вырваться, но шатен только сильнее стискивает руку, - Отпусти! - Еще чего. - хмыкает тот, - Вообще из ума выжил? Чуя, это не конец. Ты еще можешь нормально устроиться. Жнецы могут жить без крыльев. - Хочешь, что бы я, как Дженкинс, всю жизнь просидел в четырех стенах и рассказывал изо дня в день одни и те же вещи новым жнецам? - сердито спрашивает Чуя, - Не хочу я такой жизни! Видеть этих людей, этот город! Никого из не хочу видеть. И что бы меня видели тоже не хочу. - Чуя, подумай о тех, кому ты нужен! - Дазай снова дергает его на себя, да так, что тот все же утыкается ему носом в грудь, но Чуя быстро от него отскакивает. - Кому я нужен? - голос дрожит под комом в горле, глаза наполняются влагой, которой, думал Чуя, уже давно нет, - Этому городу? Школе? Родителям? Или тебе? Всем будет лучше, если меня не будет. - он вырывает руку и стремительно идет к огню, но ему снова мешают все те же руки. - Если не хочешь жить ради себя, тогда живы ради меня! - зло шипит Дазай и прижимает к себе, на этот раз обнимая за спиной, не давая и шанса выбраться, - Слышишь?! Ты нужен мне! - Не ври! - слышен всхлип, - Несколько лет был не нужен. А тут уже нужен. Это будет не на твоей совести, Осаму, так что отпусти меня и иди своей дорогой. - Я не вру. - тише говорит шатен, почти утыкаясь носом в рыжую макушку, - Я понимаю, что поступил не честно по отношению к тебе, прости меня. Я правда не хотел. Я хотел предложить тебе съехаться после того, как мы окончим школу. Кто же знал, что все так получится. - он все таки зарывается носом меж светлых прядей, слушая чужие всхлипы и ощущая подрагивания, - Помнишь, я говорил тебе, что мне нравятся твои крылья? Я никогда не врал. Они мне всегда нравились. Такие чистые и красивые, мягкие и аккуратные, и ты, прекрасно дополняющий, такой же чистый и прекрасный. - успокаивающе шептал он, - Чуя, я люблю тебя, пожалуйста, не делай этого. - Чуя почувствовал, как горячие губы прижались сверху. Внутри все раздирает. Его любят взаимно, и еще бы чуть чуть и жизнь могла бы стать намного лучше, могли бы исполниться все его мечты, но он все испортил. - Но крыльев больше нет, Осаму. - хрипло шепчет он, не в силах сделать это громче и осторожно, словно боясь, смотрит в каре глаза, сердце замирает, ловя прямо устремленный на него взгляд, так и говорящий, что он любим. - Но ты есть. - упрямо говорит тот, - И я хочу, что бы ты остался со мной. - А я не хочу, что бы ты жил с ущербным. Чтобы на тебя смотрели так же косо, как и на меня. - Нам не обязательно оставаться здесь. - шатен обхватывает заплаканное лицо ладонями, - Давай сбежим. Ты и я. - С ума сошел что-ли? - Чуя вцепился руками в чужие запястья, - Ты жнец с черными крыльями! Ты рожден стать талантом, лучшим в нашем поколении. На тебя столько надеются, тебя столькие ставят в пример. И ты хочешь все это бросить, ради бескрылого жнеца? Ради меня? Такие как ты крайне редкие, Осаму! - Такие, как я, редкие. - кивает он, - А ты уникален. - Дазай наклоняется и поочередно целует прикрытые веки, - Чуя, я старался не для всеобщего признания. А для того, что бы ты оставался рядом со мной. Какой смысл мне здесь быть, если тебя не будет? Давай сбежим? Туда, где нас никто не тронет и там проживем остаток жизни вместе. - дыхание не на месте, как и сердце, когда Дазай смотрит так. Разве Чуя может ему отказать?

***

По полу разбросана одежда, зашторены окна и гуляет полумрак. Квартира старая и потрепана временем и многими жильцами. В раковине недомытая посуда и капает недозакрытый кран. Кто-то шумит в подъезде, но никто не обращает на это никакого внимания. В самой дальней комнате другая атмосфера. Не доходя до двери можно услышать тихие хриплые стоны, временами срывающиеся на мычание. На кровати рыжеволосый парень сильнее сжимает в руках ткань подушки, выгибаясь под каждым толчком. Над ним нависает шатен, размеренно двигая бедрами и упираясь вытянутыми руками по обе стороны от головы лежащего. Чужие стоны греют уши и приятно сжимают сердце, взор ласкает вид. - Осаму, больше не могу. - на грани всхлипа выдыхает Чуя, цепляясь одной рукой за запястье жнеца. - Потерпи еще немного. - Дазай наклоняется за поцелуем и получает его незамедлительно, нежный, сладкий, тягучий и высасывающий весь воздух из легких. Движения учащаются и шатен ловит губами нарастающие стоны, не желая отстранятся. Еще пара движений и тело под ним крупно вздрагивает, окончательно обмякая. Дазай мягко улыбается и затянув парня в еще один ленивый поцелуй, ложится рядом, из-за спины вырастают большие черные как смоль крылья, в которых жнец кутает любимого, пряча от всего мира и себя вместе с ним. - Ты когда нибудь прекратишь так делать? - отдышавшись, спрашивает Накахара, намекая на перьяные объятья практически после каждой интимной близости, да и просто так тот не брезговал проворачивать подобное. - Нет. - улыбаясь, весело отвечает Дазай, накручивая на палец чужую прядь, - Только не ври, что тебе не нравится это. - Чуя в ответ молчит и проводит кончиками пальцев по смоляным перьям, от чего жнец мелко дрожит и внимательно следит за голубыми глазами. Те сияют и пышут жизнью, такие же яркие, как когда-то давно. И Дазай очень рад вернуть им этот блеск вновь. - Чего смотришь? - хмурится Накахара, замечая слежку. - Ничего. - мотает головой тот, - Ты красивый. - Хватит глупости говорить. - в голосе проскакивает смущение, а сам парень отворачивается, но оказывается подмят под жнеца его же объятьями, - Может, уже пойдем? - спрашивает Чуя, замечая время на настенных часах. - Еще пять минуточек.

***

- Парни, вы где пропадали? - к двум идущим подбежал третий юноша, - Хрыщь рвал и метал, пол группы не было! - Он что-то сказал? - спрашивает один, закидывая руку на плечи второго. - Сказал, что жалобу напишет. - отвечает брюнет. - Ничего нового. - хмыкает шатен и ближе прижимает рыжего, что бы тот не смог отстраниться, как только что пытался это незаметно сделать, - Что еще? - Да ничего. - пожал плечами рассказчик, - Проорал пол пары и задал кучу домашки, на следующей контрольная и минус бал всем, кто чем-то ему не угодит. - Я же говорил тебе! - шатен ощущает болючий тычек под ребра от рыжего. - Не мяукай, Чуя, не в первый раз. - Дазай довольно улыбается, словно тот самый кот и прищуривает глаза, на что Накахара фыркает и отворачивается. Ничего этому увальню втолковать нельзя. Прошло уже несколько лет. Удивительных во всех смыслах несколько лет, как они сбежали из горда жнецов и поселились здесь, среди людей. Сначала было сложно. Насколько бы похожие дома, школы и дороги не строили жнецы, этот мир совершенно отличался от их. Но они достаточно быстро привыкли. Разузнали, чем вообще занимается молодежь их возраста. Смогли обустроиться и решили, чем будут заниматься. Сняли жилье, поступили в университет и тихо учатся, как банальные подростки, словно всю жизнь жили средь людей. Завели знакомых, иногда гуляли с ними и просто веселились. Радовались подростковой беззаботности, мастерски избегая встреч с другими жнецами, которых иногда встречают на многолюдных улицах. Придумали историю собственного знакомства, которая не сильно отличалась от настоящей, но уперто умалчивали о своих отношениях, хотя шифровались тоже не особо. Никогда нельзя было увидеть их раздельно, а одного во время посиделок не редкостью было увидеть на коленях у другого, а второй не прочь был обнять и притиснуться ближе при любом удобном случае. Для особо внимательных не составит труда сложить два и два, но пока с конкретными вопросами к ним никто не лез, да и не важно им это. Все меняется в пределах квартиры, где почти всегда зашторены окна и посторонним глазам не видеть, как за спиной шатена вырастают крылья в пол, наблюдая за вторым неполноценным жнецом в квартире. Чуя не особо любит возвращать свой первоначальный вид, но по просьбе Дазая все же делал. Бывали моменты, когда стоящий где-то на кухне Чуя без верха ощущал теплые губы между лопаток. Легкие и ласковые поцелуи заставляли расслабиться и напрячься одновременно. Возможно, он никогда не сможет смириться со своей потерей, но у его есть Осаму, что бы хотя бы на время об этом забыть. Шрамы на крыльях давно зажили и заново покрылись белоснежным оперением, но у Чуи язык не поворачивался назвать это крыльями, обрубки, не более. Дазай уперто шикал на него, те ему больше напоминали крылья птенца, и пусть летать Чуя не сможет, но легкий ветерок создать способен, а для полетов у него есть Осаму. Им обоим не хватает тех роскошных белоснежных крыльев, с крепкими пушистыми перьями, сияющими на солнце, от взмаха которых от красоты захватывал дух, но Дазай любил Чую. И того, и этого. И нового все такого же мягкого как когда-то в детстве оперения он касался так же ласково, оставляя очередной поцелуй в районе сустава, а потом прижимаясь животом к любимой спине. Ему до одури нравится его жизнь сейчас, хоть Чуя в отношениях оказался достаточно щетинист. Однако ничего другого жнец и не ожидал. Он ничуть не жалеет, что отказался от своей прошлой жизни, променяв ее на одного единственного Накахару и сделает все, что бы тот думал так же. А Чуя и так думает. И через раз, вместо того, что бы ударить наглеца по руке, поцелует в щеку или утянет в поцелуй ставшими родными за несколько вместе прожитых лет губы. Он сможет продолжить жить даже без крыльев. - Ребят, так где вы пропадали? Две пары остались и то, только дурак на них останется сидеть. - О, прекрасно! - восклицает шатен, - Тогда мы пошли. - Дазай поджимает Чую и разворачивается вместе с ним в сторону, откуда они пришли. - Э? - удивляется его собеседник, - Но ведь вы только что пришли! - Ну ты же сам сказал, что останется только дурак, а мы не дураки, тем более, нам есть чем заняться. - на последнем слове шатен хитро посмотрел на своего ангела. Его личного ангела. Когда они достаточно отошли, Чуя фыркнул. - Похотливое животное. - Все ради тебя, мой ангел. Он сможет продолжить жить без крыльев. Пока Дазай Осаму будет рядом с ним.