Цветущий амарант

      А ведь все так хорошо шло (наверное). Или мне просто так казалось. Скорее всего, это просто как мантра – успокаивать себя привычным строем твоей жизни, буднями, которые вроде бы «как у всех людей» имеют свою структуру и более-менее устойчивое расписание. Дела, которые заставляют тебя поверить на короткий промежуток времени, что ты можешь быть как они, тебе это подходит, и что все будет нормально. На самом деле ты ходишь по охуенно тонкому льду.       Я так боюсь рассказать кому-то, что я еще что-то чувствую, но это единственное, что у нас остается, в конце концов. Все проходит, как и проходит мимо момент, когда ты мог что-то сказать, когда ЕЩЕ мог сказать, потому что было ЧТО сказать, когда это могло что-то изменить. И может быть не только для тебя. Определенно, не только для тебя, ведь если тобой проникнуться – вы уже только заодно, выхода назад уже нет. Но это возможно только если проникнуться.       Однажды я увидела, как Кира бежал, задыхаясь, чтобы помыть руки; я помню, как его лицо потеряло цвет, а глаза горели только одним – страхом. Тогда мне показалось, что мне это просто показалось. В том смысле, что я не придала этому значения. Пока не начала смотреть на него чаще и не поняла, что у него так много всего, что мне знакомо. И что наш общий тупорылый юмор служит нам единственным щитом от того, что происходило, происходит и будет происходить. Так что, теперь, когда вижу, как его руки начинают трястись - что-то пошло не так.       Нет ничего удивительного в том, что стоя перед выбором: смачно от*издить этого урода Тома или вдарить по газам и пытаться смыться от этой компашки, дрожа от страха, только бежать и слышать мерзкие раскаты смеха в свою сторону, Кира выбрал в тот день первое. Нельзя сказать, что он никогда не станет жалеть о сделанном тогда выборе, но также, будет чертовски обидно не заметить одну забавную вещь — каждый раз сожаления его будут всплывать, как распухшие от долгого, и, не совсем уж занятного, времяпровождении под водой утопленники, спровоцированные истеричными воплями маман и саркастичными, никогда неуместными подъебками отца.       Вот оно, то место, откуда в человеке с раннего возраста зарождается страх сделать что-то не так, быть не понятым, ведь понимание стоит слишком дорого. Ты будто ходишь по лезвию охуенно тонкого ножа — сделал что-то такое, чего никто не ожидал, и вот теперь ты представляешь собой угрозу, ведь нет ничего страшнее, чем человек, который делает именно то, что считает нужным. Как говорила моя прабабушка — так до добра не дойдет, сумасброды — это проблема слаженной системы (когда я вытворяла в детстве то, что мне хотелось, а не то, что мне говорили, я очень часто слышала в свой адрес именно эту «сумасбродку»; и еще кое-что, как там говорится — говори человеку, что он дурак, так он дураком и станет? Что-то явно не так с воспитанием, но это уже совсем другая история, если ты понимаешь, о чем я.)       Но, вернемся к пониманию, и тому, от чего заполучить его так трудно. Ну, во-первых, далеко не каждый способен вообще хоть что-то понять, большинство живут и мрут, как мухи, легче простого попадаются на различные удочки, самое простое — ложь. Люди сами хотят быть обманутыми, желают этого всем нутром, и именно поэтому так яростно отрицают это, замечают только плавник и только за несколько секунд до того, как их сцапает очередная акула. Я не хочу углубляться в политику, мировую справедливость и всю эту чушь — от нее воняет дерьмом на всю планету, и мы все проебались уже слишком давно, чтобы сейчас могли сделать хоть что-то. Мы все давно существуем натянув свои маски от очередного вируса, на самом деле, да мы их блять даже не снимаем, иногда просто меняем на новую, но даже новая всегда немного, но пропускает эту вонь. Ну, ничего, тут ведь как-никак, но стабильность — залог успеха:)))       А вот из первого плавно так вытекает второй пунктик — далеко не каждого вообще нужно понимать, ведь понимающих явно меньшинство, и если распыляться на все подряд — можно очень быстро сойти с ума и потерять самого себя, а если сказать проще — да ты ебанешься выслушивать каждого мудака, или каждую мудацкую теорию, на это не хватит ни сил, ни нервов. Вот отсюда наши страхи — мы боимся быть непонятыми, потому что именно с этим сталкиваемся чаще всего, мы видим и слышим каждый день осуждения в чей-то адрес и безумно боимся быть на его месте. Но, вернемся к этому вопросу немного позже.       А пока Кира выслушивал очередные вопли в стиле «ты только позоришь, не думаешь о последствиях, а разгребать все нам», или охуенные советы типа «знай свое место, не лезь, куда не надо», которые могли спровоцировать несколько вариантов развития событий — Кирилл, по всем канонам психологических триллеров должен был стать отбитым на всю голову мстюном, пройдя путь от заниженной родителями самооценки и отсутствии понимания начать наконец рубить всех на право и налево, ну, либо быть избирательным в своих жертвах (на самом деле там очень много тонкостей, я описываю очень размытую и обобщающую картину); ну, а по всем канонам жизни он должен был стать немного замкнутым в себе, неуверенным и абсолютно среднестатистическим мужчиной, у которого детские воспоминания давным давно канут в глубины разума, где их самостоятельно уже не найти, и будет много вопросов к себе, по типу «что со мной не так», или, «что стало с моей мечтой», которые будут быстро топиться в бутылке, скорее всего.       Но, ни один из вышеописанных вариантов не подходит, и это верно, от них от всех говном воняет. Именно поэтому каждый новый припадок родителей смог сделать только одно — подогреть уверенность в том, что ты сделал правильный выбор. Тот выбор, которого никто не ожидал, который напугал тогда этого урода до усрачки, который хоть и понес административные наказания и всякие обычные для нашего общества процедуры, типа байкотов от дебильных одноклассников, сплетни по школе и в округе, снова истерики и припадки родителей, проблемы с учебой. Ох, как же много говна от какого-то гребанного богатенького сыночка! Но, поверьте мне, один раз увидеть, как такой ублюдок, как Том Хаггинс трогает свой окровавленный шнобель пытаясь понять, как такое вообще могло произойти, как он, валяясь на грязном полу в школьном туалете, впервые очутился там, где обычно сам учинял расправы над однокашниками (и обычно он с приятелями выбирали кого-то на пару классов помладше). Эта сцена должна быть на экранах, как образец правосудия и справедливости, как подтверждение слов Гете:

«Судья, который не способен карать, становится в конце концов сообщником преступника.»

      Но, как в большинстве случаев со сценами насилия их судьба обычно печальна и предсказуема, ведь, «когда палец указывает в небо, дурак смотрит на палец»: скорее всего она на вызовет понимания и ее всеми силами попытаются вырезать, что, собственно тогда и сделали с режиссерским дебютом Киры. Но, как всем адекватным и думающим людям, нам известно, что «...человека можно уничтожить, стереть, но его нельзя сломать. Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения...», как все уважающие себя школьники Кирилл читал Хемингуэйа, так что он прекрасно знал о чем идет речь.       Надеюсь и ты улавливаешь суть повествования и его темп, ведь это далеко не последняя история о том, как человеку суждено стать тем, кем он будет по жизни. А точнее, история о том, что судьбы вовсе нет, а есть только наши действия, выборы и последствия. Что именно в тот момент Кира сказал Хаггинсу, к огромному сожалению, я не могу сказать. После стольких лет, когда настало время нам откровенничать, наверное, мы были настолько потрясены оба, что это вообще возможно, вот так открыто говорить с человеком, что большинство выпаленных нами фраз давно ускользнули из нашей памяти. Теперь их было невозможно найти. Но, от себя добавлю, я хотела бы, чтобы он сказал нечто вроде: – Твой первый раз случился со мной, детка.       Только Кире известно, чего этот поступок стоил ему, хотя он сам говорил, как все последующее время, следующие пару часов были будто в тумане. К примеру так бывает, когда ты очень пьян и приперся в кино соприкоснуться с прекрасным искусством синематографа, а кадры фильма просто уплывают мимо тебя, а ты плывешь вообще в другую сторону. Так и Кира в тот день был вовсе не трезв, хоть ни выпил ни грамма; залетев со всех ног домой драил свои руки так, будто совершил массовое убийство, сейчас он даже не мог вспомнить, была ли на его руках вообще хоть капля крови. Да, он размозжил нос Хаггинса очень хорошо, и всего одного удара хватило, но нахлынувшие ощущения были совсем не знакомы, и эта неизвестность пробуждала страх, и даже ужас. Он прекрасно знал, что так просто этой истории не суждено кануть в нету, что это не избиение Хаггинсом третьеклассника, на которое все дружно закроют глаза, потому что все очень равны, но кто-то равнее остальных. Семья Хаггинса может сделать с Кирой все, что душеньке будет угодно (я сто раз подумала перед тем, как использовать слово душа по отношению к этой семье, и выбрала именно эту форму), а родители Киры, в свою очередь...       Я бы также, как он хотела надеяться, что обойдется без языков в жопе. А пока Кира мыл руки уже почти час, и его кожа превращалась в очень даже неприятное сморщенное зрелище.       Я хотела бы быть хоть немного похожей на Киру. Но, видимо, у меня была совсем другая дорога...