Заниженные ожидания

Фрэнку не нравится Джерард. Они учатся вместе, но на разных специальностях — правда, у них совпадают практически все общие гуманитарные курсы, и его сосредоточенное лицо заучки преследует Фрэнка весь день. Его тонкая рука, всегда задранная к потолку, его абсолютно безвкусные черные рубашки. Он бесполезно умничает на лекциях и всегда отвечает на семинарах, и от его псевдоинтеллектуальности скрипят зубы. Джерарду не нравится Фрэнк. Он шумный, наглый и странный. Он одевается как панк-недоразумение, курит в университетском туалете, а ещё у него отвратительные друзья. Проходя мимо их компании на территории кампуса, Джерард всегда мечтает провалиться под землю — они пьют, ругаются, слушают громко музыку, доебываются до окружающих — того же Джерарда окликают через раз, чтобы пожелать доброго утра со странными улыбками или спросить про проект по средневековой литературе. У Фрэнка хронически, неизлечимо разбито сердце. Джерард за всю свою жизнь не узнал, какого это — любить. Их двоих эта позиция устраивала. Кошка Рэя падает с балкона и ломает ногу, о чём он громко распинается несколько дней на всех углах, а Фрэнк — он хороший друг, честно — лишь наблюдает за этим с высоты своих нерешаемых финансовых трудностей. Ему жалко кошку, но ещё сильнее ему жалко Рэя — честно говоря, Фрэнк ненавидит наблюдать за чужими страданиями. Когда они стоят у монументального здания университета утром и курят, к ним внезапно подходит Джерард — заспанный, в длиннющем кардигане на пуговицах, — и сует Рэю пятидесяти долларовую купюру. — Это на лечение кошки, — сухо говорит он, сразу же растворяясь в толпе студентов, оставляя их с Рэем ошарашенными. Для Рэя Джерард становится героем дня, а в голове у Фрэнка что-то неминуемо щёлкает. Джерард откровенно скучает на паре мировой культуры. Он считает преподавательницу исключительным примером университетской посредственности — ей ещё нет тридцати, вместо нормальной подачи материала она заставляет студентов работать самостоятельно, а ещё она носит паленую футболку Balenciaga, и это просто насмехательство над всей мировой культурой. Она цокает языком, говоря, что время перейти к защите своих работ, и Джерард готовится спать — ночью он опять не мог уснуть, — пока не наступит его очередь. Но тогда к преподавательской кафедре выходит Фрэнк, с широкой улыбкой прижимая к груди стопку белых листов, и на двадцать — двадцать! — минут пары распинается, почему Фрэйд был ебанутым, почему его фигура стала культовой не только для психологии, но и для философии, почему Юнг молодчина, и кем вдохновлялся Герман Гессе. Неожиданно для себя, Джерард заслушивается — Фрэнк прекрасный рассказчик, он говорит быстро и живо, вставляя шутки и почёсывая нос, когда нервничает. Тогда же Джерард узнаёт, что он учится на социальной психологии — наверное, это ему подходит. Когда заканчивается пара философии, Фрэнк ликует. Он практически летит по лестнице, предвкушая перекур — из-за беседы с куратором о его пропусках он не успел покурить перед ней, — и бросает через плечо, как он думает, Рею: — Она снова начала эту тему про мир теней, эйдосы и пещеру. Я так, блять, ненавижу древнегреческую философию. Но ему отвечает не гнусавый голос Рэя, а немного хриплый и насмешливый: — Когда она говорила об этом на первой паре, я думал, я вскроюсь. А сегодня она с такой лёгкостью сказала, что всё это херня, и не относится к реальной жизни. Фрэнк удивлённо оборачивается и встречается глазами с заспанным Джерардом. Из знакомых лиц на лестнице только он, где Рэй — непонятно, но Фрэнк тут же берёт себя в руки и коротко улыбается. — Меня тоже на первой паре немного накрыло. В любом случае, Платон слишком мудрённо пишет для меня. Они спускаются вниз вместе, и это первый, кажется, раз, когда Джерард курит с ними на курилке, а не пропадает куда-то на время перерыва. Хэллуинские вечеринки не отличаются особым весельем, если ты старше четырнадцати, и Джерард оказывается на одной из них только потому, что его тянет туда Майки. Он быстро адаптируется к окружающей обстановке, а Джерард чувствует себя неловко, но не так плохо, как мог бы. Он сидит в углу и тянет вишнёвый сок — Джерард не пьёт, — пока кто-то внезапно не касается его плеча. — Привет, — говорит ему Фрэнк, широко улыбаясь. На нём первоклассный грим скелета и смешные перчатки без пальцев с принтом костей. — Не ожидал тебя увидеть у себя на вечеринке. — Оу, — Джерард вскидывает брови. Он не стал париться и лишь надел вампирские клыки. Он и так был бледным, как смерть. — Так это твой дом? — Ага, — забавно кивает Фрэнк. — И мой день рождения. — Оу, — опять выдыхает Джерард. — Я не знал. С днём рождения? — Ничего, — Фрэнк просто пожимает плечами и вдруг тянет его за локоть. — Пойдем, тут слишком шумно. Он тянет его в какой-то другой отдалённый угол с диваном и маленьким журнальным столиком, где Джерард неожиданно для себя обнаруживает Майки — предатель! — который мило болтает с Рэем и кем-то ещё из далёкой компании Фрэнка. Фрэнк пропускает его, позволяя сесть, а потом сам плюхается рядом. Остаток вечера они довольно мило болтают впятером, а когда Джерард вызывает такси — у него разбаливается голова от шума, а Майки хочет ещё остаться, — Фрэнк выходит на крыльцо его проводить. И, в принципе, это нормально? Даже хорошо. Джерард больше не чувствует себя изгоем, интересным лишь собственному брату, а Фрэнк показывает себя как исключительно приятная личность. Не так, как изначально. Этот день… Ох, это был очень тяжёлый морально день. У Фрэнка всё не ладилось с самого утра, он поссорился с матерью, огрызнулся на отца, за что закономерно получил по лицу, а затем в худшем настроении духа попёрся в универ. Пары-пары-пары, а после пар — пиво за университетом. Джерард сидит с ними, как обычно невозмутимо попивая кофе из ближайшего старбакса, пока Фрэнк приканчивает вторую банку пива. Рэй занят с тем, что, забыв обо всём, болтает с Майки, не уделяя ни капли внимания лучшему другу, и Фрэнк сам не замечает, как начинает жаловаться на жизнь Джерарду. Из него льются и льются откровения, перескакивая с его сложного отношения к учёбе на проблемы с отцовской фигурой, а с них — к долгому и мучительному принятию своей ориентации. Джерард прекрасный слушатель, он ни разу не перебивает его за всю тираду, а когда Фрэнк замолкает, тихо говорит: — Мне тоже когда-то нравился парень. Ну, как… Я не уверен, что он мне нравился. Мы были просто друзьями, но это была достаточно близкая дружба. Да и ничем хорошим это не закончилось. Фрэнк вздрагивает. И теперь говорит Джерард. Говорит о своей депрессии и сложных отношениях со смертью. Говорит о том, что никогда не умел социализироваться, всю жизнь цепляясь за Майки — Майки увлечён беседой с Рэем, Майки не слушает, — и в глазах Фрэнка Джерард очень быстро становится не просто умным снобом. Он становится человеком. И это похоже на библейское откровение. — Блять, Джерард, я сейчас сдохну, — ноет ему в трубку Фрэнк, пока Джерард неспешно набирает текст на клавиатуре. — Кто вообще придумал курсовые не по профильным предметам? — Кто-то не очень умный, — сквозь зубы отвечает ему Джерард, потирая лоб. Они два идиота, которые дотянули буквально до последнего дня. На часах почти половина пятого, семь минут назад Фрэнк что-то шутил про курение травы, а они писали курсовую, разговаривая по телефону. На удивление, было хорошо. Когда у Фрэнка появляется девушка, он почему-то в ужасе. Это первые его отношения после весьма травматичных, девушка умная, милая и интересная, и он ей явно нравится. И она ему. Наверное? Должна? Кажется? Он не может объяснить, почему чувствует себя так неправильно. Когда у Фрэнка появляется девушка, Джерард за него искренне рад. И так же искренне он поддерживает его, когда в два часа ночи, разговаривая с ним по телефону, Фрэнк принимает решение бросить её после трёх дней отношений. Он объясняет это тем, что не готов, и тем, что разобьёт ей сердце, потому что Фрэнк — «плохой-ужасный-агрессивный-жестокий-трусливый-закрытый мудак» и «ни один хороший человек не заслуживает такого счастья на свою голову». Джерард скептично относится к его словам, потому что не видел ещё такого сгустка доброты и толерантности, как Фрэнк. Он надеется, что его слова хоть немного помогают, даже если Фрэнк уже решил бросить эту бедняжку. И Джерард внезапно кое-что понимает. Фрэнк ничего не понимает. Он сидит с телефоном в руке — Джерард только что позвонил ему и очень, очень подозрительным голосом настойчиво просил о встречи через час у университета. Он очень редко слышал Джерарда таким — напряжённо-взъерошенным, на грани болезненной истерики. Чаще всего, он говорил так, когда Майки творил какую-нибудь хуйню. Или когда препод по практической живописи, который разбух настолько, что едва карандаш в толстых пальцах держал, назвал его картину «грязной мазнёй». Но Фрэнк не мог представить, что произошло в этот раз. Он очень быстро собирается, покупает сигареты и пешком тащится до универа. Джерарда ему приходится немного подождать — он всегда опаздывал, это было железным правилом. Они сидят вместе и говорят о какой-то хуйне, и оба не понимают, где тот самый момент, когда стоит говорить на серьёзные темы. Сигареты медленно уходят. — Знаешь, — говорит Джерард. — Однажды, я дружил с одним парнем, и-и-и… Фрэнка словно окатывает ледяной водой. У Фрэнка всегда была невероятная память на вещи, с которыми с ним делятся в моменты болезненного откровения. — И он мне нравился, — и Фрэнк едва сдерживается от плохого желания перебить. — Очень нравился. Не как друг. Не то чтобы я был в него влюблен, но… Фрэнк изучает взглядом асфальт и носки своих кед. Кусачий ветер проникает под тонкую рубашку. — Я думаю, ты уже понял, к чему я веду… — очень неуверенно и очень тихо говорит Джерард. Длинные волосы падают на его лицо, но Фрэнк сам боится встретиться с ним взглядом. — Я может и понял, но, — его голос, почему-то, охрип, — скажи, пожалуйста. — Ты мне нравился, Фрэнк, — прямо — как всегда — говорит Джерард, глядя ему в глаза. «Нравился». Фрэнк вспоминает все моменты, когда внезапно зависал, глядя на Джерарда. На то, как он заразительно улыбается, обнажая маленькие зубы. На то, как он красиво курит, втягивая скулы. На то, как иронично вскидывает брови и воинственно складывает руки на груди. На то, как красиво звучит его голос, когда он подпевает Рэю под гитару. Но это казалось настолько невозможным, насколько Джерард был прекрасным. Он не такой, не похожий на Фрэнка. Не опустившийся на максимальное дно, доступное в студенческой жизни, пока ты ещё живёшь в родительском доме в пригороде. Красивый до невозможности, изящный, умный. Не прожигающий свою жизнь в непонимании, что делать дальше. Джерард знал, чего хотел — стать художником. Фрэнк только недавно определился, что больше всего сейчас хотел Джерарда рядом. «Нравился», ха? У Фрэнка большой опыт проебывать все возможности в своей жизни. Хотя, может, это лишь формулировка. Он не знает. Он боится узнать. Он ковыряет носком серость асфальта, и, сглотнув ком в горле, говорит: — Ты мне тоже нравился, Джерард.