Рулетка

      В подреберном царстве пересечения тканей, обтянутых поверх меловых костей, по которым пропущены разрядами физического тока, нервные окончания тонкой сетью переплетений кажутся слишком клишированно-заезженной, отвратно-ванильной клеткой; даже не клеткой — тюрьмой. Сердце бьётся изнутри излишне чётко и вымеренно даже в приступах подростковой тахикардии — прекрасной и юной, эфемерической болью в грудине отдающей весной и цветущей сакурой, древом влюбленных, где вместо сердца — гниющее отверстие в дупле мощного ствола. Оно напоминает, что ты всё ещё жив. Всё ещё дышишь, существуешь. Всё ещё.       Время неумолимо идёт, куда-то бежит, не переставая, проезжаясь по конечностям танковой гусеницей, сминая фарфоровые кости в мелкую едкую пыль под тонкой белой кожей, превращая всё былое — в русскую рулетку, где пистолет ты суешь себе в глотку и с каждым нажатием курка пытаешься угадать — всё ли это было на самом деле, или же он уже бредит? Щелчок.       Холодный ствол, по которому стекает струйка слюны и с носа падает капелька ненастоящих слёз, кажется единственно-настоящим и живым, старым-добрым соратником с привкусом маслянистого керосина в растёртом дуле и кислого металла на кончике языка. Вот так, неэстетично пошло или же просто тупо — идиотизм, но железо меж зубов и раздвинутых челюстей, где вероятность разлетевшейся по растресканному паутинкой выбеленному потолку головы без мозгов всё же выше, чем в любой другой момент, начинаешь, словно, чувствовать её цену. Цену жизни. Хитоши вынимает ствол изо рта, крутит барабан. Он ничего не чувствует.       Теперь влажное, еле забравшее тепло с мягких щек изнутри дуло собственно-чужой рукой тычет в мягкий висок под отросшими фиолетовыми волосами — он почему-то думает о матери и об отце, возможно, о лучших людях в его жизни — жаль, мёртвых. Шинсо просто нравится эта отвратительная атмосфера тинейджерского нытья, не закончившегося в 17 и всплывшего в 27, играя каждый чудесный вечер под стопку чего погорячее (для храбрости, её пока не хватает) в такую же чудесную убивческую игру, когда перед глазами так чётко млеет чужой ссутуленный силуэт на коляске и невидящие, подёрнутые серой пеленой глаза, изгнивающие слабостью, старостью, безрассудностью, словно ищут что-то вокруг среди чужого. Он ведь никому не нужен. Глаза не находят, находят руки. Его руки — всегда находили.       Его руки — жилистые, узловатые от перебитых костяшек, с сухими пальцами и мягкой тыльной стороной ладони, когда он забирался горячей рукой в ворох нечёсанных волос, трепал по-отечески и протягивал руку, за которую не было стыдно взяться и подняться после сотого удара о поскрипывающий деревянный пол, когда ты в собственных боли и слабости пытаешься выточить что-то, что должно было и быть всегда в тебе — какой-то стержень, внутренняя сила за физической оболочкой, возможность п о м о ч ь другим, в чем всё детство чужие едкие слова обвиняли в беспричинной агрессии и надменности. Хитоши не выбирал себе квирк. Не выбирал отношение других к себе. Поэтому решил доказать, что это не так.       Айзава хочет думать, что он тоже не выбирал своего отношения к нему — сам он, или Хитоши, уже не имеет никакого значения. Просто так вышло — в какой-то момент лишнее движение, брошенный вскольз взгляд серых глаз в красной сеточке капилляров, тёплое касание рукой, редкие и неуклюжие объятия, когда Хитоши бился в истерике пьяный, блюющий в водосток с минуту назад под окнами сенсея, в тишине бьющий пустую бутылку о чернёный мокрый асфальт ночных дорог — он зашкварник затащил тогда еще ученика к себе, дал ему проблеваться, поставил бутылку воды у расправленной постели, раздел задремавшего на полу туалета Шинсо и буквально дотащил его до постели. Шинсо лицом холодным после разлитой на себя же воды в подушку утыкался, словно кот, пряча голые плечи под пуховым белым одеялом — не в силах открыть глаз и выразить хоть что-то, похожее на благодарность, Шоте казалось, что он прямо сейчас и замурлычет. Отвратительно. Он тогда хотел его ударить — просто дать пощечину и привести в чувство, либо же выместить свою злость, он не помнил — он сел рядом и пальцами спутался с длинными жесткими волосами цвета сирени в мае. Нить на мизинце Айзавы всегда была глупой насмешкой злой жизни, обрезанная где-то у самого начала, перемешанная с Миком в постели («Friends with benefits, ma dear, я на работу, не скучай!») и сдохшая где-то под обломками белой шевелюрой, окрашенной в пунцовый под завалами пыли с привкусом смерти на кончике носа — обвалившееся здание стало могилой на двоих, где один, всё же, был вынужден влачить своё существование, подобно духу, неупокоенному за оставленные дела.       Вставшие дыбом и кольями волосы Шинсо пурпуром весенних ирисов обещали ему, что всё, словно, будет эфемерически «хорошо», и что прошлое пора отпустить — он всё тянул за собой, напоминая, но стирая былое, стискивая зубы и сопротивляясь всем лентам и нитям, что цепляли их друг за друга — а когда стало невозможно бежать в разные стороны, то он просто протянул свою руку. За его руку не было стыдно взяться и подняться после сотого удара о поскрипывающий деревянный пол, олицетворяющий если не всю жизнь, то ее крошечные крупицы, остатки чего-то человечного в круговороте безумия, когда ты в собственных боли и слабости пытаешься выточить что-то, что должно было и быть всегда в тебе — какой-то стержень, внутренняя сила за физической оболочкой, возможность в с т а т ь, наконец, подняться и идти рука об руку; пропущенная, прожженная, избитая в кровь молодость с переломанными ребрами и вылизанными слезами, котом в коробке и под зонтом, белыми облаками в ясный и солнечный летний день — весна проходит, сирень и ирисы вянут, но Шинсо всё еще здесь, перед ним. Дышит и живёт. Пьёт и крутит барабан.       «Хитоши Шинсо, 27 лет, бывший прогерой. Труп найден на кладбище Янака, на надгробии некого Айзавы Шоты.       Самоубийство».