Рельс-минор

      Пришла как-то раз ко мне Настя посреди ночи, бледная вся, как обычно. Я ещё не спал, на гитаре что-то перебирал потихонечку, но уже с минуты на минуту собирался вырубиться. Она тут же прошла на кухню, положила на стол коробку моего любимого печенья и взялась делать чай. Это ей нравилось — приходить и тут же хозяйничать, особенно по кухне. Я ж холостяк непутёвый и одновременно дитятко несмышлёное. То у меня бардак, то обед не сварен, то вообще холодильник пустой. Меня всё это не парит, я не любитель жратвы, поэтому путь к моему сердцу лежит, наверно, через что-то другое. Но Насте моё сердце нафиг не сдалось, ей просто нравится всех вокруг жалеть и помогать. Не люблю, когда меня жалеют, и что ещё хуже — не умею жалеть других. Сочувствие испытываю, но выразить как-то не могу. А у Насти явно приключился очередной приступ депрессии, иначе с чего бы она заявилась в час ночи? В такое время в гости только от отчаяния приходят.       Сидели мы, песенки разные пели, смеялись, общих знакомых вспоминали. То ли она отвлечься всё-таки пыталась, то ли нормы приличия соблюдала, чтоб я не подумал, будто ныть ко мне пришла. Но долго мы не просмеялись. Мне самому что-то грустно и тревожно было, ещё самочувствие паршивое, всегда на смены погоды башку скручивает. Да и Настя сидела какая-то выцветшая, погасшая, под глазами синева, голову рукой подпирает, будто слишком тяжёлая. Прямые тёмные волосы по столу разлеглись. Я всё хотел спросить, что случилось, но опять у меня рот был занят печеньем, очень оно вкусное, шоколадное, прямо с кусочками. И нифиговый такой шоколад, хороший.       — Что это ты до сих пор курить не бегаешь? — спросила вдруг она, весело поглядев на меня грустными глазами.       — Экономлю, — ответил я. — Синтезатор хочу купить, а на сиги ползарплаты улетает. Хочешь, выйдем, покурим?       — Да нет, мне-то не принципиально, у меня зависимости нет, — усмехнулась она. — Синтезатор это здорово.       — У меня тоже зависимости нет, — наперекор всему заявил я. — Просто в удовольствие это делаю. А надоест — брошу.       — Ну да, ну да, — улыбалась она, дёргая вверх-вниз молнию на чёрной толстовке.       — Вот тебе и да, — сказал я и хлебнул чаю.       Как она его так умудряется делать, что он в десять раз вкуснее моего? Одна и та же пачка ведь. Может, крепче? Или просто в хорошей компании дело?       — Почему всё так плохо? — вздохнула она, уронила голову на руки и уставилась в свою чашку.       — Не знаю. Может, потому что времена тяжёлые. А может, мы просто неудачники.       — Ненавижу себя, — тихо и мрачно пробубнила, неудобно ей передо мной изливаться, не самые близкие друзья. Но больше некому, а я и живу рядом, и отношусь к ней хорошо.       — За что, Наськ? Ты классная.       — Бесполезная.       — Ну нет. Учишься? Учишься. Дома помогаешь? Помогаешь. Тебе мать хоть слово сказала, что ты это себе придумала? Тебя все любят.       На это, видимо, возразить было толком и нечего, и она свернула на другую дорожку.       — Страшная и ебанутая. Мне сто лет уже, а никого нет.       — Потому что быдло вокруг и пидорасы. А ты человек высокой души, музыкант, писатель.       — Очень высокой, — хмыкнула Настя. — Шляюсь ночами по подворотням, курю с вами и бухаю.       — Есенин тоже бухал. Причём намного хуже тебя.       — Вот. Я даже бухать нормально не могу. Из-за этих клятых органов. Гастрита и панкреатита мало, надо ещё до язвы допиться.       — Зачем тебе вообще пить? Что в этом хорошего?       — А зачем все пьют? Зачем Есенин пил?       — Не знаю, дураки, наверное.       — Ничего себе Есенин дурак был, весь мир им восхищается и будет восхищаться.       — Так не им же, а стихами его. И вообще, что ты на мир смотришь? Мир это и есть дураки, которые другими дураками восхищаются.       — Все дураки, а ты умный.       — А то! Слушай меня и кукушку.       — Ну, спой, кукушечка, сколько мне жить осталось. Можно прямо щас сдохну? Утоплюсь.       — Не буду петь, не умею.       — Умеешь, — пробормотала она, пытаясь утопиться в полупустой чашке.       — Ага, мимо нот, которых не знаю.       — В песне главное не ноты, а душа. Ещё чаю?       — Чтоб утопиться?       — Ясное дело, — усмехнулась Настя.       Пока она возилась, пока закипал и остывал кипяток, я бездумно дёргал одну струну, рандомно зажимая лады. Был уже третий час ночи. Вечно не высыпаюсь из-за работы и своих полуночных бдений, и это меня тоже часто доводит до депрессняка. Вот и сейчас сидел и мечтал, как бы так реально утопиться в чашке, а может просто разбить её и осколками вены вскрыть, или лучше сразу артерии, в горло воткнуть… Только зачем для этого чашку бить? У меня нож есть, и даже неплохой, и даже не один. Тут у меня вдруг начала получаться какая-то мелодия, и я отвлёкся на неё, пытаясь уловить, зафиксировать и продолжить. Настя налила чай и села напротив.       — А это тема, — сказала она через несколько минут. — А ну-ка играй её, не останавливайся.       Ну, я и играл, глядя на её задумчивое лицо. Она подпирала подбородок, блуждая взглядом под потолком. Глаза у неё тёмно-карие, такие, цвета чёрного шоколада. У меня уже пальцы ныли три часа подряд аккорды зажимать, шкура вдавилась, струны врезались глубоко, и звук выходил глуховат, но так даже как-то ещё безысходнее и тоскливее звучало. Тут Настя наконец придумала, дослушала до нужного места и запела, побежала голосом по нотам:       — Ляжем мы на рельсы за компанию с тобой…       — Что-о? — удивился и засмеялся я, и тут же сбил игру. — Какие ещё рельсы?       — Играй, — махнула она и подстроилась продолжать: — Так вот и признаемся, что сломлены судьбой…       Потом снова задумалась, а я всё играл, играл, забыв и про боль в пальцах, и про сон. Интересно было, что ещё придумает.       — Будут травы чахлые нам щёки щекотать… Рельсы завибрируют, останемся лежать…       — Ну ты жжёшь, — усмехаюсь. — Только почему про рельсы?       — Погоди, — махнула она. — Давай выше. Развитие какое-то надо.       — Куда?       — Попробуй такт с до начать. Давай, до-до-до…       — В душе не ебу, где это до. Я ж тебе говорил — академий не кончал, грамоте нотной не обучен. Мы люди простые…       — Ой, ну тебя! Ты с какого лада начинаешь? Где это? Играй. Так. Это вроде си бемоль. Значит, следующий си, а следующий до. Пятый играй.       Так мы несколько минут ковырялись, пытаясь подобрать мелодию, и когда Настя осталась довольна, слепили мы такое продолжение:       — Поезду не важно, что болит у нас в душе. Он не остановится от хруста наших шей.       — Мрак, — говорю. — Но красиво. Жаль, я в стихи не умею. И в ноты.       — Захочешь — научишься. Давай полностью прогоним, а то забудется.       И прогнали мы пару раз эту даже не песенку, а так, музыкальную картинку. И такая какая-то атмосфера тоскливая навеялась, но что-то в ней было, что хотелось запомнить. И тут Настя предложила пойти погулять по рельсам. И я сразу взял и согласился. Так на меня эта вся музыка подействовала, что самое то было сейчас — ночь, холод, тьма и рельсы, и трава вокруг.       Пока я одевался, заприметил, что Наська тёплую куртку взяла, и подумал — собиралась она сразу туда пойти или просто так надела? Через двор перейти — тоже можно успеть замёрзнуть. Но спрашивать я и сейчас ничего не стал, сам оделся потеплее. Хоть было уже начало лета, а ночи ледяные. Вроде бы и погода тихая, и ветра толком нет, а как-то пробирает прямо под одежду, даже при быстрой ходьбе холодно. Городок у нас совсем маленький, до вокзала дошли меньше, чем за полчаса. Окольными путями выбрались к самой железной дороге и побрели по рельсам в темноту. Она была не слишком кромешная, небо в белёсых тучах уже начинало слегка подсвечиваться на востоке. А позади ярко горели огни на станции.       Какое-то время шли молча. Меня всё подёргивало от холода. Чем дальше от света станции, тем сильнее хотелось включить фонарик, но его не было, а про телефон я почему-то забыл. Наверное, слишком плохо соображал от недостатка сна, хотя в тот момент спать совсем не хотелось, но время от времени всё-таки зевал неслышно в ладонь. Настя шла впереди меня, спрятав руки в карманы. Под ногами звонко в ночной тишине хрустел и шуршал щебень. Повевал мимо замёрзших ушей холодный ветерок. Темно было, по-ночному спокойно и грустно. Склоны по сторонам спускались всё ниже в мрачную грязноватую синеву, прозрачную, но обесцветившую всё вокруг: и камни, недовольно ворочающиеся под ногами, и бетонные шпалы, и рельсы, убегающие вперёд к роще, за которой сворачивали направо, в пгт К-ное.       Роща начиналась издалека. Раньше по левую сторону, в полукилометре от дороги; позднее справа, за последними домами, прилепившимися к окраине нашего города. Она была редкая и довольно чахлая, когда я ездил мимо неё, было ещё холодно, и она стояла бесцветная, прозрачная насквозь, деревья тонкие — не стволы, а стебли, особенно у самой дороги, где недавняя поросль. Но теперь, ночью, издалека роща виделась непроницаемо чёрной в глубине и серой по краю зловещей громадой, каким-то потенциально опасным лесом. Смотреть на неё было неприятно, и я опустил взгляд на рельсы, выхватывая вниманием распластавшиеся среди камней между шпалами плоские кусты одуванчиков, пучки травы, торчащие у самых шпал, какие-то предметы, валяющиеся по обочинам — бумажки, сигаретные пачки, бутылки, пакеты…       — Курить будешь? — окликнул я Настю.       Она остановилась и обернулась, подумала несколько секунд. Мне показалось, что я выдернул её из каких-то глубоких размышлений.       — Нет, спасибо. Холодно как-то курить.       — Не ментол же, какая разница?       Она только рукой махнула и пошла дальше. Я всё-таки закурил.       — Ты читал Каренину? — спросила Настя.       — В школе ещё, наверно. Ничего не помню.       — Ладно, это и не важно. Это не то. Я просто вот иду и думаю, с чего люди под поезда бросаются?       — В «синих китов» играют, — пошутил я, не подозревая ничего особенного в её разговоре.       Настя любила всякую мрачноту, тем более сама страдала депрессией, не было ничего странного в этой теме. Так мне казалось.       — А ещё? — спросила она после паузы.       Тогда уж я понял, что шутки ей сейчас не зайдут, и задумался всерьёз над вопросом. И стал рассуждать вслух, потому что напрягала ветреная ночная тишина, которую только мы ломали шагами, а больше ничего не трогало. Голоса успокаивали, я ещё и говорил невольно как-то сонно, не очень чётко, лениво ворочая языком. Перед глазами скакал огонёк сигареты.       — Ну, ещё с чего… С горя какого-то. Может, умер кто-то, человек всей жизни. Может, просто в жизни ничего не получается. Да мало ли людям горя.       — Это ясно. А почему именно под поезд? Что им, крыш нет, верёвок, таблеток, вен, в конце концов? За венами даже ходить далеко не надо.       — Самому себя как-то муторно кончать, действия эти все, петлю связать, место найти, на табуретку встать, ну или куда там… Резать тоже малоприятное и грязное дело. Таблеток таких ядрёных вряд ли достанешь. Ну, а крыша… Крыша хороша, но её тоже надо ещё найти, чтоб достаточно высокая, чтоб можно было свободно попасть, да ещё восхождение это и край, высота некоторых напрягает… А поезд штука понятная и надёжная. Пришёл к нему, к путям, вернее, лёг, позагорал часик, дождался, да и всё. И время есть на размышления, и быстро, и наверняка. Я бы и сам под поезд лёг, если бы пришлось.       — Дурак! — она резко шагнула назад и двинула меня локтем. — Так бы ты и лёг.       — А так бы и лёг, как все. Думаешь, слабо? Думаешь, я горя не знаю?       — Нет, я знаю, что ты знаешь. Всем нам горе. И только.       — Ну, допустим, не только, — возразил я, намереваясь продолжать мысль и попытаться хоть как-то поднять ей настроение.       — Потому и не лёг бы. — Мрачно перебила она.       — Я что-то не пойму. Ты хочешь, чтобы я под поезд лёг, или что?       — Блин, ты реально дурак, или как?! — завопила Настя. — Я только хочу понять, почему люди это делают. Зачем и почему так.       Дальше мы шли рядом, я растерянно молчал. Со мной, конечно, тоже бывали такие состояния, раньше чаще, теперь реже… Но все люди разные, что помогает мне — Насте ничего не даст. Я обычно выпивал чего-нибудь хорошего и отвлекался на книгу, фильм, музыку, рисование… Просто уходил в себя и переживал как-то через внешние источники эмоций. С другими такое не работает. Они не могут отвлечься. Тем более если есть причина, то легко от мыслей не отвяжешься. Но я не спросил причины, потому что если бы она хотела — она рассказала бы. А если не рассказывает, то это потому что мы не близкие друзья.       — Может, всё-таки закуришь? — сказал наконец я, протягивая ей раскрытую пачку.       — Ой, ну тебя… — вздохнула она, достала руки из карманов, вытащила сигарету.       Я щёлкнул зажигалкой, прикрывая дребезжащий огонь от ветра, поднёс к сигарете, освещая тёплым рыжим светом её лицо. Она махнула длинными пушистыми ресницами, раскурив, бросила на меня взгляд.       — Спасибо. То есть, по-твоему, люди лёгкой смерти ищут?       — Ну, — усмехнулся я. — Смерти обычно ищут от непереносимо тяжёлой жизни. Поэтому логично, что хотя бы умереть хочется быстро и легко.       — От тяжёлой жизни… — задумчиво протянула она, затягиваясь. — Ну да, иногда просто смертельно устаёшь жить. А смерть нынче сама не приходит.       — А раньше приходила?       — Ну не знаю. Вспомни всякие старые россказни, древнюю литературу. Там чуть только расстроился сильно, так и слёг, а там и дух испустил.       — Эта да. Сейчас просто условия жизни лучше, и менталитет другой.       — И в смерть с косой никто не верит.       — Это тоже важно?       — Ну так, — улыбнулась Настя. — Людская вера на что угодно способна.       — А ты разве верующая?       — Нет, ну, не совсем. Религии это пережиток прошлого. Я типа как верю в веру.       — А, типа если сильно захотеть…       — Можно лечь и умереть. — Закончила она.       — При чём здесь тогда баба с косой и то, что люди в неё не верят?       — А при том, что смерть — понятие общее и всех касающееся. И если все вокруг не верят, то и самому поверить сложно.       С этим было не поспорить. Но тут мысли полетели дальше.       — Понятие общее… — пробормотал я. — А что это такое вообще — смерть?       — Отказ и разрушение тела, конец сознательного существования.       — Обморок или кома тоже конец сознательного существования.       — Это временное состояние. Да и по поводу комы неизвестно наверняка.       — Как и по поводу смерти. Там вообще ничего неизвестно.       — Одно известно — если сильно сломать тело, это будет смерть.       — А потом что?       — Ничего, наверное, — повела плечами Настя. — Небытие.       — А что, если сознание это душа, и она остаётся после смерти?       — Ну и что тогда? Ад или рай? Вселенский эфир? Мне всё равно кажется, что там будет бесконечная пустота. У сознания без тела нет органов восприятия реальности. И взаимодействовать с ней оно наверняка не может. А это всё равно что его не существует.       Я хотел поспорить, типа, а вдруг может? Духи всякие, призраки, полтергейсты. Но меня зацепила эта её обоснованная бесконечная пустота. Конечно, я не мог представить себе то, что представления не имеет, потому что не имеет восприятия… У меня же восприятие было, даже слишком много. Просто прикрыл глаза и погрузился в черноту, если бы ещё не чувствовать холода и камней под ногами. Ладно, это можно игнорировать. Ничего. Во все стороны и навсегда, ни света нет, ни даже тьмы, ни времени, ни пространства. Это вызывает страх, хотя я никогда не боялся смерти, но здесь наоборот. Вечное пребывание нигде и никак. Это даже не существование. Это несуществование.       — Наверное, смерть — это конец света. — Снова заговорила Настя, вытаскивая меня из детских страхов. — Если тебе нечем контактировать с миром, то мира для тебя всё равно что не существует. Но страшно в смерти не это, наверное. Тому, кто умирает, уже всё равно. Страшно тем, кто жив, но для кого эта смерть тоже стала концом света.       — А вдруг не всё равно? — упёрся я в свои выдумки. — А вдруг они там есть? Как бы и нет, но как бы и есть. Материя вселенной, что ли. Может, они все даже и здесь, вокруг нас, проходят насквозь, слитые в одно… А может и не слитые, ну в любом случае по твоей теории они ничего не могут воспринимать, значит для них ничего нет, но… Как бы это… Что, если для них есть только они сами? Только сам факт бытия, что ли… Представь себе это вечное ничего. Страшно.       Я рассуждал из интереса и улыбнулся под конец, обернувшись к ней, потому что она притормозила и осталась позади. Но она как-то отчаянно смотрела в землю, скривив губы и сдвинув брови до морщин на лбу. Сейчас заплачет — понял я и нервно затеребил в кармане зажигалку. Понятия не имею, что в таких случаях делать. Мне говорили — если чего-то не знаешь или не понимаешь, не делай неправильных выводов, задавай вопросы. Но я же спрашивал, что у неё случилось. Только тогда ей не было настолько плохо, что не постыдилась слёз. Вот она прижала к глазам ладонь и судорожно вздохнула.       — Наськ… — начал я почему-то севшим голосом. — Ты это…       — Да ничего, — махнула рукой она и нервно улыбнулась. — Просто и правда страшно. Представила. Не хочу, чтобы так было.       Голос её дрожал, прерывался, она всё стирала с глаз слёзы. Я сжал зажигалку чуть не до хруста. Чёрт, как же её успокоить, повеселить, помочь… Что делать?       — Знаешь, говорят такое, что каждому воздастся по вере его? Может, сознание после смерти в такое какое-то состояние и переходит… А вообще, какая нафиг смерть? Почему мы об этом говорим?       — Потому что шесть лет назад здесь мой папа умер, — сказала она и совсем расплакалась.       Я застыл и не знал, что делать, что думать. Растерянность и отчаяние загнали мне сердце аж в голову, оно там долбилось между висками. Настя плакала. Я почему-то ненавидел себя и смотрел в шпалы под ногами. Наверное, потому что говорил ей тут всякую херню. Но я же не знал. И всё равно представляю, как неприятно такое слушать, думая о папе. Но она же сама начала эту тему. Какого чёрта её вообще сюда понесло…       Справившись с рыданиями, она чуть успокоилась и снова пошла вперёд. Слушать её подбитый ослабевший голос мне было тяжело и больно.       — Я не знала, как это случилось. Мама даже о поездах ничего не говорила. Я и не спрашивала особо, чтобы не делать ей больно. Он же был полицейским. Логично было думать, что погиб при исполнении. Но я ничего такого ни от кого из его знакомых не слышала. Вообще всё было как-то странно. Хотя, может быть, и не странно. Просто никто не хотел об этом говорить. Понятно, что всем было больно… Но… В общем, на меня периодически нападало невыносимое любопытство, и я пыталась как-то сама что-то найти, выяснить, как-нибудь чтобы не дёргать никого вопросами, хотя пару раз и на это решилась, но кто бы мне что сказал… А теперь я докопалась, наконец, до истины. Искала трудовую в ящике с документами, а у нас там немного вперемешку всё, увлеклась, зарылась… И нашла свидетельство о его смерти. С заключением, что причиной было самоубийство. Вот на этой железной дороге. В нескольких сотнях метров от станции. Короче, где-то здесь.       Она замолчала. Наверное, надо было как-то отреагировать, но у меня было такое ощущение, что меня придушит собственная глотка. Вдохнуть не мог, не то что сказать что-то. Конечно, мне было жаль, но это глупо говорить, как и соболезновать и тому подобное. Почему такое происходит? Почему? Зачем столько горя в мире? Почему люди не умеют быть счастливыми? Бедный отец её, что делалось с ним, раз он решился на такое… Бедная Настя, страдающая от этого, от своих комплексов, от несправедливости мира… Бедный мир, в конце концов, он не может даже броситься под поезд, и вынужден вечно смотреть сам в себя на эти кошмарные бедствия и трагедии.       — Извини, что вываливаю это на тебя, — снова заговорила Настя. — Я просто не понимаю, почему. Всё же было хорошо. Наверное, я много о нём не знаю, и никто мне никогда не расскажет. А может быть, и никто не знает. Например, я сама не знаю, от чего мне часто так хочется умереть, это просто болезнь, наверное… Не знаю. Нельзя рассуждать, не зная ситуации. А я ничего не знаю. Ничего. Я только хочу умереть. Да хоть вот так же и прямо здесь.       Она остановилась и топнула ногой по рельсе. Обернулась ко мне уже без слёз, но глаза красные и до того тоскливые, что мне просто больно. Я бы и сам сейчас был рад лечь и умереть, только бы ей стало хоть чуточку легче. Но от смерти не бывает легче. Даже самому умершему, хотя это можно только на практике проверить. Все теории бестолковые. То есть это я слишком бестолковый. Она мне здесь всю душу вывернула, а я стою молча морожусь на неё ледяным сквозняком. А только что сказать? Что?       — Ты прости, я… Просто в шоке… — начал мямлить я, ничего лучше оправданий не придумал, очень в тему, вот же мудак.       — Да ничего, Сань, я же ничего не требую от тебя. Я понимаю, что тут нечего сказать. Извини, что расстроила. Но мне очень нужно было поговорить, сказать, прийти сюда. Спасибо, что ты со мной.       — Всегда пожалуйста.       — Прямо всегда? — усмехнулась она.       — Вовеки веков, — ответил я.       — Ляжем?       — Ляжем.       И мы легли. Поперёк рельс, на одну головой, на другую ногами. Просто так. Не знаю, что там хотела Настя, но вроде бы сказано было не то чтоб серьёзно, во всяком случае без особых намерений. Просто такое настроение было. Но у меня невольно закрутились мысли о том, что будет, если появится поезд. Вдруг это не просто так? Вдруг вставать уже не придётся? И меня это нисколько не напугало, я даже был бы рад, что не надо тащиться невыспавшимся на работу. Вокруг уже заметно посветлело. В мрачном синевато-сером небе с тонкими жалобными криками носились под самыми тучами стрижи и ласточки. Где-то в роще периодически орала ворона, и этот крик отгавкивался эхом. Чуть правее моей головы рос прямо у рельсы кустик травы и качал дохлым одиноким колоском. Холодная твёрдая рельса давила в башку, воняла ржавым металлом и ещё какой-то терпкой въедливой поездной химией, которая капает с вагонов.       — А если бог есть? — пробубнила Настя.       — Увидим — поздороваемся.       — Не страшно тебе здесь?       — Не-а. А тебе?       — Нифига. Даже странно. Отчего мы, Санька, такие несчастные, что смерти не боимся?       — Больные, — ответил я, щурясь на светлеющее небо.       Глаза устали, они были бы рады хоть заснуть, хоть умереть. Да и я тоже. Подсознательно у меня происходила полушутливая гонка — я пытался найти вескую и категорическую причину сделать большое усилие и встать. Большое, потому что я мало сплю, плохо ем, у меня нет никаких сил, я не хочу работать, не хочу платить за квартиру, не хочу жить в этом чужом городе, да я ничего не хочу. Только синтезатор. И немного на дачу. Но это недостаточный повод, я слишком устал. Отец расстроится, это да, друзья… Горя у них всех будет больше, чем я заслуживаю, я вообще не имею права ввергать людей в горе. Но даже этого недостаточно, чтобы переплюнуть мой эгоизм. Не хочу я отсюда вставать.       — Больным лечиться надо… — вздохнула Настя.       — Это геморно…       — Всё равно надо. Чтобы нормально жить.       — Я не знаю, как это, нормально. Не хочу тратить полжизни на лечение, пусть она хоть ненормальная, хоть какая будет. Меня и та, что была, устраивает. Я ни о чём не жалею.       — Папа тоже, наверно, так думал. А вот лечился бы, мы бы здесь не лежали.       — А где гарантия? Лежали бы втроём. Только в прошлом ничего не поменяешь, ни он не лечился, ни мы.       Говорили мы какими-то не своими голосами, безразличными, слабыми, упавшими на дно, как во сне, как при смерти. Глаза закрывались, горели и слезились. Но я заставлял себя смотреть. Мало ли сколько ещё видеть осталось? Вдруг недолго. Последним, что я видел, будут ласточки под низкими северными тучами. Нормально, могло быть и хуже. И тут мне показалось. Только показалось. Но тревога взяла за горло, а спустя пару минут мы с Настей обернулись друг на друга. В её тёмных широко раскрытых глазах была какая-то эмоция, похожая на страх, но в целом она была спокойна, так что мне подумалось, что это только страх тела, животной оболочки, инстинкт. Я сам, наверно, выглядел так же, хотя, кажется, уже невольно щурился, слишком болели глаза.       — Поезд? — спросила Настя и коротко вздохнула.       — Похоже.       — Ну и ладно. Всё теперь хорошо будет, — сказала она и отвернулась от меня к небу.       — В каком смысле?       — А знаешь, как говорят, — хорошо там, где нас нет.       Я ничего не ответил. У меня стучали зубы. Пусть это и было от холода, но выдавать не хотелось. Мысли погнались как зайцы, я уже не видел ласточек и туч, хотя продолжал смотреть вверх. Рельса под головой неприятно гудела. С какой это он стороны, интересно знать? Слева или справа, из-за рощи? Если слева, то ещё встанет на станции. Мы не так уж далеко ушли, может километр-два. Вдруг не успеет набрать разгон да остановится, как назло уже почти светло, нас хорошо видно. А если так остановится, что одного прижмёт, а второго нет? Хотя мы лежим совсем рядом. Ладно, увижу, откуда он, лягу с той стороны. Настя, наверно, кипиш поднимет, и во что это всё выльется неизвестно.       А если со стороны рощи, то я и так лежу с этой стороны. И он может уже начать тормозить к станции. А сбавит ход, так и зашибёт не сразу. Прямо так и представляю, как это здоровенное колесо, наверное, горячее, врезается, крутясь, мне в башку, обдирает шкуру до черепа, а может, от удара сразу лопнет череп, сотрясение в любом случает будет сильное… Из этого всего мне интересно только — как долго будет больно? На всякий случай я спустил ноги со второй рельсы и уложил их пониже на шпалы, чтоб если мою непутёвую башку прибьёт не сразу или вообще не насмерть — не наслаждаться ощущениями отрезанных стоп. Весь этот дурдом уже сводил меня судорогами внутренней истерики, которую я сдерживал спокойно, по привычке, потому что давно привык скрывать сильные эмоции даже от себя самого. Вот теперь мне было очень страшно, но не смерти, а боли.       Рельса гудела и вибрировала в башку всё сильнее и громче. Как я ни сжимал их, у меня всё равно стучали зубы, в основном от холода, а от вибрации они при этом ещё как будто крошились при столкновениях. Голова раскалывалась и выла, и я уже думал только — скорей бы этот чёртов поезд… Кажется, он всё-таки со стороны рощи. Уже и без рельс можно услышать. Опять у меня в голове завертелись прикидки и представления всяких возможных сценариев с хрустом костей и горячей болью. Но, думаю, удар будет сильный и пришибёт сразу. Поезд приближался. Тут я уже начал судорожно соображать, о чём же надо думать перед смертью, но в голове возникало только одно — какого чёрта я тут жду смерти, если вообще не собирался умирать?       — Саня, уйди! — срывающимся голосом сказала Настя.       — Только с тобой, — ответил я, не слыша собственного голоса за шумом и стуком пульса.       — Нет.       — Нет так нет.       — Саня! Уйди! — она толкнула меня.       Поезд вдруг громко заорал сигналом, будто сам испугался нас, я обернулся и увидел, что он уже много ближе, чем мне казалось, лязг тормозов выворачивал наизнанку уши и мозг. Сейчас какие-то пару секунд…       — Прости! — заорала Настя во всю глотку таким жутким голосом, что меня проняло от этого крика больше, чем от всего остального. Так кричат в крайней степени отчаяния, просто в самой максимальной, что голос аж дребезжит. Лицо у неё было совершенно белое, искажённое криком, а глаза как две чёрных дыры. Она вообще не была собой. Когда я вспоминаю этот момент, я вижу перед собой не Настю, а что-то страшное, будто саму смерть. Не знаю, как я успел не то что сделать, вообще подумать, как всё это вышло я вообще не помню. Продолжая оглушительно выть и скрежетать, поезд ударил тёплой воздушной волной, обдал каким-то вонючим белым дымом и полетел мимо нас, катящихся по отлогому склону.       Головокружение, мягкая, но колючая трава, подворачивающиеся камни, бьющие тело. Перевернулись мы пару раз всего, но у меня в голове всё перемешалось и казалось, будто мы там летели как по склону горы на дно пропасти чуть не полчаса и все ободрались до полусмерти. На самом деле нет. Пара царапин на руках и лицах от щебня, пара синяков. Поднимаемся, тяжело дыша, Настя отдувается от дико растрепавшихся волос, убирает их с лица, вытаскивая нацеплявшуюся фигню. Я поглядываю на поезд, всё ещё бегущий вверху над нами в медленно тающем белом облаке от тормозов. Сердце ещё скачет, но в мыслях у меня уже что-то вроде — о, круто, чуть не сдохли. Но блин, вот уже светло, скоро на работу, а я тут хуйнёй страдаю.       Настя принялась извиняться, и мы много всякого переговорили друг другу дурацкого, просто от нервов. Надеюсь, она не будет чувствовать вину, я бы этого не хотел, потому постарался её убедить, что она меня не заставляла, я же по своей воле туда лёг. А ещё надеюсь, что она не станет меня ненавидеть из-за того, что не дал ей умереть. Но это, как я понял, не было заранее принятое взвешенное решение, а только порыв отчаяния. Дурная весть. Та самая страшная сила, которая забрала её отца, попыталась так добраться и до неё, но тут подвернулся я. И хорошо, что всё так вышло. Хотя чёрт его знает, зачем я схватился. Ведь серьёзно же хотел там остаться.       В общем, было страшно, странно, по-дурацки, как всё в этой жизни. И как всегда мы ничего не поняли, ни что такое смерть, ни зачем она, ни почему, ни как. Выводы делать было особо не из чего. Разве что я для себя лишний раз уверился в абсолютной случайности событий. А не было бы меня в этом городе, и не стало бы Насти. И песенки бы нашей больной не было. А может, не будь меня, она бы и документы не нашла, но это уже бред, это никак не связано. А ещё может быть, что я просто оттянул неизбежное, и в следующий раз она ко мне не придёт, и остановить её будет некому, и тогда уж ничего с этим не поделаешь.       Помолчали, приходя в себя, посидели. Стало совсем светло и ужасно холодно, дрожали как в лихорадке. Еле встали, побрели к городу на подкашивающихся ногах, как два зомби. Не представляю, как я через пару часов потащусь на работу. Ей-богу, лучше б сдох. Варился бы щас в своём котле в аду и холода этого не знал. Хотя там, наверно, тоже работать заставят… Нигде покоя не будет, вот горе — родиться ленивой бездарью. Всё счастье в безделье, что готов и от жизни отказаться, лишь бы на работу не идти. Ну, а что ж я, виноват в этом, что не могу честному труду радоваться? Что он меня угнетает и раздражает. Права́, наверно, Настя, тут лечиться надо. А только времени и денег тратить не хочется. Интересно, сколько ещё раз я лягу под поезд и в который из них не встану? Я остановился во дворе закурить, Настя отказалась.       — Купишь синтезатор — позовёшь, — сказала она. — Допишем наш рельс-минор.       Я кивнул. Она как-то судорожно вздохнула, глядя на меня долгим пугающе пустым взглядом, что у меня мелькнула мысль — а ну как мы там правда умерли, а сюда пришли ну так, по привычке, сознанием… Отвернулась и побрела прочь нетвёрдой какой-то обессиленной и шаткой походкой, как потрёпанная ворона, скрутившись от холода, сунув руки в карманы длинной куртки. А я стоял и смотрел, мне всё казалось, что её вот-вот сдует ветром, сквозняком между домами, хотя он был не столько сильный, сколько ледяной и пробирающий насквозь. На рассвете всегда особенно холодно. Зимой на морозе теплее, чем летом на рассвете. Особенно если дырка в груди, и туда так сквозит, что вообще ничем и никак не согреться.