Импульсы

      Когда Хэнк Андерсон умер, застреленный на одном из заданий, после него осталось завещание. Дом был завещан Коннору. И, неожиданно, Гэвину Риду. Это не было так уж и удивительно, как могло показаться на первый взгляд: какими не были их со стариком Андерсоном отношения, он по сути поставил Рида на ноги. Нашёл совсем в юности, выделил среди других стажёров, обучил всему, что мог передать. Для него Гэвин Рид мог бы быть почти сыном или племянником, который с возрастом просто отдалился, если бы не стал по молодости единственным человеком, с которым Хэнк изменил своей жене. В общем, связывало их довольно многое. Как и Хэнка с Коннором. Того он тоже поставил на ноги, хотя это уж скорее сам Коннор выделил Хэнка среди кучи людей. А ещё он стал единственным, с кем тот изменил жене после её смерти. Хэнк для Коннора был самым близким человеком. Кем-то, за кого можно было держаться. Для Гэвина он был наставником, самым приятным воспоминанием, опытом и просто привычкой. Настолько вросшей под кожу, что жизнь без неё была немыслима. Но Хэнк умер, а их жизни продолжились, принципиально не меняясь, как бы ни рушился для каждого из них мир вокруг. Смерть этого человека, по-своему важного для обоих, стала импульсом. А точнее толчком в бездну. Гэвин валился на кровать, как в обморок, в конце дня от усталости и недостатка питательных веществ в организме — жрачка из фастфуда и недосып делали своё дело. Коннор, как задетый кем-то манекен, валился прямо на пол в съёмной квартире от недостатка тириума. И это его абсолютно сознательный выбор. Гэвин курил как не в себя, позволяя дыму коптить лёгкие, и наплевательски относился к своему здоровью. Для Коннора регулярные техосмотры становились редкими и зачастую вынужденными. И это тоже сознательный выбор. Гэвин кидался в омут беспорядочных половых связей — с предохранением или без. Когда как придётся, шанс пятьдесят на пятьдесят. Коннор снимал шлюхоботов, — подпольно, через даркнет, — позволял лезть в святая святых, тириумный насос, и славливал тысячи сообщений об ошибках перед экстренной перезагрузкой. Надо ли говорить, что это осознанный выбор? Гэвин тонул в болезненном скорбном сумасшествии, но не резал руки и не кололся. Он вредил себе просто образом жизни, если это можно так назвать. Бессознательно, медленно выматывая и убивая себя. Он не видел никаких проблем: миллионы людей так делают. Коннор же всё прекрасно видел и знал. И тоже вредил себе этим способом, тоже ехал крышей, как называют это люди. Сознательно. И, наверное, никто из андроидов так не делает. Они вдвоём закончили дело, которое не успел завершить Андерсон. Казалось бы, с его раскрытием должно было что-то измениться. Для них, для департамента, для города. Но ничего не изменилось, в глобальном смысле. Жизнь просто шла дальше. Такая же серая, монотонная, трудная и дерьмовая. Они взяли новое дело. А потом ещё и ещё. Раскрыли, одно, другое, третье и далее по списку. Ничего не менялось. Они жили в квартирах на разных концах города. Обходили, объезжали десятыми и сотыми дорогами пустующий дом Андерсона. Притворялись, что завещания не существует. Ходили на его могилу и на могилу Сумо — в разное время, не пересекаясь. А в участке разговаривали только по делу и, когда думали, что никто не замечает, сверлили друг другу спину прожигающими взглядами. Гэвин ненавидел Коннора. Ненавидел до скрежета зубов, сведённых судорогой жвалок и отпечатков ногтей на ладонях. В его душе при взгляде на грёбанное жестяное ведро сплетались ядовитым плющом ревность, зависть и непреодолимая тоска. Коннор ненавидел Гэвина. Не то чтобы в ответ — просто взаимно. В его поломанной системе все те же чувства сплетались колючей проволокой. У Гэвина была Тина, давняя боевая подруга. Гэвин сломался одним прекрасным вечером, сидя в свой законный выходной у Тины дома и смотря телек, по которому опять крутили очередное интервью Коннора и Маркуса. Он сам не заметил, как его начал бить крупный тремор, а глаза стали стекленеть. И очнулся от транса уже на руках у Тины, стискивающей в объятьях и гладящей по волосам.  — Я не могу, Тин, — хрипло выдавил он, впиваясь пальцами ей в плечи и утыкаясь носом в шею. — Я так не могу.  — Поплачь, Гэвин, — отозвалась Тина, а по голосу было слышно, что у неё у самой в глазах стоят слёзы. Ей самой хотелось плакать. Ему тоже хотелось. Но Гэвин не мог, не умел плакать. Он с детства усвоил для себя, что слёзы — это слабость. Он не плакал, когда совсем в ранней молодости хоронил мать раньше положенного. Сейчас он так уже не считал, но где-то внутри у него что-то было сломано — с тех самых пор. И поэтому его просто било разрядами дрожи невыплаканное напряжение. У Коннора был Маркус, единственный действительно друг, а не товарищ по революционным рядам. Коннор сломался тем же прекрасным вечером, сразу после того же очередного интервью. Он мог бы заметить всё, что угодно, даже воробья на крыше соседнего здания в такой поздний час, но не заметил, когда и почему оказался в стальных объятьях Маркуса где-то под лестницей. Мигая красным диодом и по внутреннему каналу засыпая друга сообщениями, содержащими чистые эмоции.  — Поплачь, Коннор. Я знаю, что это помогает, верь мне. — Маркус говорил как всегда мягко, понимающе и просто… Просто. Прямо и как непреложную истину. Ему хотелось верить. Но Коннор не верил. Он знал из всех этих случаев с Амандой, с тестом Камски, с двойником-шестидесятым, с самой безумной историей его девиантности, что эмоции — это потеря контроля. Это уязвимость. А Коннор не хотел быть уязвимым ещё больше. Он и так уже позволил слишком много, нельзя было ещё и начать реветь. Поэтому он просто стоял, цепляясь за друга, и продолжал вымещать всё через неконтролируемый поток мыслей. В том интервью пришлось рассказывать о начале работы в департаменте — о совместной работе с Андерсоном. Так могло бы продолжаться вечно: круги ада имели свойство перетекать из одного в другой, а девятый спокойно возвращался к первому. Только в один особо неприятный день они встретились на кладбище. Когда-нибудь их пути всё же должны были там пересечься, по теории вероятности. А день был и вправду отвратительный — в меру тёплый, ясный, осенний, свежий, будто предзнаменование чего-то хорошего. Погода не всегда соответствует твоему настроению, с этим просто надо смириться. Гэвин первым не выдержал гляделок на расстоянии трёх метров — подошёл. Непозволительно близко. Так резко сокращают расстояние, чтобы напугать. Или вмазать. Коннор ставил скорее на второй вариант. Но Гэвин не вмазал. Он поцеловал. Просто чтобы расчётливая машина охуела от такого исхода. Или… Или он сам не знает, и к чёрту. Впивался в пластиковые губы Гэвин жёстко и почти мстительно. Хотя за что тут мстить? И теперь уже он ставил, что ему за это вмажут. Вернее въебут — хорошенько так, от всей тириумной душонки. Но Коннор ответил — из тех же побуждений. Чтобы через секунду всё разорвать. И вот тогда началось: у Гэвина вокруг всё замелькало яркими пятнами и полетело по кругу, спина и бока заныли от столкновений с землёй, костяшки сточились в кровь. А кое у кого засбоил скин и пришли сообщения об ошибках. Драка была долгой, расходились молча. Но вечером того же дня они оба пришли каждый на свой осмотр, не игнорируя полученные повреждения, вопреки обыкновению. Через пару дней Тина застукала их целующимися за углом здания департамента, и предпочла просто уйти, чтобы позже спросить обо всём у Гэвина наедине.  — Что ты творишь, Гэвс? То вы друг друга игнорируете полгода, то сосётесь? — бросила Тина, останавливаясь на светофоре и кидая быстрый взгляд назад.  — Я знал, что ты не просто так решила меня подвезти, — устало выдохнули на заднем сиденье.  — Ты как всегда проницателен. Но ответь на вопрос.  — Не знаю. — Гэвин пожал плечами и как-то слишком вымученно попытался изобразить сальную улыбку. — Целуется охуенно.  — Гэвин. Я серьёзно. — Тина смерила его взглядом через зеркало заднего вида.  — А я тоже, — как-то действительно слишком серьёзно и мрачно ответил Гэвин. — Он перенял многое от него. И это тоже. Не совсем тоже самое, но так похоже…  — Ты же в курсе, что ты не сможешь его так заменить. А если и сможешь — это не решит твои проблемы.  — Дело даже не в этом, — как-то слишком тихо и отстранённо отозвался Гэвин. Почти пробубнил под нос. — Похоже целуется, это хорошо. Но не только. Он и сам по себе это делает охуенно. Я не знаю, как ещё объяснить, Тинс.  — Будем надеяться, что ваше охуенно не доведёт до наркоты или суицида, — устало вздохнула Тина, нажимая на газ. Гэвин просто промолчал. Как он может её в этом заверить? С тех пор у них пошла череда встреч. Которая растянулась на полгода. Сначала в участке — просто поцелуи. Иногда укусы или пара синяков под рёбрами у Гэвина. Поцелуи действительно были охуенными. У Коннора, кроме шлюхоботов, Хэнк был единственным партнёром — и от него, от живого носителя информации, он перенял действительно многое. Не столько по части техники, сколько по части эмоциональной отдачи, напора. Гэвин чувствовал это, как импульс, и ему рвало крышу. Но и для Гэвина Хэнк был первым партнёром, причём первым постоянным. И это оставило определённый отпечаток — в движениях, в технике, в эмоциях. С опытом эти паттерны сглаживались, однако программа передовой модели вполне могла вычленить их в общем потоке. И Коннору тоже рвало крышу. Для него это тоже было охуенно. Для них для обоих было, потому что так напоминало тот самый опыт. Того самого человека. А ещё это было мощно, агрессивно и больно. На всех уровнях — физическом, эмоциональном и чёрт разбери, каком ещё. Коннора рвали эмоции, но, целуя Рида, не надо было быть уязвимым. Он просто получал укусы с ударами, чтобы кусаться и бить в ответ. А Гэвину не надо было выдавливать из себя эмоции, для которых он просто не был оборудован. Укус — ответ. Удар — ответ. Засос — ответ. Импульс — ответ. Каждое такое нелепое подобие драки было освежающим и по-странному греющим. Как тот грёбанный осенний день на кладбище, будь же он проклят! А в итоге оба приходили за медицинской помощью или залатывали до смешного лёгкие повреждения по домам. В их случае — по жилищам. Коннор больше не пропускал техосмотры, а Гэвин не выкуривал по восемьдесят сигарет в день и не «забывал» взять больничный, если температура подскакивала под сорок. Количество шлюхоботов и one night stand'ов в их жизни с каждым разом всё больше стремилось к нулю. Гэвин ничего этого не замечал. Или не придавал значения. В конце концов, всем нужно время, чтобы свыкнуться с утратой — а дальше легче. Глядишь, и вредные привычки отступят. Коннор же замечал всё. Но тоже не придавал значения. Не хотел придавать. И это был осознанный выбор. Немногим позже начались встречи на квартире. Сначала у Гэвина, ибо там была кровать. Хотя на самом деле, потому что Коннор не запарился найти адрес и приехать, когда у него не было сил дотерпеть до конца отпуска своего напарника. Картина, наверное, была интересная. Поскольку визит могла нанести в такое время только Тина, не проспавшийся толком Гэвин открыл дверь в одной пижаме. В любимой, светлой, фиолетовой, почти розовой даже по оттенку. Блять. А Коннор пришёл в своей излюбленной одной на все случаи жизни форме. На голое тело, как потом оказалось. Блять. В общем, он знал, зачем пришёл. Как и Гэвин через пару недель, тоже раскопав адрес напарника и как следует повалявшись в итоге по полу.  — Знаешь, ты… Даже для андроида живёшь как-то уныло, — почти с тоской отметил Гэвин, обводя взглядом пустое пространство, задумчиво водя рукой по оголённой имитации пресса и стараясь одновременно попасть зажигалкой по сигарете и поудобнее пристроить голову на жёстком полу.  — Вы даже для человека, работающего в полиции со всей преданностью делу, выглядите слишком заебавшимся, — ответил Коннор почти «на отъебись», ловко подсовывая под многострадальный затылок валявшийся неподалёку пиджак. Гэвин удивлённо вытаращился на андроида, пытаясь не то переварить услышанное, не то осознать этот жест. Через секунду комнату наполнил искренний ржач. Сочетание подчёркнутой вежливости с матюками в речи у Коннора его чертовски веселило. И, неожиданно, заводило. Вернее могло бы, если бы конкретно сейчас не было так смешно. В любом случае растрёпанный, расслабившийся, грубый и «на автомате заботливый» Коннор был намного лучше строгого Коннора в форме на голое тело. На пару тысяч градусов горячее. А Гэвин с искренней улыбкой и прищуренными от смеха глазами выглядел просто умопомрачительно. О чём ему было совсем не обязательно знать. Коннор подвис на секунду, вглядываясь в смеющиеся яркие глаза, переживая программный сбой и сохраняя момент в памяти. Это чувство, эмоция… Была похожа на ту, что вызывал одобрительно улыбающийся Хэнк. Только другая. Вызванная другой причиной, другим выражением лица и другим человеком. Где-то глубоко в сознании, в архивах памяти, эта эмоции была помечена такими терминами как «Романтические чувства», «Очарование», «Влюблённость», «Любовь». Система настойчиво запрашивала разрешения определить файл с улыбающимся Гэвином в архив к Хэнку — в архив с самыми приятными воспоминаниями, со словом «любовь». Но разве может это чувство возникать к двум разным людям? Коннору это не понравилось. Ему никогда не нравилось, если его заставляли чувствовать то, что он не хотел или считал неправильным. Поэтому он не нашёл ничего лучше, чем мягко куснуть Гэвина за щёку, чуть оттягивая упругую кожу. Тем самым напрашиваясь на новую возню на полу. Именно так у них начались встречи. Вернее, это можно даже назвать сессиями. Красная от ударов кожа на спине и на заднице, глючащий и полыхающий белыми вспышками скин, депривация зрения, связывание и наручники, уже родные для них укусы — в шею. Та же агрессия, те же эмоции, такая же боль. Те же импульсы. Только всё согласовано и контролируемо. Такое положение дел можно было бы назвать просто сказкой, если бы Коннор в какой-то момент не начал ловить системные сбои с режима Гэвина. А Гэвин — кринж с истязаний андроида над своим кибернетическим телом.  — Жестянка, — недовольно басил каждый раз Гэвин хрипловатым голосом, застывая в середине одевания и таращась на полные пакетики тириума. — Как давно ты вливал в себя эту синюю дрянь?  — Недавно, точно в срок, — врал Коннор, даже зная, что это бесполезно. Врать он начал после третьего такого инцидента.  — Пизди больше, — почти апатично хмыкал Гэвин. Так хмыкать он начал после пятого инцидента. — Ты ж в курсе, что помрёшь, если не будешь её вовремя вливать. Или заглючишь. Ты же машина, Конс. Чувствительная, с правами и прочее, но машина, а она ломается, ты в курсе?  — Технически, я не могу умереть, Гэвин, — отвечал Коннор слишком металлическим тоном. После какого инцидента он отбросил любимые формальности и перешёл на имя, вспомнить было невозможно — память не зафиксировала. — Да и сломать моё тело сложнее, чем ты думаешь. А вот твоё с таким режимом жизни точно скоро станет грудой хлама. — Коннор не злорадствовал, меняя тему, а скорее упрекал, хмурясь и скрещивая руки на груди.  — Вот только не надо всех этих нотаций, — ныл Гэвин в ответ. — Дохрена народу живёт так же, да ещё и похуже. Никто не умер. Из-за этого, по крайней мере.  — Зато все, как вы любите выражаться, разъебали себе здоровье и умерли раньше времени, детектив. Как раз из-за этого. — Здесь Коннор обычно переходил обратно на формальный язык, от раздражения, сокращал расстояние и резко разворачивал к себе Гэвина, если тот стоял спиной. — Ваши тела — тоже машины. Только, в отличие от наших, невероятно капризные. Хрупкие… — На этом месте он обычно брал чужую кисть в свои ладони и рассматривал сочленения суставов, поднося слишком близко к лицу, к губам. Систему мгновенно опаляли сообщения, просившие определить очередной, как под копирку, момент в тот самый архив. Архив со словом «любовь», архив с изображением рук Хэнка. А человеческое сознание плавилось и плыло, вбирая ощущения от холодных бархатных ладоней и тонких жестковатых пальцев. Это совсем не было похоже на касания Хэнка или кого-то из случайных партнёров. От пластика к коже, сквозь скин, текли жгучие импульсы. Такие разговоры на этих моментах либо прекращались, перетекая во что-то погорячее, либо просто вспыхивали сами по себе, превращаясь в споры. Так или иначе они ругались, пытаясь впихнуть друг другу то тириум, то нормальную еду. Что ни к чему не приводило. Почти никогда: однажды Гэвину удалось уломать Коннора заправиться синей дрянью, чем он несказанно гордился. Иногда. В остальное же время он, по большей части, раздражался. Или уходил в пучину фрустрации. Он постоянно, то и дело сравнивал Коннора с Хэнком. Технику, напор, движения и всё прочее. А ещё сравнивал его с собой. И при каждом сравнении под диафрагмой чувствовались то жжение, то пустота, то неприятная щекотка. Он был во многом хуже Коннора, в некотором даже откровенно сосал. Выходит, он был недостаточно хорош для Хэнка. Был — когда-то очень давно. Настолько, что ни сейчас, ни до смерти Андерсона это уже не имело значения. Но оттого адское пламя ничуть не успокаивалось. А ещё… Ещё он уже сейчас очень с натяжкой подходил Коннору. Не удивительно, тот всё же был машиной, его техника чисто физически была совершеннее. И это неприятно щекотало и зудело под рёбрами. Вдобавок… Не хотелось признавать и не хотелось думать, но Коннор мало чем на самом деле был похож на Хэнка. Да, некоторые паттерны он перенял, но остальное… Стиль, характер, речь, жесты — всё было совсем другое. Но почему-то не менее крышесносное. И от этого в груди пустело. У Гэвина никогда после Хэнка не было партнёров, что давали бы такие эмоции. И Гэвин всегда этому радовался. Слишком яркие чувства — которые, Господи, надо было как-то умудряться выражать — всегда немного пугали. Он готов был — хотел — поверить, что просто нашёл якорь. Знакомые черты, которые дарили спокойствие в это безумное трудное время. Да только верилось с трудом, потому что нихрена черты были не знакомые и никакого спокойствия не дарили. Коннор был проблемой. Из-за него Гэвин завидовал, ревновал, — непонятно, кого и к кому, — и раз за разом ощущал внутри гнетущую раздирающую пустоту. Потому что не мог найти объяснение иррациональной привязанности к куску пластика. Слишком личной и интимной, чтоб быть привязанностью просто к напарнику. Будь у него возможность — он свалил бы при первом случае, если б мог сменить место проживания и работы. И поэтому Гэвин вообще не понял прикола, когда какого-то чёрта сорвался с места в ночи и приехал в дом Андерсона. Тот самый, который обходил десятой дорогой. Когда узнал после нескольких часов поисков, что туда свалил Коннор, когда его согнали с квартиры. Нынче есть покупатели, которые могут предложить побольше да и ухаживают за домом потщательнее.  — Гэвин? — На лице Коннора ещё не доводилось видеть настолько искреннего и глубокого удивления.  — Я, жестянка, — буркнул вымокший под весенним ливнем Гэвин, нагло вталкивая в дом свои пожитки, наспех упиханные в две сумки.  — Но что ты?.. Погоди, зачем ты приехал? — Диод метался из жёлтого в красный. Его обладатель явно запереживал.  — Этот дом по завещанию и мой, не забыл? — Гэвин попытался усмехнуться, протискиваясь мимо Коннора внутрь, но вышло слишком смазано и нервно. — Буду теперь тут жить. Раз тебя из квартиры выгнали.  — К чему такая срочность? Почему сейчас? — скептически и как-то напряжённо спросил Коннор.  — Тебе какая разница, — огрызнулся Гэвин.  — Просто я планировал жить один, — отрезали в ответ.  — Один? Да если тебе никто не поможет хату обустраивать, ты тут сгниёшь в унынии и пустоте, как в прежней каморке.  — Вы волнуетесь за меня, детектив? — Коннор полыхнул тревожно-красным диодом и спросил так, что не поймёшь — подъёбывает или… Или непонятно что, но не подъёбывает.  — Ну… — Сердце пропустило удар и подскочило куда-то в глотку, на секунду лишая голоса. Волнуется? — Кто-то должен за тобой присмотреть после смерти старика. — Полувраньё вышло кривым и неловким.  — Это трогательно, но я, пожалуй, пойду, — отчеканил Коннор и, развернувшись, как-то уж слишком уверенно направился к ещё приоткрытой двери.  — Э! Ты куда?! Ты что, в коробке там будешь ночевать? Гэвин, до этого сидевший и рывшийся в сумке, подорвался с места и кинулся следом. Ответа не последовало. Неужели зафиксировал ложь? Неужели на что-то обиделся?  — Коннор! — не своим голосом выкрикнул Гэвин, резко рванувшись вперёд и с силой схватив за запястье. Остановился. Ждёт. — Я знаю, что произошло там, в той квартире. Я знаю, что вы там в первый раз… — Гэвин осёкся. — Не важно. И не важно, откуда знаю, не спрашивай. Я просто в курсе, что это место было особенным для тебя. И что вне этой квартиры ты теперь вообще перестанешь тириум в себя качать, если тебя оставить. Тем более в этом доме. Я… — Снова осёкся. Даже подумать было тяжело, не то, что сказать. — Действительно волнуюсь, наверное. Едва закончив фразу, Гэвин оказался резко притянут за руку и впечатан в дверь. Уже закрытую. Когда чёртов пластик только успел? Он ожидал чего угодно — удара, поцелуя, просто испытующего взгляда. Или гневного. Но никак не того, что Коннор уткнётся ему в плечо, сжимая до треска мокрую куртку, и содрогнётся всем корпусом, судорожно вентилируя. Систему перегружали сообщения об ошибках. А эмоции её доламывали. Воспоминания — о Хэнке, о Сумо, о жизни до девиантности, о первых годах работы — накрывали волной, всплывая из глубины архивов файлами. И среди них маячил красной лампочкой один новый, не похожий на другие. «Я волнуюсь за тебя». Одна эта фраза реактивным импульсом прокатывалась по системе, взрывая стройные цепочки связей. В архиве для Хэнка не было ни одной похожей фразы. Там вообще почти не было фраз. Но почему-то именно эту аудио-дорожку система настойчиво тянула именно в этот архив. И Коннор мерцал красным диодом. Сжимал плечи Гэвина, напарника, партнёра. И, неожиданно для себя, чувствовал мокрую имитацию слёз на щеках. «Плач, Коннор, плач, это помогает, я знаю, » — шептал где-то в другой аудио голос Маркуса. И Коннору, когда прошли первые ослепительные вспышки больной системы, действительно помогло. А ещё помогли мягкие человеческие руки, держащие за корпус и чуть поглаживающие по спине. Гэвин мог не понимать всех тонкостей эмоций андроидов, но обладал достаточным количеством мозгов, чтоб заткнуться и просто дать выплакаться. Ему нужно было. Коннору. И ему, Гэвину, тоже. Если бы он мог. Он честно, честно думал, что не смог бы — чувствовал. Но когда Коннор оторвался от его плеча и поднял к его глазам свои — переполненные слишком человеческой болью, такой же, какую Гэвин иногда видел в зеркале по утрам, — мир как будто перевернулся. Электрические импульсы бежали по нервам, а напряжение скатывалось по щекам со слезами. Была его, Гэвина, очередь утыкаться в плечо напарника. Партнёра. И громко, оглушительно выть. Раненным зверем. Нужды что-то объяснять не было. Они и так уже оба всё понимали. С тех пор у них началась совместная жизнь. Или что-то вроде жизни. Совместные приходы на работу и совместные опоздания, доводившие Коннора, который до этого не опаздывал никогда. Совместное смущение под взглядом Тины, уже больше года обалдевавшей от наблюдаемой картины, и подчинённых Маркуса, которые иногда наведывались и заставали их утренние явления в участок под звуки ругани. Несколько сочувственный взгляд Гэвина на подозреваемых, на которых орал Коннор за стеклом допросной, и очень сочувственный — Коннора на кофемашину, на которую орал Гэвин. И уже почти родные и приятные стычки по поводу режима дня и регулярности «заправки». На этот раз, не безрезультатные. Гэвин питался едой, которую, спасибо упрощённой установке программ, научился готовить Коннор. Ложился спать не в четыре утра. Сначала с чужой подачи, позже уже самостоятельно. Перестал смахивать на ходячий труп. Коннор тоже начал вливать в себя тириум регулярно. Сначала, правда, его чуть ли не силой вливал Гэвин, но после процесс удалось автоматизировать, чем последний был крайне доволен. Родную квартиру Гэвин сдавал — деньги лишними не бывают. На сессии времени и желания особенно не оставалось — хватало видеть друг друга почти круглые сутки. Всё вокруг двигалось, летело, менялось. Дни сливались в недели, недели — в месяц. За первым прошёл второй. Как будто стало легче дышать. Как тем осенним днём, будь он благословен. Но после этих двух месяцев конкретно Гэвину дышать стало сложнее. После бега, а иногда и просто так, лёгкие кололо болью и сковывало удушьем. Это было плохо. Очень плохо, хреново. Надо было провериться. Всё-таки гребенная жестянка была права: такой образ жизни может похерить здоровье. Особенно сигареты. Но он всё тянул, тянул, теряясь в суете будней и просто боясь возможного диагноза, а в груди ныло только сильнее. Иногда ныть начинало в середине ночи, тогда заснуть становилось просто невозможно. И при всём при том Гэвин до сих пор не мог перестать охуевать от жизни. И от себя. «Я волнуюсь за тебя» крутилось иногда в голове, когда в бессонные ночи он приходил спать на одной кровати с Коннором, лежащим солдатиком в отключке. Волнуюсь. Такое… Такое он мог сказать только кому-то действительно близкому. Кому-то… Любимому, наверное. Он ведь уже даже не сравнивал его с Андерсоном. С единственным человеком, чувство к которому было относительно похоже на любовь. Партнёрскую — не ту, какой он любил Тину. Гэвин никогда в жизни, ни после Андерсона, ни до него, не хотел кого-то так любить. Наверное, с самой смерти матери. И он мог бы прожить так под боком у Коннора всю жизнь, не копаясь в этих чувствах и не поднимая тему. Но если у него просто… Если у него уже просто не было целой жизни?  — Коннор, — позвал Гэвин, проснувшись рано утром, намного раньше положенного. — Ты не думал, кто мы друг другу?  — К чему ты клонишь, Гэвин? — Коннор всегда хорошо чувствовал разговоры, «начатые издалека». А Гэвин чувствовал, когда разговор заранее был обречён пойти по пизде.  — Конс, я… — Сердце снова стучало где-то в глотке. Гэвин запнулся и сглотнул, подбирая слова. — Просто сейчас вроде ввели возможность узаконить отношения. Для андроидов и людей, я имею в виду. Ты не хотел бы?  — Гэвин. Нет. Коннор резко сел и чуть отвернулся. Система сбоила и сыпала сообщения. Из архива, того самого, который затягивал в себя все моменты с Гэвином, сыпались файлы и аудио-дорожки. Улыбка. Руки. «Я волнуюсь за тебя». И множество импульсов опаляли сеть. Коннору это не нравилось. Никогда, с самого начала. Он не любил, когда его заставляли что-то чувствовать.  — Почему? Гэвин тоже сел, начиная закипать. Он понимал, что разговор будет не из простых, но не ожидал такой «многословности». Он подсел ближе и, повернув Коннора к себе, крепко взял за плечи, стараясь при этом заглянуть в глаза.  — Тебе нелегко после него? Мне тоже охуеть как нелегко, знаешь ли. Нет, я в курсе, что у тебя он был единственным, первым и так далее, но он и у меня был первым, если честно. А ещё моим наставником в течении многих лет. Моим идеалом, чего уж там, сука, кумиром. — Гэвин нервно усмехнулся. — Я знаю, он охуел бы, узнав, что мы вместе, Коннор. Но ты пойми своей пластиковой башкой, что я всё-таки человек. И я не вечный, я не могу потратить всю жизнь на непонятные отношения с тобой. Я мог бы потратить её на непонятные отношения с кем угодно, но не с тем, кто своим исчезновением может заставить меня пересраться так, чтоб я сорвался из дома посреди ночи в дождь. С кем-то таким, с тобой, Конс, мне нужны вполне конкретные отношения, ты понимаешь? — Гэвин нервно облизал губы. В груди предательски закололо. Чёрт.  — Гэвин, я тоже не в восторге от ситуации, — раздражённо процедил Коннор, резко сбросив чужие руки. — Я бы тоже, возможно, был не против узаконить с тобой отношения. Но для меня это намного сложнее в плане эмоций. Я не понимаю, почему я должен к тебе что-то испытывать, как это возможно, как работает и вообще… — Он замолчал, сделав неопределённый жест рукой, не в силах подобрать слова. Система пестрила сообщениями об ошибках. — Я любил его. Я действительно любил. Я не до конца понимаю, что это значит, даже сейчас, но почему-то я уверен, что именно любил. И те эмоции, которые ты вызываешь, точно такие же. Но я всегда думал, что невозможно по-настоящему полюбить больше, чем одного человека. Но… — Коннор совсем замолчал, испытующе глядя в глаза Гэвину, надеясь, что он самостоятельно сможет развить мысль.  — Но я вызываю у тебя такие же сильные эмоции. Но другие. Но такие же. Но ты не хочешь никого больше любить, потому что это нарушает твою картину мира, — то ли равнодушно, то ли почти презрительно хмыкнул тот в ответ. Коннор кивнул. Удивительно простое и точное описание. Гэвин тяжело вздохнул пару раз, уронив голову на руки, стараясь успокоить жгучее раздражение. Чёрт. Чёрт возьми. Грёбанный андроид с его эмоциями. Почему нужно топтаться с ним на месте и возиться, чтоб зубами выгрызть себе и так уже сто раз выстраданную нормальную жизнь? Без селфхарма, без боли, без сожалений, без моральных сломов, без драк и ругани. Гэвин ещё раз глубоко вздохнул. Болит. Физически болит. Чёрт возьми.  — Хорошо, Коннор, послушай. При взгляде в потерянные, почти напуганные карие глаза раздражение перегорело и растаяло. Вместо него пришло какое-то отрешённое умиротворение и сочувствие. Так себя чувствуют любящие люди, которые ментально опытнее своих партнёров?  — Я не знаю точно, как ты чувствуешь, но я готов дать тебе время. — Гэвин осторожно взял лицо Коннора в свои ладони, чуть поглаживая подушечками пальцев по щекам. — Сколько тебе понадобится. Слышишь? Коннор кивнул и, судя по всему, немного успокоился. Гэвин выдохнул, на секунду ткнувшись своим лбом в чужой.  — Ладно, я дальше спать. Мы потом вернёмся к этой теме. Последующий день прошёл практически как обычно, за исключением необычно притихшего Гэвина и почти всё время светящегося жёлтым диодом Коннора. Последнего настораживало такое поведение. Не только непонятно откуда взявшиеся расспросы, а вообще всё. Дёрганность, апатичность, почти вялость. Тем днём Гэвин оставался на ночное дежурство, а на следующий должен был быть выходной. Коннор покинул участок с неясным чувством, которому в сети больше всего соответствовало определение «тревога». А на следующее утро так и не дождался Гэвина, по обыкновению приползавшего измотанным и сразу валившимся спать. Конечно, Гэвин мог без предупреждения рвануть на трассу загород, или в какой-нибудь парк — погулять, поездить, проветриться. Но вчерашние изменения в поведении не обещали ничего хорошего. Недолго думая, Коннор набрал номер Тины — с неё в таких случаях проще всего начинать.  — Ты не знаешь? Гэвс тебе не сказал? — удивились на том конце, услышав краткое изложение ситуации. — Он в больнице, Коннор. На обследовании. Жаловался на какие-то боли в лёгких, вот, записался на сегодняшнее утро. — Голос звучал вымученно и как будто сдавленно. Или не будто. — Но почему он тебе не сказал, вы с ним… В ссоре? — аккуратно, в своей манере поинтересовалась Тина.  — Наши с Гэвином отношения достаточно напряжённые, — коротко и почти с неловкостью прокомментировал Коннор, вытаскивая из памяти файл с понимающе кивающей Тиной.  — Ясно, — как-то сочувственно вздохнули в трубке. — Я дам тебе адрес больницы. Думаю, не будет лишним, если ты за ним заедешь сам.  — Спасибо за содействие, детектив Чень, — по протоколу отчеканил Коннор. На автомате. А после одёрнул себя и добавил чуть мягче: — Тина. Спасибо. Через полчаса Коннор был в указанной больнице, недалеко от нужного кабинета. По времени как раз должен был уже начаться осмотр Гэвина. Коннор нервно мигал диодом: насколько серьёзно всё должно быть, чтобы Гэвин сюда завалился прямо с дежурства? Он решил занять место около лестницы, за углом, в конце коридора. Гэвин неуютно себя чувствовал в лифтах и потому предпочитал по возможности использовать лестницы. И сейчас должен был пойти по ней по окончании. Некоторое время постояв, мигая диодом из жёлтого в красный, Коннор решил подключиться к прослушивающему устройству. К жучку, подброшенному накануне Гэвину в капюшон. В связи со странным поведением — на всякий случай. Из дома к неизвестной точке подсоединиться бы не получилось, но отсюда — вполне выполнимое дело. Сначала всплыло несколько запросов, потом ожидание подключения, первичные помехи и после — череда коротких аудио-дорожек, слов. Они плыли потоком. Какие-то вопросы врача, ответы Гэвина, описание характера болевых ощущений, ещё вопросы, симптоматика и, наконец, предварительное заключение. Но среди всего услышанного внимание поймало только одно словосочетание. Рак лёгких. Коннор чуть не содрогнулся, словив программный сбой после этих слов, и мгновенно отключился от устройства. Рак лёгких. Ему не надо было искать ничего про это заболевание в сети, в его базе содержалось достаточно. Это всё из-за сигарет. Проклятые, чёртовы сигареты. И пускай это пока подозрение и объективных причин бояться нет. Всё равно. Коннор смотрел на Гэвина, выходящего из медицинского кабинета, с какими-то бумажками и направлениями, и как-то совсем вяло, медленно, почти отрешённо плетущегося по коридору, и чувствовал, как внутри всё медленно крошится. Сквозь сообщения об ошибках система просила определить это чувство во всё тот же архив Хэнка. Потому что он чувствовал так, когда увидел тело Хэнка. А одна мысль о том, что он увидит такое же мёртвое тело Гэвина, вызывала системный сбой. Будь Коннор человеком, он бы похолодел внутри и получил бы тремор конечностей. Но он просто стоял и смотрел, утопая в системных сообщениях и не отрывая взгляд от Гэвина. Когда они почти поравнялись, Коннор вынырнул из-за угла, схватил не успевшего отреагировать детектива за грудки и одним стремительным движением прижал к стене. Довольно плотно, но на удивление мягко, без стука и без попытки разбить его головой поверхность.  — Ты поэтому решил про это поговорить вчера? Ты подозревал? — Коннор хотел спросить тем тоном, какой обычно использовал на допросах, но вышло мертвенно-холодно и спокойно. Пришло сообщение о системной ошибке.  — Да, Кон, — со вздохом отозвался расслабившийся Гэвин, вяло отцепляя его руки от своей толстовки, и беззастенчиво ткнулся в плечо напарника.  — Почему ты не рассказал? — уже резче спросил Коннор, отрывая от себя Гэвина и прижимая обратно к стене.  — Потому что вчера я предвкушал осмотр с диагнозом и мне было хуёво. А заводить тему предполагаемых болячек после того разговора, что у нас был, — что на эмоции выводить. Низко, жалко и некрасиво. И энергозатратно. — Гэвин запрокинул голову, зажмуривая глаза и стискивая зубы. Холодная стена хоть немного унимала головную боль, вызванную усталостью и перегрузом. — Да и потом, я знал, что ты проследишь. — Он чуть усмехнулся, и эта ухмылка тут же потонула в жадном поцелуе. У Гэвина не было сил ни открыть глаза, ни ответить, ни даже по-нормальному выпасть из реальности от такого поворота — просто поддаться и посмотреть, что будет дальше. А поцелуй был даже не столько жадным, сколько эмоциональным. Переполненным, перегруженным. Как будто Коннор хотел так высосать у него из лёгких предполагаемое заболевание. По телу градом прокатился этот импульс, эхом отдаваясь в ушах.  — Я потерял Хэнка, так что тебя терять не собираюсь, — сбоящим хриплым голосом выдохнул Коннор, оторвавшись от чужих губ. — Если это подтвердится, то я сделаю всё, что в моих силах. Я тебя не отпущу туда, ты будешь жить.  — А как же эта твоя верность? Одна-единственная любовь до гроба? — с какой-то затаённой ноткой обиды хмыкнул Гэвин, едва отдышавшись. — Зачем я тебе, если Хэнка нет?  — Я до сих пор не понимаю этих эмоций, — признался Коннор, утыкаясь своим лбом в чужой и прижимаясь всем телом. — Я любил его, действительно любил. И тебя, кажется, тоже. Но вы такие разные… И эмоции из-за вас совсем разные. Я совершенно этого не понимаю и мне это не нравится. Но… — Он на секунду подвис, мигая красным диодом и раздражённо пытаясь подискать слова. — Блять, Гэвин, мне просто не понравится намного больше, если этих эмоций не будет ни к кому вообще. Понимаешь? Ты такой же мой партнёр, как и он, в конечном счёте.  — Блять, Коннор, — горячо выдохнул Гэвин, неосознанно копируя фразу и сжимая напарника поперёк туловища. — Ты не мог так заводяще признаваться вчера, когда у нас была возможность сразу скрепить узы делом? — Рид усмехнулся в чужие губы, тут же после втягивая в поцелуй. ***  — Мистер Рид, вы идёте? — чуть усмехнулась Тина, толкнув Коннора плечом.  — Тина, перестань меня так называть, у нас вообще-то двойная фамилия. — Коннор закатил глаза.  — Прости, прости, — засмеялась она. — Просто я до сих пор не могу поверить, что вас обоих так можно называть. Вообще не могу поверить, что вы оба целы и каким-то образом вместе. Да и вообще, знаешь, сегодня мой день рождения, так что мне всё можно. Ну-ка… — Тина сощурила глаза, постукивая пальцем по подбородку. — Детектив Рид, вы идёте? Как тебе такое?  — Тина, перестань его дразнить, тебе уже сорок, как-никак, а не четыре, — усмехнулся вынырнувший из ниоткуда Гэвин.  — В сорок жизнь только начинается, — с усмешкой отмахнулась Тина.  — Мне ли не знать, — как-то необычно мягко для себя проурчал Гэвин, обнимая за талию Коннора, уже не обращающего внимание на людей и посвящающего себя всецело мытью посуды. Семья Чень, собравшаяся на торжество по случаю её дня рождения, такого помощника очень ценила.  — О, мальчики, ладно, вижу, надо оставить вас наедине, — ухмыльнулась Тина, пятясь к двери, ведущей из дома в сад. — Про годовщину спрошу потом, — подмигнула она.  — Иди, Тин, — вяло отмахнулся Коннор, закрыв воду, развернувшись и чуть оперевшись на Гэвина. И Тина действительно ушла, оставляя наедине.  — Ты можешь в это поверить? — тихо спросил Коннор, несколько секунд молчания спустя.  — Во что? — переспросил Гэвин, зевнув и уложив голову на плечо мужу. Теперь уже мужу.  — Во всё это. В то, что это оказалась просто запущенная вирусная инфекция, а не рак, например. Что мы умудрились пожениться. Что Тина позвала нас на день рождения и обсуждает здесь празднование нашей годовщины. — Коннор говорил таким голосом, будто сам верил в происходящее меньше всех присутствующих на празднике. Возможно, так оно и было.  — Верю не больше, чем в революцию разумных андроидов, осознавших себя как личностей, — едко усмехнулся Гэвин, чуть бодая Коннора лбом в плечо.  — Ты такой же Рид, каким всегда был. Каким тебя знает весь участок. — Коннор снова закатил глаза. — Даже фамилия Андерсон тебя не исправит.  — И не говори, — отозвался Гэвин. — Вот бы старик удивился. — На этом весёлость как-то сошла на нет.  — Гэвс, — тихо позвал Коннор, мягко выпутываясь из объятий. — Думаешь, он был бы счастлив? За нас. — Коннор поднял взгляд, и Гэвин увидел такие знакомые растерянные карие глаза.  — Думаю, что точно был бы, — неестественно серьёзно для себя ответил Гэвин, заключая ладонь Коннора в своих. И улыбнулся. Не широко, мягко, с прищуром, как он всегда делал, когда ему не хватало слов, чтобы выразить нежность. Коннор обвёл его взглядом, фиксируя детали и воскрешая в архивах файлы. Улыбка с прищуром. Одна ладонь в двух других. Я волнуюсь за тебя. Я не отпущу тебя.       И тысячи импульсов пробежали по системе электрическими иголками, завершаясь программным сбоем. Эти сбои Коннор тоже уже успел полюбить. Он уткнулся в лоб Гэвину своим и, сплетая их пальцы, с усмешкой прошептал:  — Люблю тебя, Гэвин Рид-Андерсон. Гэвина как приходом накрыло от этих слов, заставляя сжимать чужую ладонь крепче.  — И я тебя люблю, Жестянка Рид-Андерсон, — усмехнулся он.