Орфей

Оглядываясь назад, Сэму следовало ожидать то, что Дин будет громким в постели. Хотя и нет, на самом деле, не следовало. Для начала, Сэм вообще не должен был думать об этом. На этот счет полно невысказанных правил. И они слишком близко жили все эти годы, так что некоторые правила были даже озвучены. Не врывайся в комнату, если на дверной ручке носок. Не подавай виду, если слышишь что-то из ванной. Журналом дразнить можно — или выражать возмущение, что угодно. Но если нашел, что-то серьезнее журнала — не трогай. Не говори. Даже не думай об этом, бро. Нет, правда, забудь обо всем увиденном. И если видел брата с девушкой — тоже. Ладно, не совсем. Он может дразнить тебя, он старший брат. Когда-то он мыл твою маленькую задницу, он не очень хорошо понимает границы. А ты можешь стервозить — ты младший брат, тебе нужно отстаивать свои границы. И не важно, что тебе далеко за тридцатник, нет. Важно даже не это. Важно просто не влезть. Важно не говорить об этом… интимно. Как когда порно смотрите вместе. Смотреть можно. А говорить — нет. Тебе можно чуть больше, ты младший брат. Можно слегка любопытствовать, можно чуть воровато подглядывать, тут же себя одергивая, можно думать о том, каково Дину с этой девчонкой… Но не… не о том, что ему нравится в ней, с ней, о нет, не об этом. Не о брате, Сэм — только о ней. Нельзя думать о брате. Вот Сэм и не думал. И не слушал, старался, когда комнаты были рядом — наушники ему в помощь. Да и если бы слушал… Вряд ли бы уловил. Дин не громкий, на самом-то деле. Через стенку его не услышать, наверное. Но он и не тихий. Тихоня в постели — Сэм. Дин его дразнит теперь, подтрунивает над ним. Мол — всегда знал, когда его пацан занимается непотребством в соседней кровати, пока были мальчишками — если Сэмми затих и свернулся в клубок, зарывшись головой в одеяло, то либо задумал подлянку, либо снова не может держать руки вне штанов. Замирал, словно мышка, подрагивал иногда. Мой тихоня, — насмешливо шепчет Дин, пока Сэм выгибается в его руках, стонет — совсем беззвучно, чувствуя старшего за спиной, откидываясь на брата. — Ты тогда?.. — Ни о чем я не думал, с ума сошел, — шепчет Дин, успокаивая, и Сэм благодарно кивает, прижимается ближе, доверяя ему, открываясь. Это правда — дорожное детство, старший брат постоянно поблизости, общежитие в Стэнфорде после. Сэм всегда был стеснительным, не умеет подавать голос. Все, что может поймать теперь Дин — дрожащее, перехваченное дыхание. Все, что он получает — свое имя сорванным шепотом. Дин не хочет это менять. Дин толкает его под себя, легко вздергивает его бедра. Дин негромко мычит, пристраиваясь к нему, и в этом звуке все — нетерпение, вожделение, ожидание. Дин толкается внутрь и тянет: «Сэм!». Сэм гнется под этот звук, словно под песню танцует. — Тчшшш, тсс, тиш-ше… — мурлычет его старший брат, проталкиваясь до конца, пока Сэм замирает от боли. Дин не пробует ее ослабить. Им обоим так нравится — старший властный и притяжательный. Сэм готов дать ему это — редкое послушание, свою ласку, покорность. Сэм знает, в чем Дин нуждается. Замирают. Дин гладит его, подрагивающего, гладит спину и плечи, тянет волосы осторожно, заставляя подняться на локти, оглаживает напряженные ляжки и тискает ягодицы. Посмеивается довольно. Сэм оглядывается на брата с улыбкой и легкой гримасой: — Боже, ты отвратителен! Дин коротко хохочет и шлепает его мягко: — Кто-то тут подал голос? Сэм порывисто накрывает рукой эту ладонь у себя на заднице. Дин отвечает пожатием. А потом заворачивает эту руку за спину, не до боли, но достаточно жестко. Сэм ахает — и тогда Дин толкается в первый раз. И выходит. И снова толкается. Сэм дрожит, закрывает глаза. Слушает. Каждый раз, каждое из движений — Дин стонет. Негромко, жадно, иногда что-то шепчет, бессмыслицу обычную, словно ведет репортаж, постоянно рассказывает ему о своем удовольствии. Да, да, так, вот так, ну же, о, да, давай, дай мне глубже, ох мать твою, хорошо, хороший мальчик, ах бля… Сэм шевелит губами, повторяя за ним, прогибается, подается назад, стараясь сделать еще приятней, дать еще больше кайфа, сжимается и раскрывается, разевает рот, пробуя стоны брата словно бы на своем языке, иногда, не стерпев, оглядывается. Лицо Дина блестит от пота, на груди и плечах — румянец. Его тело работает плавно и неутомимо, бедра движутся ровно, ритм наращивается так медленно, словно он хочет жизнь провести в этой позе. Он весь в своем удовольствии, его веки зажмурены, яркие губы распахнуты… Слишком сильно отвлекшись на зрелище, Сэм теряет координацию, падает на плечо с кратким возгласом. Дин, очнувшись, выпускает его руку, наваливается сверху, одновременно устраивая Сэма в новую позу, чтобы было удобней, одновременно поправляет возле стены подушку, чтобы тот невзначай не ударился. Сэм хотел бы стонать из-за этого чувства — заботы Дина и властности, от того, как Дин пользуется его телом — и как помнит о нем инстинктивно, от контраста этих жестких движений внутри и внимательных рук. Сэм хотел бы стонать, но не может, не знает, как, просто не знает… — Сэм, ох, Сэм, — рычит Дин ему на ухо. Ритм резко меняется. Сэм бы вскрикнул — от скорости, от глубины, от угла нового, от того, что его пронзает словно насквозь, он чувствует это в груди, он хотел бы кричать, он не может. Кричит за них Дин. Больше нет ни ленивого томного шепота, ни ругательств, есть короткие, полные первобытной ярости вскрики и восклицания, с каждым грубым толчком, с каждым быстрым укусом, с каждым хриплым выдохом Сэма. Дин ворчит, как животное, находя его член рукой, Дин мычит ему в ухо, прикусывая его волосы на затылке, звуковая волна бежит по коже Сэма, ласкает его, подчиняет, и в какой-то момент Сэм как будто бы глохнет от шока, он не помнит себя, он не знает, совсем ничего, ничего больше не понимает… И ведь это еще не оргазм. Сэм приходит в себя на коленях у старшего брата. Дин опять сменил ритм, движется осторожно, медленно, аккуратно насаживает Сэма, уже совсем разработанного, на член, держит крепко за бедра, не больно, поднимает и опускает. Лижет шею, постанывает высоко и так тихо, едва ли не ноет жалобно. Сэм откидывается на него, помогает как может, тело словно не хочет двигаться, его тело не слушает Сэма — только Дину и подчиняется. — Сэм, тихоня мой, Сэмми, — выдыхает ему в рот Дин. — Хорошо тебе, Сэмми? Скажи мне, скажи? Сэм кивает, Сэм мотает головой — да, ему хорошо, нет, не может сказать, Дин же знает. Сэм не смог бы это даже выразить. Речевой центр закоротило, в мозг крови не поступает. Дин смеется — нежно, сбивчиво: — Русалочка моя, Сэмми… Он и сам ничего, похоже, не соображает. Сэм пытается заткнуть его поцелуем. Дин постанывает ему в рот, так что не помогает. Это не помогает, Сэм теряется в его голосе снова. И больше не выплывает. Он кончает нескоро. Он снова на четвереньках, если можно так это назвать, потому что его запястья Дин прижал где-то над головой, потому что щека расплющена по матрасу, и грудь трется о простыни. Дин трахает быстро, яростно — и негромко скулит вперемешку с почти-рычанием. Нет ни слов, ни имен. Сэм, покорный, раздавленный, разобранный на атомы, плачет от удовольствия. Ему кажется — Дин убивает его. Рука брата на члене — горячая, жесткая, сильная и безжалостная. Член внутри уже кажется, долбит его дни и годы. Сэм рассеянно вспоминает вечность пыток, небрежные издевательства Люцифера. Даже не успевает испугаться и сбиться с настроя — только сжаться, внутри и снаружи, и в эту-то судорогу Дин, не заметив, и вламывается, разбивая ее, распирая собой, срывая с Сэма память и страх, не давая ему контроль, не давая ему потеряться в себе — слишком властный для этого, слишком любящий. Вечность в этих объятиях, вечность в этом плену, беспомощным и бесправным, получая не то, что заслуживает, а лишь то, что угодно старшему — наслаждение, любовь, ласку. Сэм не хочет другого, не может хотеть. — Дин! — Да, да, да, Сэм! И они кричат. Оба. Ну или Сэму так кажется. Сэм лежит, прижимаясь к брату, головой на его животе. Если бы не работа, тут, наверное, было бы мягче. Дин такой гедонист. Слишком много жирного и сладкого, и Сэм может его упрекать, он любит это — как Дин стонет при виде вишневого пирога, как вгрызается с мягким рыком в по-настоящему вкусный бургер… Он фыркает в нежную кожу, целует в порыве привязанности. — Должен был знать, что ты будешь стонать в постели. Ощущаю себя пирогом, — дразнит он. Дин поглаживает его волосы, абсолютно довольный, расслабленный. — Это только с тобой вообще-то, — помедлив чуть-чуть, признается он. Не смущается — Сэм так ценит вот эти моменты, когда брат принимает себя. Такой взрослый и сильный, такой цельный и умный. С этим мудрым, спокойным, счастливым лицом. С этим любящим взглядом. — Чего? Брат прищуривается — задумчивый, но откровенный: — Я обычно не выпеваю. Что ж. Вот это Сэм должен был знать. Только это. Оглядываясь назад. — Я особенный, Дин? — он спрашивает. — Для тебя. Это детский вопрос. Сэм, вроде, и не скрывает. Не кокетничает, а просит. То, чего так хотел, хотел с самого детства. Не секса со старшим братом — это только сейчас к ним пришло, они с этим смирились не сразу, но теперь все нормально. А это вот — было и прежде. Он хотел быть особенным. Не для мира, вот что интересно. Он всегда хотел быть важней всех — только для одного человека. — Сэмми, ты все для меня, — отвечает брат просто. — Ты весь мой. Мое все. И Сэм думает — неблагодарный. Не заслуживающий такого. Хоть ответь ему… — Ты же знаешь, Дин, — хрипло говорит он. У него же всегда был подвешен язык, почему же он замолкает именно когда нужно подать голос, черт. — Дин… — Тшшш. Я знаю, Сэмми. — Дин ему улыбается, искренне, а в глазах эта его открытость, такая редкая, страшная. — Знаю, честно. Что ж, оглядываясь назад… Сэм целует его. И не хочет больше оглядываться. — Я здесь, Дин.