Из тяжелых оков

В этом мире осадки из пепла каждый день по расписанию, а все остальное уже давно пропахло отчаянием. Здесь никто никогда не возводил крепостей и не строил домов. Они живут в погибших империях без намерений строить собственные, а стены их холодных квартир пусты и безжизненны так же, как и их хозяева. Пепел с крыльца здесь не сметают метлами, предпочитая и вовсе не покидать своих обителей. Чистилище, где грешники страдают ради Рая, не опустеет, имея на своей территории как туристов, так и постоянных жителей. Самоубийцы, которые вынуждены мучиться здесь от одиночества и бесконечной пустоты. Здесь нет еды или воды, потому что они ни к чему умерщвленным; здесь есть спокойствие, которого многие жаждали, и воздух, от которого мало толку, - все равно дышать невозможно. Здесь обреченные души постепенно умирают для того, чтобы вновь не родиться. У Осаму лицо невероятно страшное, с темными кругами и залегшими под глазами глубокими морщинами, которые не старят; серая кожа обтягивает острые скулы, прилипает к смещенному кадыку, очерчивает кости по всему телу. Только лицо у него осталось красивым по меркам того места, в котором он находится больше трех лет. Если точнее - три года, пять месяцев и два дня. Он считает по пеплу, который сваливается с неба, вечно затянутого грязными коричневыми тучами. Ни календаря, ни даже часов у него нет. Ни у кого нет. Их предпочтительно не использовать и не иметь вовсе, чтобы побыстрее уйти. Здесь нет ни дня, ни ночи, словно они находятся в коробке, в которой без продыху светит на город потускневший уставший фонарь. Здесь могло бы быть весело, если бы было желание и силы веселиться, но развлекаются здесь только Новоприбывшие, перебирая старые и уже рассыпающиеся ткани и безделушки, оставшиеся в старых за́мках, усадьбах и резиденциях; в особенности этим любят заниматься девушки на первых порах. А затем они либо находят себе занятие, которым занимаются с большой неохотой, либо заползают в пустую квартирку и проводят там остаток вечности. Тех, кто не задерживался здесь надолго, в город не пускали, держали под землёй. Вот там происходило настоящее веселье, но работу Внизу получить практически невозможно, особенно, когда ты уже давно мертв. Одиночество, к которому люди стремятся, рано или поздно становится самой ужасающей пыткой. Здесь не принято разговаривать друг с другом, искать способы справиться со страданием, ведь духовной смерти способствует изоляция, а оставаться здесь и дальше особо никто не хочет. Лежать на голом полу неудобно. Выпирающие кости больно впиваются в изнеможденное тело, а потолок, ровный, серый и неинтересный, не привлекает. Осаму приподнимается на локтях, окидывая незаинтересованным взглядом стену напротив. Он видел ее уже тысячу раз. Обводит взглядом комнату: на полу у пустого прямоугольного отверстия, которое должно было быть занято окном, собралась неравномерная полоска пепла. С прошлого его подъема она была несколько меньше, а сейчас значительно выросла. Он пережил около ста пятидесяти дней после того, как видел ее в последний раз, и провел все это время, наблюдая за пространством из-под тонких, прочти прозрачных век. Он покидает квартиру через проем, в котором нет двери, выходя на лестничную площадку. Дверей не было ни у кого: одни, деревянные, шли на разжигание печей Внизу, а металлические переплавляли и отправляли прямиком в Ад. Там котлов категорически не хватает, а чугун уже никого не интересует, хотя в самой старой части Ада они еще стоят и исправно работают. В Рай отсюда почти ничего и никто не попадает, и из-за этого дела́ Наверху обстоят несколько хуже, иначе как объяснить валящийся им на головы пепел? Словно там все, что было сделано для чистых душ, ежедневно сжигают, потому что знают наверняка, что там никто больше не объявится. Да и не нужны им двери. У них нет ничего личного. Здесь не боятся показать свое сумасшествие. На своем пятом этаже он один. Здесь ни у кого нет соседей ближе, чем снизу или сверху. Вначале личного пространства хотелось всем, поэтому заселялись на первом свободном этаже. Да и квартиры здесь трудно было назвать таковыми: серая коробка из четырех голых стен. Какие-то из них были попросторнее, другие - поменьше, и на своем этаже Осаму выбрал для себя среднюю: не слишком большую, чтобы ощущать себя в ней потерянным, но и не слишком маленькую, чтобы она походила на одиночку в психушке. Та, в которой он обитает, напоминает по размерам его старую небольшую однушку, которая осталась в Земном мире. Наверное, она вся уже запылилась, или, может быть, ею уже владеет кто-то другой. Осаму медленно перебирает ногами. С его тазовой кости сползают брюки, поэтому ему приходится остановиться и попытаться затянуть широкий длинный ремень на два узла - новые дырочки ему проделывать нечем, а найти здесь резинку или хотя бы нить невозможно. Однажды он пытался взять её из клубка шерсти, которым старушка вязала необыкновенно длинный шарф, но та слишком злобно на него зыркнула и не опускала своего взгляда до тех пор, пока он не ушёл. Он спускается по ступенькам, придерживаясь костлявыми пальцами за деревянные перила. Этот дом относительно новый. Ему лет тридцать. Его снесли: на одной из стен есть небольшая вмятина от шара, Дазай отчетливо это помнит. Лестницы были довольно опасными на первый взгляд, но когда проходишься по ним уже не впервые, они кажутся довольно крепкими. Да и Осаму, считайте, весит всего ничего: килограммов четырнадцать или пятнадцать, учитывая, что один только человеческий скелет весит одиннадцать из них. Но весов здесь нет, поэтому наверняка не скажешь. Он спускается на четвёртый этаж. Его сосед снизу все еще сидит почти у самого входа в квартиру. Он вечно крутит какие-то железяки, собирает-разбирает механизмы, изредка вытирая руки о синий комбинезон, который напоминает о партийцах из "1984", и закручивает один шуруп ужасающе долго: парень как-то наблюдал за ним, но так и не смог дождаться окончания процедуры. У него странные, ненормальной формы кости. Они крупные и широкие, кажется, при жизни он был довольно упитанным человеком. Он здесь уже был, когда парень пришел в этот дом в поисках ночлега, хотя ночи здесь и не было вовсе, но, судя по его виду, он здесь около пяти лет. У него на коже шеи странгуляционная борозда, бордовая, местами синяя, такая же, как и у Дазая, но выглядит более ужасающе. На третьем этаже проживала старушка с копной кудрявых коротких седых волос, пышных, напоминающих головку одуванчика с семенами-парашютиками. Она нашла свое прибежище здесь, бесцельно и безостановочно бродя по этажу в своем потускневшем тонком розовом халатике в ромашку с короткими рукавами и изношенных тапочках. Она тягуче медленно и лениво проходила как раз перед лестницей, поэтому Осаму пришлось задержаться, ожидая, пока она проплывет перед ним. У нее распорота кожа вдоль по руке, из этих разрезов показывается белеющая кость. На втором этаже пусто. Здесь когда-то недавно обитала женщина, но она ни разу не покидала стены своей квартиры. Она была загадочной: Дазай не знал, какое занятие она нашла, прибывая в Чистилище, более того - он ни разу не видел ее лица. Она всегда сидела к нему спиной, закрывала спину распущенными темными волосами, которые концами касались пола, и не шевелилась. Но единственное, что он знал наверняка, так это то, что на ней не было одежды. Нарушать чужое пространство он не хотел так же, как и смотреть на ее голое тело. Проходя мимо в очередной раз, на ее месте он увидел только светло-серую горстку праха. Первый этаж ужасал его больше всего. На нем все-таки было соседство, причем страждущих там было больше, чем квартир. На этом этаже, выстроившись ровно вдоль стен, стояли, в упор смотря на штукатеренную серую гладь, почти утыкаясь в нее носом, дети. Они все были одеты в белые ночные платья, даже мальчишки, а радужки их глаз подернуты белой пленкой, так, словно они все слепые. Между некоторыми детьми пространство на еще одного такого же, как и они, только оно занято серыми аккуратными горстками, такими, словно пыль аккуратно смели в одну кучку, надеясь, что кто-нибудь другой её уберёт. Распылить собственную душу сложно. Ее скорейшей смерти способствует изоляция, и абсолютно все уперлись в этот факт, переставая контактировать друг с другом, повторно сошли с ума и обосновались на своих этажах, выстроили из безжизненных стен свой мирок и настолько сильно погрязли в нем, что ничего больше не замечают. Никто не обращал внимание на Дазая даже тогда, когда он просверливал им дыры в головах или спинах настойчивым взглядом. Но это лишь вторая стадия после обоснования и принятия на пути к вечному и нерушимому. Третья - целиком и полностью переход к заключительной четвертой, то есть непосредственно к распылению. Она самая трудная. Прожить в этом мире, пока полностью не ослабнешь. Осаму не уверен за всех, потому что своего соседа с чердака он ни разу не видел и не знает, есть ли там кто-нибудь вообще, но его соседи снизу намного ближе к завершению третьей стадии, чем он. В целом, он тоже недалеко. Они все выглядят, как Осаму: необычайно худые и уставшие, с "костями наружу", то есть обтянутые кожей так, словно ни мяса, ни мышц, ни даже органов у них нет. До этого места он бы никогда не подумал, что предупреждающая фраза «если не будешь есть, то кожа живота с кожей спины слипнется», которой пугают детей, отказывающихся от еды, окажется настолько пугающе правдивой. Улицы здесь всегда пустынны. Пепел здесь не лежит сугробами - по дорогам раз в два месяца отправляют машины, считая, что так заботятся о страждущих, и, на самом деле, это действительно так. Хотя было бы лучше, если бы прокат машин участили на благо Новоприбывших: он в своё время постоянно вытряхивал пепел из ботинок и негодовал на то, что ходить невозможно. Осаму видит эту тяжёлую жёлтую махину в конце квартала. Её кузов полон пепла. Сейчас его вывезут, а затем пустят катать дальше. Уборка занимала здесь полный промежуток времени от осадков до осадков, учитывая, что город на это время делят на три части, в каждой из которых орудуют машины. Хотелось бы хотя бы раз пройтись по только что очищенному опустошенному городу, но за полчаса осадков пепел снова заполонит улицы и помещения: он залетает в отверстия для окон и дверей, и даже там, на первом этаже, у вдоха в подъезд, внутрь тянется тонкий белый шлейф. Если бы он знал, что сегодня чистят город, он мог бы немного задержаться в доме, постоять лишние пару часов, наблюдая за жителями этажей, чтобы улицы более-менее почистили, но он не экстрасенс, чтобы предугадать, и не бабка, чтобы смотреть в окна. Хотя, когда он еще был жив, ему нравилось наблюдать за ночной Йокогамой, за её сверкающими огнями. Он всегда хотел прокатиться на колесе обозрения, но так там и не побывал: его голову занимали важные и "взрослые" дела с юных лет. А сейчас ему уже двадцать один год, скоро будет двадцать два. Он устал здесь больше, чем уставал в мире живых, и мёртвым он себя ощущает меньше, чем после совместных с Чуей заданий. Этот рыжий дьявол при любом удобном случае использовал силу, которую ему даровало сидящее в нём Божество, и Осаму постоянно казалось, что этим он пытается убить себя намного яростнее и фанатичнее, чем Дазай. Он постоянно думал, что Чую создали Высшие силы, чтобы он сумел разрушить планету, но чтобы его остановить, в тайне от общественности был рождён Осаму. Он не должен был появляться. И теперь его нет. Он часто думает о том, как там поживает Чуя. В Чистилище Осаму его не видел, хотя оно довольно большое, но парень уверен, что Накахара при желании сумеет его отыскать. Если попадёт сюда. Вспоминать о ком-то очень опасно. Осаму бредёт неспешно по чистым от пепла и прочих тел тротуарным дорожкам, заворачивает в переулке на улицу, по которой ещё не прошёлся жёлтый агрегат. Он вплывает в пепел, чувствует, как он забивается между пальцами ног, наполняя кроссовки, и уверен, что и карманы его брюк. На просторный тонкий свитер, который на парне обвисает, налипает эта серая гадость, которой были полны его волосы после того, как горели разрушенные Чуей постройки. Он, оказывается, помнит такие мелочи вроде погрызенных ногтей напарника, когда он видел его руки без перчаток. Способность иногда рвётся наружу сильнее обычного, поджигает его нутро, вынуждает метаться в агонии по кровати, но сдерживать всеми силами Бога внутри него. Осаму как-то проснулся среди ночи из-за того, что Чуя с грохотом свалился с кровати на пол, прокусывая до крови ребро ладони у большого пальца и горбясь, корчился от боли. Самая трудная битва - битва с самим собой. Осаму спасал его и город от гибели одним прикосновением. Быть может, и другие души можно спасти, если прикоснуться? Осаму не знает, можно ли повторно поджечь пепел, но на краю переулка он точно полыхает. Настоящее пламя можно раздобыть только Внизу. Найти в Городе щепки - не самое трудное задание из тех, которые могут быть, но развести огонь под силу только Новоприбывшим. Только он им не нужен. — Фигурка на месте и личико симпатичное, однако бестия – рыжая, помеченная Солнцем. — Ты такой дурак, Дазай. Внезапное воспоминание бьёт по черепной коробке, оглушая. Звон в ушах парень заметил не сразу, как будто его собственные мысли заглушили всё остальное, и смогли бы перекрыть даже биение сердца, если бы оно было живо. Но Осаму так отчаянно зацепился за этот огонь, так упорно начал пробираться сквозь пепел, доходящий ему до колен, что ему кажется, что эта жалкая мышца, которая тыкалась в рёбра недобитой собакой, сейчас снова начнёт сокращаться. Больше всего ему хотелось увидеть его. Осаму касается мягких рыжих волос, гладит, поднимая отрезанных хвост. Он не помнит, какие они были на ощупь, но сейчас они такие безжизненные, что страх сковывает по рукам и ногам. Боль, которая наркотиком катится по грудной клетке, давит в попытке раздавить лёгкие. И всё бы ничего, но надежду даёт лишь то, что Накахары здесь нет. С чего он вообще взял, что эти волосы именно его? Тропинка, которую прорыли в пепле, ведёт к дому, перед которым были брошены волосы. Он хватает рыжую копну, стряхивая с неё лишний надоедливый "снег", боясь расстаться с ней, как с последними частичками разума, и подбирается к крыльцу. Но он замирает перед самым входом, слышит тяжёлые шаги, которые доносятся с лестничной площадки, и у него внутри что-то ухает вниз в надежде. Он стискивает рыжеву пальцами так сильно, что она вот-вот рассыпется в его ладонях, притискивает кулак к груди, прижимая до ломоты в костях. А затем с такой же силой ловит в объятия фигуристое объемное тело с короткими волосами, из-за чего их обладатель напоминает самого себя в пятнадцать. Чуе больно, когда чужие кости впиваются в его мягкую плоть, но он лишь сильнее прижимается и прижимает к себе поближе. Осаму совсем не тёплый, но и не ледяной; он прохладный и такой мёртвый, что сил не хватает стоять с этой мыслью. Ослабший шатен его не подхватит, а мозг приказывает держаться. Парень не знает, как начать разговор, потому молчит, пытается дышать, и это выходит очень горячо - у Дазая плечо пылает от этого воздуха. Впервые он кажется ему таким палящим. — Ты совсем не вырос с нашей последней встречи, коротышка, — голос Осаму невероятно сиплый, но разобрать его слова несложно. Он не говорил уже очень давно. Чую сносит потоком этого голоса почти мгновенно, он отчаянно цепляется пальцами за кофту Дазая, роняя его спиной на серую перину за ними, несильно бьёт его несколько раз, срывающимся голосом вышепчивая оскорбления и проклятия, но перестаёт и снова обнимает, когда Дазай начинает слишком страшно хрипеть. — Я скучал... — Я тоже скучал по тебе, рыжик.

***

Они живут вместе уже месяц, ни на секунду не отходя друг от друга. Чуя, пока искал Дазая, нашёл много незаселённых этажей, которые ещё не обчистили, и они, дотащившись до совсем нового здания, обустроились в квартирке на первом этаже. На кровати первое время лежать было почти невозможно, но Дазай не смел отказываться от подобной роскоши и вскоре привык, вставал с неё только под пинки Чуи, который звал его то туда, то сюда. Даже по парку развлечений они прошлись. Там, конечно, ожидаемо ничего не работало, давно сломалось и проржавело от макушки до основания и обратно, но посидеть, посмотреть и потрогать было здорово. Он начал передвигаться активнее, чем до встречи с Чуей, и в его теле снова начали происходить изменения. Осаму визуально начал набирать вес. Под кожей начало появляться подобие мяса, а Чуя проделывал ему новые дырки в ремне, совершенно не из-за того, что ему жалко немощного парня, а потому, что его сводило с ума его нытье. Пепел со своих одежд они вытряхивали мучительно долго, коротая бесконечно тянущееся время историей о том, как мафиози оказался здесь. В один момент он просто сдался, не способный больше выносить клокотание жадного Арахабаки внутри него. Вскрыться или, как Осаму, залезть в петлю он не сумел - слишком слабый, потому наглотался разносортных таблеток. На насмешливый вопрос о их количестве Чуя раздраженно пихнул его под ребрами и ответил, что после седьмой не считал. В конце, как он помнит, он не смог удержать Арахабаки, но всё, что он успел разнести, так это ванную комнату и коридор, а затем очутился на одной из улиц Чистилища. Из-за двоякой ситуации его сначала спустили Вниз, чтобы "освободить" его от грехов и отправить в новёхонький котел, но затем буквально выплюнули в Город за то, что тот метил на место одного из сотрудников. — Там совсем не весело и ужасно жарко. Не знаю, что там такого престижного. — Так же и про Мафию сказать можно. Оказалось, что разнёс Чуя половину квартиры Дазая, в которой поселился после его похорон. — Ну спасибо! Если бы ты разнес весь дом, его можно было бы найти где-нибудь здесь. — А на кой черт ты отрезал волосы? Хвост шел тебе. — Его резанула какая-то бешеная парикмахерша. — А ты везунчик. — Не насмехайся.

***

Мягкая кровать под ними проминается, а ноги путаются в измятых скомканных простынях. — Сколько здесь можно пробыть? — Чуя поглаживает мягкую, совсем чуть-чуть розоватую щеку Дазая ладонью, перебираясь тёплыми пальцами на шею и обводя след от веревки, на его сильные плечи, на которых остались красные следы от его пальцев: слишком сильно цеплялся за них, оставаясь на грани рассудка. Он оставляет на отпечатках ласковые поцелуи. Осаму очень здорово набрал в массе и стал выглядеть, как обычный человек, хотя его кожа все еще отдавала серым оттенком. — Хоть всю вечность, - мужчина перехватывает тонкие пальцы Чуи и поочередно целует каждый. Надо бы поискать в дорогих домах, которые служат развлекательным центром для Новоприбывших, кольца для них двоих. — Провести целую вечность вместе с тобой? Звучит неплохо.