Водоворот

      Гамильтон упрямо смотрит вперёд. Ему некогда оглядываться, некогда подсчитывать жертв своих действий. Всё, что у него есть, — это время. И он использует его только для себя.       Он не смотрит на Джефферсона, прожигающего дыру в нём уже который час в душном кабинете. Его взгляд мечется между зрителями, мельком пробегается по мрачному лицу Вашингтона, подмечает малейшие детали в поведении. Ему нужно использовать всё. Без остатка. Слова летят изо рта нескончаемым потоком, он не даёт передышки себе. Не даёт времени одуматься оппонентам. Ошарашить, вовлечь в ураган, сломить.       Он знает, что харизматичен. Привлекателен. Александр никогда не замечал чужих болезненных взглядов. Люди вокруг него говорили, что любят, будут до конца, несмотря ни на что; утверждали, что не променяют ни на что, и отдадут всё, что есть, чтобы остаться рядом. Гамильтон им не верил, но позволял любить — ему это не мешало, но давало новые возможности, новые связи. Люди лгали, по большей части — самим себе. Уходили с осколками сердец, разочарованием в себе или в финансовом советнике. Александр не судил их за это. Это было естественным ходом вещей. Слова их — ложь. Словно в реке их захватывал водоворот, не давая глотнуть воздуха, и они считали, что стоит им поддаться стихии — они умрут. Но лишь Гамильтон знает, что нужно опуститься, и водоворот отпускает — можно плыть дальше. Он решил не противиться течению. Стать водоворотом.       И только Джефферсон ничего не говорил. Бесконечно смотрел, поджимал губы и отворачивался. Чудак решил утонуть.       Финальный аккорд, гордый взгляд на всех свысока — и он покидает зал заседаний величественной походкой. Это была определенно успешная встреча. Сегодня он на высоте.       Гамильтон захлопывает дверь кабинета и тяжело опускается на стул. А ведь вечером еще запланирован ужин у Бриксов, и он пообещал Элайзе быть дома пораньше. Взгляд метнулся к часам — у него ещё есть время. Нужно работать.       Александр устало потягивается и уже придвигает к себе кипу неразобранных бумаг, как вдруг слышит негромкий стук в дверь. «Неужели ещё остались какие-то вопросы после моего выступления?» — Гамильтон вздохнул и усиленно потёр переносицу под очками. Хоть на секунду его оставят в покое?       — Войдите.       Тихий скрип. На пороге показывается госсекретарь. Глаза бегают из угла в угол — больше ни единого взгляда на Александра; излюбленного малинового камзола нет — лишь жакет и жабо. «Сегодня и впрямь душно, » — невольно вспоминает финансовый советник и раздраженно откидывается на спинку кресла:       — Вы чего-то хотели, мистер Джефферсон?       Госсекретарь вздрагивает и всё-таки останавливает взгляд на Гамильтоне. Снова этот потерянный вид. Как у тонущего. Непривычно для самодовольного вирджинца.       — Да. У меня есть к Вам один разговор. Подходит ближе. Прячет руки за спиной.       — Не томите, у меня ещё много работы, и в неё не входит общение с Вами, уж простите за прямоту, — Александр добавляет как можно больше яда в голос, давая ясный намёк. Легко кивает на дверь. Джефферсон не двигается.       — Я не займу у Вас много времени. Мне лишь нужен ответ на один вопрос.       — Прошу, — Гамильтон слегка наклоняет голову, опираясь на руку, всем видом выражая незаинтересованность, но заблестевшие глаза его выдают — чего хочет этот взбалмошный наглый ребёнок? Будет ли он таким же, как и все? Или решится на что-то другое? Джефферсон опускает голову и несколько темных кудрей падают на лицо. Он торопливо зачесывает их назад и неуверенно спрашивает:       — Вы не могли не заметить моих намерений, так спрошу прямо: я Вам безразличен? Или Вы решили посмеяться надо мной? — переступает с ноги на ногу и заливается густым румянцем. Ну точно ребёнок. Александр не может удержаться от смеха.       — Томас, Вы умеете считать? Вы задали два вопроса! Уж определитесь в своём мнении. Джефферсон тут же вспыхивает, как спичка:       — Вполне умею! Можете считать второй вопрос дополнительным. И перестаньте смеяться, здесь это совсем не к месту!       Госсекретарь выше Гамильтона на целую голову, но сейчас кажется маленьким ребенком, готовым разреветься от неловкости и обиды. Как с такими качествами он вообще смог пробиться в мир политики? Показать слабость здесь — капнуть каплю крови в море акул.       — Что же, хорошо. Но мне нужно уточнение от Вас. Джефферсон напрягается и чуть подаётся вперёд.       — На что Вы готовы ради того, о чём спрашиваете?       На этом месте люди начинают «сворачивать горы, пересекать моря и отдавать жизни за одного-единственного и неповторимого Гамильтона». Это было скучно. Такие люди быстро перегорали и вскоре клялись уже другим в вечной любви. Были особо умные, не заморачивавшиеся ни о чём и желавшие только хорошего секса. Здесь Александр понимал их: они брали своё и не прыгали выше головы. Получали от жизни то, чего хотели.       А ещё был Лоуренс. С мягкими медовыми кудряшками. Который был просто рядом и в конце дня неизменно ждал Гамильтона в их палатке. Он ничего не требовал от Александра, лишь отдавал. Был — какое горькое слово.       — А чего Вы хотите?       Этого финансовый секретарь определенно не ожидал. Такого ответа он не слышал ни разу. Люди давали всё, что считали нужным, но никогда не спрашивали, что именно нужно Гамильтону. Джону спрашивать не нужно было — он всегда знал. Джефферсон воспринял заминку как-то по-своему и, беспомощно опустив плечи, пояснил:       — Я буду тем, кем Вы захотите. Соперником. Другом. Любовником. Лоуренсом.       Упоминание Джона из чужих уст было варварством, преступлением. Никто не смел его упоминать так. Только не этот раздражающий выскочка. Только не его дешёвая подделка.       — Не обещайте того, что не сможете выполнить, Томас. Единственное, чем Вы сможете стать для меня… — глаза загораются злобой. Гамильтон в два счёта преодолевает расстояние между ними и шипит прямо в ухо, — плевать, что со стороны это выглядит глупо, — встав на носочки, — … это грязной шлюхой.       Джефферсон дергается, как от пощёчины. Растерянно смотрит в злые глаза напротив и пытается что-то возразить, но Александр уже не слушает его. Снявши голову по волосам не плачут. Госсекретарь сам на это подписался. Плевать, что им придётся ещё работать дальше. Плевать, что Джефферсон потом может рассказать об этом всей Америке. Нарвался. Он хватает за пушистые темные волосы и резко тянет на себя, заставляя наклониться. Томас шипит от боли:       — Александр!       Рука срывается сама. На щеке остаётся багровый отпечаток ладони. Наверняка жгучий. Обидный. Потому что у Джефферсона в уголках глаз появляются слёзы.       — Молчать. Рот будешь открывать на дебатах. И когда я скажу.       Гамильтон отталкивает Томаса, и тот, не удержав равновесия, падает на ковёр. Дезориентированный щенок.       — Александр, я…       На этот раз в ход идёт кулак. Обручальное кольцо вспарывает мягкую кожу на скуле. А чего он ожидал? Нежностей? Веселья? Гамильтон не клоун и не аттракцион. Это не Франция с миллионом свиданий и приторных комплиментов. Это трудовая Америка, потом и кровью вырвавшая свою свободу из английских цепких лап. Выкуси, Джефферсон. Ты не особенный. Никто не будет с тобой сюсюкаться.       — Я предупредил. Лучше держи свой грязный рот на замке, дрянь.       Томас удерживается от нового обращения и тихо всхлипывает, растирая выступившую кровь по щеке.       — Докажи, что можешь. Раздевайся.       Взыграет ли в нём хоть капля южанской гордости? Где его самодовольство? Или чувства сильнее?..       На лице госсекретаря тут же отражается широкий спектр эмоций: недоверие, ужас, отчаяние и, наконец, смирение. Он больше не задаёт вопросов. Трясущимися пальцами развязывает платок на шее, снимает жилет. Александр лишь наблюдает. В голове целый рой вопросов, но он отмахивается от них и решает дойти до конца своего эксперимента. Как далеко вирджинец зайдет, чтобы получить свой каприз? Томас медлит всего мгновение, прежде чем снять бордовые кюлоты и белоснежные чулки. Остаются только панталоны. Гамильтон вопросительно приподнимает одну бровь, и Джефферсон стыдливо прячет взгляд, медленно стягивая их.       — Не заставляй меня ждать.       Перед ним — совершенно беззащитный госсекретарь, смущенный донельзя и униженный почти до конца. Почти. У Александра в голове рождается план разнообразней и интересней, чем все предыдущие.       — На колени.       Томас становится перед ним и непонимающе хмурится, невольно пытаясь прикрыть наготу. Гамильтон приспускает кюлоты с панталонами и вытаскивает уже набухший член. Джефферсон сглатывает.       — Вперёд. Ты знаешь, что делать, шлюха.       Он грубо хватает госсекретаря за волосы и насаживает на свой член, входя сразу до конца. Когда Томас давится и случайно проходится зубами по нежной коже, Александр зло шипит и даёт легкую пощёчину:       — Поаккуратней, я тебе не Мэдисон и не Бёрр, потаскуха!       Одна горькая слеза всё-таки катится по горящей щеке и Джефферсон извиняющеся скулит. Вибрация идёт из самого горла, даря приятные ощущения, разливаясь тёплыми волнами. Так было определённо лучше. Томас начинает двигать головой, наращивает темп, при этом стараясь не задевать плоть зубами и ласкать горячим языком. Из горла Гамильтона вырывается утробный низкий стон:       — Ммм, можешь ведь, когда хочешь. И скольким ты уже отсосал, а, Джефферсон? Всему конгрессу? Ещё одна слеза. Плакса.       — Ох, точно, твой грязный рот немного занят. Когда ты молчишь, выглядишь даже неплохо. Во Франции даром времени не терял. Мой член смотрится здесь намного лучше, чем твои тупые убеждения, не так ли? Взгляд падает на пах вирджинца.       — Ты ещё и возбудиться успел? Вот же извращенец! — дальше говорить не хватает сил. Александр рычит и уже самостоятельно задаёт бешеный темп, болезненно дергая за жесткие кудри. Джефферсон беспомощно стонет и пытается отодвинуться хоть на сантиметр, чтобы вздохнуть; снова давится и смаргивает влагу с глаз. Этого недостаточно, недостаточно!..       Гамильтон толкается в податливый рот в последний раз, изливаясь, и удовлетворённо выдыхает сквозь сжатые губы. По всему телу медленно растекается удовольствие. Томас сглатывает всё до последней капли и пристыженно закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание. Отстраняется.       Александр мельком замечает, что тот всё ещё возбуждён и уже в нетерпении тянет руку, чтобы закончить дело, но финансовый советник несильно ударяет его по ладони, не давая прикоснуться к себе.       — Не так быстро. Раз уж ты отвлёк меня от работы, будь добр, восполни потерю времени на тебя, дрянь.       Гамильтон быстро натягивает кюлоты и нижнее бельё, разворачивается и достаёт из ящика стола красную атласную ленту. Она уже довольно долго лежала без дела: Элайза подарила её на годовщину, чтобы собирать хвостик, но совсем забыла, что Александр ненавидит красный цвет. Что ж, пришло и её время быть использованной.       Он присаживается на корточки перед потерянным Джефферсоном и завязывает ленту у основания члена. Затягивает чуть туже. Сейчас госсекретарь смотрелся просто восхитительно, почти как рождественский леденец: весь раскрасневшийся, с каплями пота на шоколадной коже, растрёпанными кудрями, влажными дорожками на щеках. И с ярко-красным бантиком. Томас поднимает умоляющий взгляд на Гамильтона и немного ёрзает на ковре от нетерпения. С такой игрушкой хотелось наиграться как следует — сломать основательно, разобрать по частям и выкинуть. Утопить, как беспомощного котенка в мешке. «Джефферсон сам виноват, » — настойчиво шепчут голоса в его голове, и Александр им верит. Он не просил Томаса лезть в этот водоворот. Так пусть идёт на дно.       — Ты знаешь, что ведёшь себя сейчас как последняя шлюха? Стелешься перед своим врагом словно течная сука, посмотри на себя! Хотя, почему как, — едкий смешок, — Ты и есть шлюха, Томас. Ни на что больше не годная шлюха.       Вирджинец замирает. Беззвучно всхлипывает. Быстрый болезненный взгляд снизу вверх. Гамильтон надеется, что это было больно — чем быстрее Джефферсон опустится на самое дно, тем быстрее он уйдет из его жизни. И всё же иммигрант не может не насладиться чувством полной власти над этим глупым ребёнком.       Александр замечает у входа трость Томаса — ту самую, с позолоченным набалдашником. О, как часто она мелькала у него перед глазами в спорах! Будто за счёт неё госсекретарь мог казаться солиднее и взрослее, чем был на деле. Казалось, Джефферсон жить не может без постоянного махания ею из стороны в сторону в особо оживленные моменты. Пару раз Гамильтону даже прилетело ею по носу — извинений не было. Трость очень хотелось вставить наглому вирджинцу в одно место. Теперь же появилась возможность.       Советник нарочито медленно подходит к ней и внимательно осматривает, проводя пальцами по черному лакированному дереву, поглаживает набалдашник. Томас, не мигая, наблюдает за ним.       — Развернись.       Джефферсон поворачивается, всё ещё нервно поглядывая то на Гамильтона, то на предмет в его руках.       — Помнишь, как ударил меня ею по лицу?       Трость со свистом опускается на ягодицу. Вирджинец вскрикивает от неожиданности и боли.       — Ты не извинился тогда. Ещё один удар. Багряные полосы красиво расчеркивают темную кожу.       — Сейчас самое время для этого.       Он заносит трость и в ожидании останавливается. Томас судорожно выдыхает и хрипло произносит:       — Я прошу прощения.       — Что ты там сказал? — трость опускается.       — Мне очень жаль! Я прошу прощения! — взвыл Джефферсон и, наконец, крупные слёзы градом покатились из его глаз. Александр удовлетворённо хмыкает и поглаживает набалдашником вспухшие следы ударов. В кюлотах снова становится тесно.       — Уже лучше. На четвереньки, — приказывает Гамильтон, а сам быстро смазывает трость маслом для рук. Ещё один пригодившийся подарок его любимой жены. Вирджинца уже начинает трясти от напряжения. Не такого он ожидал, когда заходил в этот кабинет. Теперь пусть наслаждается последствиями своих необдуманных слов.       — Только этого ты и заслужил, тварь.       Джефферсон опускает голову на сложенные руки и вновь всхлипывает. Набалдашник красиво сверкает, приставленный к заднице. Чуть больше давления, и уже с трудом оказывается внутри. Александр резко вводит трость на целую четверть и с удовольствием подмечает, как дернулся вперёд вирджинец, пытаясь уйти от источника боли. Скулёж. Слишком громкий. Иммигрант ударяет по ягодице, наклоняется и шепчет в самое ухо:       — Ты ведь не хочешь, чтобы все в конгрессе узнали, какая ты потаскуха, да, Томас? Веди себя тише. Иначе я заткну тебя по-другому, — вновь дергает за волосы — будто они были созданы, для того, чтобы их вырывать. — Или они уже знают, м? Ты всем так подставлялся? Может, мне стоит их позвать? Вместе веселей, грязное ты животное, — Джефферсон слабо мотает головой. — Тогда заткнись.       Он продолжает вводить трость, пока не доходит до середины. Томас закусил тыльную сторону ладони до крови, пытаясь быть тихим, и покорно ждёт. Такое послушание возбуждало. Даже слишком.       Гамильтон набирает темп, уже буквально втрахивая вирджинца тростью в пол. Тихие всхлипы, влажные звуки соприкосновения, шуршание ковра. Александр не выдерживает — вынимает трость, откидывает в сторону и сдергивает до невозможности тесные кюлоты. Джефферсон оборачивается, непонимающе оглядываясь, но тут же издаёт полустон-полувсхлип, почувствовав внутри себя горячий член вместо холодного дерева.       — Что, члены всё-таки любишь больше, Джефферсон? Какой же ты мерзкий, — цедит иммигрант, всё быстрее и быстрее вколачиваясь в гибкое тело под собой. Грязный, развратный, похотливый… Как он мог так довериться своему сопернику? Идиот! Открытый. Беспомощный.       Оргазм накрывает внезапно, когда он натыкается на умоляющий взгляд тёмных глаз. Гамильтон вынимает член и толчками забрызгивает спину вирджинца. Поверженный.       Томас обессиленно падает на бок. Александр завладел им полностью, унизил, пометил, как суку! Джефферсон побеждён! Только… Почему проигравшим чувствует себя Гамильтон?.. Что за глупые мысли? Конечно он выиграл! Так ведь? Александр чувствует, что не может дышать. «Теперь ты доволен? Этого ты хотел?» — так и кричит сломанная игрушка. Они в одном водовороте.       — Нет… Нет, нет, нет! — иммигрант резко поднимается на ноги, пугая притихшего вирджинца, — Как ты можешь позволять собой пользоваться? Унижать? Джефферсон, у тебя чувства собственного достоинства совсем нет? Бесхребетная потаскуха! — Гамильтон не помнит, как нога срывается и влетает в живот Томаса. — Где твоя гордость? Где твой запал? — снова, снова, снова впечатывается в тело на полу тяжёлым башмаком. Джефферсон не кричит — смиренно всхлипывает и ждет непонятно чего. — Почему ты не сопротивляешься? — Александр останавливается, тяжело дыша и разъярённо глядя на пушистую макушку. Гамильтон ужасно зол. Джефферсон не солгал, когда сказал, что даст всё, чего советник захочет. Не сбежал. Гамильтон не может вынести больше этой искренности. Джефферсон — наивный ребёнок, которому не место здесь, в правительстве. Гамильтон падает на колени и признаёт поражение. Не на поле боя, не в зале заседаний — в собственном кабинете, перед униженным врагом. На каждый выстрел прямо в сердце Джефферсон виновато улыбался и продолжал смотреть на Александра. «Это не я в него стрелял своей ненавистью,» — щелкает в голове иммигранта, — «Это он меня убил своими преданными глазами.»       — Потому что я люблю Вас, — тихий шёпот. Александр горько усмехается:       — Даже сейчас? После всего того, что я сделал и сказал?       — Всегда, — Томас не может больше выдержать и плачет, усиленно стирая слёзы рукой. Словно наконец почувствовал, что можно выпустить наружу накопившуюся боль. Он задыхается в рыданиях, весь как-то сжимается и остервенело тянет за темные пряди. Нужно всплывать. Вместе.       Гамильтон подползает к Джефферсону и, подняв, сжимает в крепких объятиях, не в силах что-либо сказать. Ласково отводит руку, пытающуюся выдрать кудри, и гладит. Гладит жесткие, совсем не как у Джона, волосы, гладит вздрагивающие плечи. Глаза жжёт. Александр поднимает голову и нервно выдыхает.       — Александр?.. — робко зовёт вирджинец и обхватывает советника, цепляется, как за соломинку.       — Да? — дрожи в голосе почти не слышно.       — Ты останешься? Пожалуйста? — нижняя губа забавно дрожит, как у маленького ребенка на грани истерики.       — Останусь.       Гамильтон нежно обхватывает смуглое лицо и приподнимает, встречаясь взглядом. Наклоняется вперёд.       — Останься собой. Мне не нужен Лоуренс, не нужен кто-то. Мне нужен ты. — прикосновение. Солёно, горячо. Пухлые губы отдают металлическим вкусом крови и горького шоколада. Глаза смотрят с такой отчаянной надеждой — у Александра щемит сердце. Он хотел сломать его, растоптать острыми каблуками любой росток. А в итоге сам чувствует, как под этим взглядом всё внутри крошится на кусочки.       Рука спускается вниз, к алому бантику. Тянет — лента легко соскальзывает. Обхватывает член и осторожно ведёт вверх. Томас тихо хныкает от предвкушения, и Александр сдается, набирая скорость; надавливает большим пальцем на головку, смазывая предэякулят. Стон, вверх, вздох, вниз — Джефферсон обильно кончает, уткнувшись носом в чувствительную шею Гамильтона.       Они оба тяжело дышат, чувствуя, что ничего уже не сдерживает лёгкие. Свободно. Александр облегченно смеется, рассыпая поцелуи по зардевшемуся лицу, невесомо касается запекшейся царапины на щеке; руки блуждают по чужой спине.       Томас счастливо улыбается в ответ и тянется к неуловимым губам. Жмётся всем телом, как ласковый кот.       — И я тебя люблю. Гамильтон упрямо смотрит вперёд и видит солнечные блики на поверхности воды.