Я здесь

Это было глупостью. Абсолютной и беспросветной. Эти эмоции, эта… эта отвратительная, в своей постоянности, тоска, эта неизгоняемая скорбь. У него не было выбора, повторял он себе. Не было ни тогда, ни сейчас. Он не должен был испытывать эти бесполезные и совершенно ненужные чувства. Но всё же… — Ты… здесь?.. Жёлтые глаза в прорезях маски сузились, но более ничего не указывало на то, что существо услышало его. Рядом не было ни будущего, а пока что весьма посредственно скрывающегося предателя, ни верного, пусть и с глупой моралью сообщника, а значит он мог позволить себе проявить эмоции. Ладонь медленно коснулась участка маски над клыками, проскользив до той части, где должна находиться щека. Взгляд карих глаз с мольбой взглянул в расплавленное золото напротив. Он искал в этом проклятом золоте малейший проблеск сознания того, кто был когда-то… самым дорогим, самым близким на свете, во всех трёх мирах, но… Глаза пустого смотрели с неутолимым голодом, в них горел расчётливый и холодный разум, но не было и следа тех эмоций, которые раньше горели в янтарных тёплых глазах. Он зло оскалился, ненавидя монстра пред собой и самого себя. Беспомощно прижался лбом к груди — выше дыры пустого, заполненной важной субстанцией — и закрыл глаза, не в силах видеть её. Ненавидел за то что согласился, за то, что пошёл на поводу у мальчишки, который был готов вырвать собственное сердце из груди, чтобы увидеть его настоящую улыбку, а не фальшивку, что видели все… Ему не нужно было это чёрное пульсирующее, истекающее гнилью сердце безумца! Ему нужен был этот безумец живым! Чтобы крутился рядом, лез под руку, постоянно выводил из себя… Был рядом, без какой-либо причины, просто… да кто знал почему?! Сколько бы раз гением не был, он никогда не мог понять, что творилось в голове сумасшедшего мальчишки… И не поймёт более… Он резко оторвался от пустого и побрёл к выходу из секретной лаборатории. Не оборачиваясь, не задерживаясь взглядом, закрывая своё сердце и душу от мира, обрубая те единственные ниточки, которые могли заставить его поколебаться и отречься от выбранного пути. Более ничто его не остановит… Уже не видел он, как в проклятое им золото глаз на мгновение полыхнуло тем самым огоньком, который всегда горел в глазах его безумца. И тихий металлический шёпот с едким привкусом отчаяния. — Я… здесь… С самого начала… и до самого конца… Он чувствовал, как руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а зубы стискиваются и едва не скрежат челюсти. С трудом он удерживал на лице ледяное спокойствие и слабую ухмылку, когда внутри бушевал ураган из ненависти, боли и отчаяния. Видеть, как чёртова квинси и ненавистный шинигами обращают в прах его мальчишку… Его экспериментального пустого… и не иметь возможности вмешаться… это было ужаснейшей пыткой и величайшим страданием. Холодный ветер трепал чёрный капюшон, норовя содрать тряпку с головы и обнажить каштановые пряди, но ему не хотелось даже препятствовать этому. «Белый» сражался почти так же, как и раньше, когда был его маленьким безумцем. Безжалостно, без сострадания, ища любые, честные или подлые способы победы и убийства противника. Он поглощал каждый жест, каждое движение мальчишки… экспериментального пустого отдавалось в душе болью и воспоминания вставали перед глазами… Никакого милосердия, говорил мальчишка, сверкая янтарными глазами и сумасшедшей ухмылкой, после очередной охоты за душами для Хоугиоку, и никакой пощады! Сердце пропустило удар, когда началась битва между его… «Белым» и капитаном Шибой. О чём он вообще говорил со своими «сообщниками»? Он не помнил, всё внимание было сосредоточено на чёрной броне и белых волосах, а губы что-то говорили, очередную ложь, наверное… Он не смог сдержатся, видя, как Ишшин хотел использовать шикай на… Он вмешался, раскрылся, весь план мог быть разрушен… Но он пошлёт его к чёрту. Если бы хоть на мгновение в жёлтых глазах, наполненных вечным голодом мелькнуло хоть одно чувство… Всего на мгновение… Одна эмоция… Не говори, ничего не говори, просто посмотри как раньше. И он пошлёт в ад весь план, отправит на перерождение своих «партнёров»… Проклятое золото оставалось холодным и безучастным… Видя, как рука-клинок отделяется от чёрного бронированного тела, ему казалось, что это его собственную руку отрубили. Его мальчишка любил подобные шутки. Имея зампакто, который мог соединить разум и все чувства противника со своими собственными, безумец часто связывал их. Чувствуя на своих руках иллюзорную кровь, видя перед глазами мёртвое тело, чувствуя её металлический запах, ощущая безумную детскую радость мальчишки, который так хотел ею поделиться, иногда даже неосознанно… Это никогда не заходило до самоистязания, ведь мальчишка не желал даже случайно причинять ему боль. Но сейчас он как никогда желал, чтобы эта боль была последствием связи. Он не знал, как смог поднять одеревеневшую ладонь и ухватить, готового вмешаться Канаме, когда в бой вступила квинси. Что он сказал Тоусену? Посмотреть, что будет дальше… Вмешаться самому, так правильней, но он бы никогда не сказал это вслух. Не перед ними, но признаться наедине… Только пусть золото станет янтарём… В момент, когда девчонка выстрела из лука прямо в «Белого» время, казалось, застыло. Он смотрел, как золото глаз гаснет, как зарождается взрыв… Как спокойно общаются квинси и шинигами, по сути — враги злейшие… И ненавидел. Почему они живы, а его мальчишка нет?! Отчаянные и разочарованные слова Канаме привели его в себя. «Белый» жив. «Белый» выбрал девчонку-квинси для пустофикации… Безумец даже будучи пустым частично оставался собой. Девчонка выжила, связав свою душу с опальным капитаном… Конечно, это было большим плюсом, что одна проблема исчезла с его пути, став человеком, но… Почему он не прекращает слежку? На что надеется? Его мальчишка полностью исчез, он потерян, надежде на его возвращение пора бы умереть, так почему же… Пора остановить это. Это абсолютно бесполезно. Он просто тратил своё время… Лучше сосредоточиться на втором Хоугиоку. Да, пора прекратить… — Р-ребёнок? Ты беременна?! — Д-да! Ты… Ты рад? — Рад? Я просто безумно счастлив! Ребёнок?.. От квинси с пустым внутри и шинигами в особом гигае? В глубине души загорелся огонёк надежды. Маленький, неуверенный, словно маленький язычок на фитиле свечки… Он не верил… но безумно желал этого. Его рациональная сторона, та, которая похоронила мальчишку ещё в момент, когда в прорезях маски заструилось проклятое золото, решила согласиться с сердцем: в любом случае из ребёнка получится интересный эксперимент. Потраченное время должно окупиться… Наблюдая за рождением и взрослением ребёнка, он чувствовал, как его надежда, тот самый маленький и неуверенный огонёк гаснет, и сердце застывает подобно камню. Это не его мальчишка. Пусть и не золото, но и не янтарь — в глазах карамель. Волосы не седы, но и не рассыпаются пшеницей — то пламя костра тёмной ночью в лесу. Он не голодный монстр, но и не безумный Арлекин — обычный ребёнок, которому прививают чувство справедливости и все те героические качества, которые так высмеивал его мальчишка… Ему почти хочется разбить экран, а после ворваться в Мир Живых, и задушить собственными руками этого ребёнка. Чтобы видеть его страх, его боль, его отчаяние. За то, что дал надежду, заставил поверить в иллюзию… что у него есть шанс на счастье. За все эти годы он понял, как тоскует по своему мальчишке. Пусть тот вновь и вновь лезет в объятия после своей кровавой вечеринки, оставляет на хаори и лице алые следы, мурлычет свои несуразные песни, отчаянно фальшивя, пусть вновь берёт Хоугиоку с обычными стеклянными шариками пожонглировать, пусть делает что хочет! Только рядом, всегда на глазах, максимум на расстоянии двух шагов. А после он приходил в себя. Вспоминал свою цель. Стать Королём Душ, стать богом. Он шёл к этой цели. Его мальчишка, с присущим себе безумием, положил себя на алтарь его замысла, сумасшедше смеясь и ни о чём не сожалея. Как и всегда. Даже умирая на его руках, нашёл способ принести ему пользу… Дитя взрослело и с каждым годом в его душе всё сильнее и ярче разгоралась ненависть. Беглый капитан Шиба, словно в насмешку над ним, дал своему отпрыску имя его мальчишки… И, словно этого было мало, Ичиго с каждым годом всё больше походил на маленького безумца. Такое родное лицо, на котором никогда не возникнет знакомой ласковой улыбки, глаза не будут смотреть лишь на него с одержимой любовью и вечным обожанием. Это было настоящей насмешкой судьбы. За неё весь мир обязан расплатится кровью. Наблюдая, как Ичиго становится шинигами, как сражается, как получает увечья… он сам ощущал себя сумасшедшим. Как можно так радоваться, так желать чужой боли и страдания, и с той же силой желать защитить от неё? Видя лицо своего мальчишки, слыша его имя, он не мог заставить себя полностью ненавидеть его. Не мог воспринимать, как чужака. Видеть, как мелкая Кучики так фамильярничает с Ичиго было странно. Если бы это был его мальчишка, то девчонка уже лишилась бы конечностей. Прикосновения маленький безумец ненавидел. Кроме его, разумеется. К его рукам мальчишка тянулся, как бродячий слепой котёнок. Разумеется, убить шинигами он желал лишь, чтобы забрать вторую часть Хоугиоку, не более. И те ядовитые чувства, расцветающие ликорисом в душе вовсе не причём… На холме Сокьёку… он сдержался. Он мог бы убить мальчика сразу… Нет. Он не мог. Исчезая в гарганте перед глазами стояло лицо, наполненное гневом и ненавистью. Ярость Ичиго была ясна и чиста. Хоугиоку у него, так почему же… Почему он в таком сильном отчаянии? Как сильно он желал вернуться и забрать мальчика с собой. Хоугиоку же у него! Он должен исполнять желания! Но, отчего то, внутри зрела уверенность, что даже Хоугиоку не способно обратить приторную карамель в драгоценный янтарь. Даже В Уэко Мундо он не прекратил наблюдение. Он не смог. Сопротивляться своим чувствам было бесполезно и он бросил это дело. Отрубленная рука Гриммджоу была ценой не за неповиновение. За то, что тот причинил боль Ичиго. Только он мог это сделать! Ранить так, чтобы оставались шрамы, чтобы каждый напоминал о том, кто их оставил, чтобы мальчик чётко понимал, кому принадлежал. Чтобы насмешливо сверкал янтарём глаз, каждый раз натыкаясь взглядом на шрам. Так бы и было в прошлом, если бы он пошёл на поводу маленького безумца… Сейчас он жалел, что не сделал этого. Битва при Каракуре. Он смотрел, как мальчик, Ичиго, пытается сразить его. Проклятая карамель, ненавидимая им намного больше золота. Но он упустил шанс. Как и все шинигами. В какой-то момент тот исчез с поля зрения и он почувствовал укол тоски. Жаль, но времени на эмоции не было: битва набирала обороты. Арранкары… он не чувствовал к ним ничего, их смерть никак не затрагивала его. Но вот исчезновение мальчика… Гин успел выйти на открытую местность до того, как он уничтожил бы его. Смешон. Ичимару действительно был уверен, что он не знал об его предательстве. Глупец. Даже его мальчишка видел лиса насквозь и постоянно просил разрешения убить предателя. Надо было позволить… Не успел он ничего сказать, как за спиной Гина возник из сюнпо резко повзрослевший мальчик. Последствия какой-то техники? Он нахмурился: реяцу не чувствовалась. Это было странно и вызывало непонимание… Ичимару хотел обернуться, и он почувствовал раздражение, поняв, что сейчас придётся сражаться против предателя и своего… Ичиго… Как чёрный клинок прошёл сквозь белые одежды сереброволосого. Тишина, воцарившаяся после подобной неожиданной никем атаки, почти оглушала. — Давно хотел сделать это… Лезвие покинуло тело и Гин упал на бетонные плиты. Где-то раздался женский крик. — Вечно уходишь, не дослушав. Я здесь, Соске. На него смотрел родной драгоценный янтарь.