Между нами

Первый. Лаванда.

— Это т-тебе в-вот, Ром-мочка… Лаванда. Красивая, п-правда? — Роман флегматично жмет плечами, вертит в пальцах так и не зажженную сигарету. Опять забыл, что зажигалка осталась в другом пиджаке. Валя носится вокруг, господи, он даже какую-то вазу приволок и аккуратно наливает воду из бутылки. Бессмысленность этого действа Роману даже комментировать не хочется. Ему хочется, чтобы Валя поскорее ушел, чтобы Валя перестал быть таким… как обычно. В конце концов, он просто хочет отвыкнуть и чтобы Валька тоже отвык. Не всем желаниям суждено сбыться в этом мире. — Ро-рома! Ну н-не смотри так, неужели с-совсем ни капельк-ки не нравится? — Мне нравится, когда у меня дома чисто, — говорит Роман. Валентин привычно не обращает внимания на его слова, — твой веник завянет, нахер он мне? Убирать кто будет? Катамаранов? Валя почти укоризненно (и так по-родному) хмурит брови поверх своих нелепых очков. — Ой, забыл же с-сказать. К нам сегодня по-полковник заходил… Хотел твои вещи забрать, ну, домой, — Валентин обиженно поджимает губы, — а я так и сказал «Нет!». Эт-то как называется вообще, Рома?! М-может мы и не вместе б-больше, но ничего я ему не отдам! П-придумал ведь! Роман только хмыкает. Когда-то Валентиново упрямство заставляло его крепче сжимать зубы, теперь очередь Жилина, дай бог ему терпения.

Второй. Гортензия

— П-пусть пропадом там п…п-пропадут! — Роман с интересом смотрит, как Валентин сердито потрясает кулаком, обращаясь почему-то к небу, — в-вот так! Вот от кого, но от Вик-ктора Сергеевича не ожидал такого! Т-ты можешь себе такое представить, Ром? Просят и просят успокоиться, к-как з-з… заведенные, а я что?! Я злюсь, что ли?! Н-надоело мне это в-все! А Леша, Л-лёшка?! Ты, говорит, бешеный стал, как этот самый К-кат… Игорь, в общем! С-сами они бешеные, надели х-халаты и думают м-можно им людей обижать! — Перестанут, когда ты перестанешь быть таким дурачком, — гневающийся Валентин — презабавное зрелище, на самом деле: хмурится, карие глаза горят, щеки пылают. Роман слегка улыбается. Валентин успокаивается на удивление быстро, ойкнув, лезет в пакет чтобы достать… опять какой-то цветок, мать твою. — Это г… гортензия, — поясняет Валентин, как будто это так важно, — не с-сердись только, л-ладно? Ладно.

Третий. Амариллис

— Н-ну, хорошо, ты п-прав! Но я н-не виноват, ч-что эта цыганка м-меня обманула! С-стащила кошелек… х-хорошо что т-там денег н-не было. А ведь об-бещала судьбу наг-гадать. Ром… Ромочка… я в-вот подумал… а что, если я п-пообещаю больше не разговаривать с этими… ну. Т-ты меня навестишь? — Я из тебя всю дурь выбью. Будешь знать, как такие фокусы выкидывать. Чтоб неповадно было, — рассеянно цедит Роман, равнодушно разглядывая розово-белые лепестки очередного Валиного подарка, которому суждено совсем скоро погибнуть, как и всем остальным. — Ну… хотя бы п-постарайся? Роман цыкает. Ага. Обязательно.

Четвертый. Вереск.

— Т-так и не н-навестил ни разу, — тихо вздыхает Валя, зябко кутаясь в свое пальто. Ветер безжалостно треплет его кудряшки, выбившиеся из-под берета, и сам он заметно похудевший и словно постаревший. Роман хочет подняться ему навстречу, но Валентин сам садится рядом на лавку. Глаза у него красные и запавшие, морщинок прибавилось. Он вообще спит, бестолочь? — Старался передать тебе привет через Жилина. Он хотя бы выпить приносит, — хмыкает Роман. Валя трет замерзшие руки и долго сидит, молча уставившись в одну точку. Роман осторожно накрывает чужую ладонь ледяными пальцами. И отворачивается, когда слышит первый надрывный всхлип. Вересковые веточки остаются забытыми.

Пятый. Ликорис.

— Р-ром, ты прости м-меня, но я т-так не м-могу больше, — с запинкой говорит Валентин, рассеянно ковыряя вылезшую ниточку на брюках. Выглядит он немного лучше, чем в прошлом году, но все равно остается болезненным и уставшим. — Давно пора, — с выдохом отвечает Роман. Странное чувство облегчения напополам с кислой тоской. — Я уеду, н-наверное. Наш НИИ в-все-таки закрывают, н-но нас в Пет-тербург пр-пригласили. Т-там здорово, кажется… — Да, там здорово, — глухим эхом повторяет Роман. — Ой, смотри! Т-там Игорь что ли? Ч-чего он это т-тут делает?.. В-вот балда, так холодно на у-улице, а он опять еле одет… Катамаранов и правда бродит где-то неподалеку, только его тут и не хватало. Валентин недоуменно машет ему рукой, а Игорь грозит кулаком. Не Вале. Слава кому бы там ни было, Валя не несет чуши вроде «я буду вечно по тебе скучать» и «я всегда буду любить тебя», Роман и так это знает. Вот Валя не знает… да и ни к чему ему это. Странно провожать Валю до ворот в последний раз. Они медленно бредут по траве к выходу с кладбища, Валя по педантичной привычке старается идти по тропинкам, и Роман идет следом, опустив голову. Изредка проходится пальцами по холодному мрамору плит и выцветшему под дождями и ветром дереву. Валя останавливается у ворот, распахивает калитку и нерешительно замирает. Рома осторожно подходит сзади, еле-еле прижимается к Валиной спине, одной рукой обнимая за плечо. Накрывает холодными пальцами чужие подрагивающие веки, не чувствует щекотки длинных зажмуренных ресниц — что-то, чего давно нет, екает в его развороченной груди. Роман почти рад. Он ждал этого пять лет, пока Валя найдет в себе силы переступить через него и пойти дальше, и вот сейчас правда… Ему хочется сдохнуть. Снова? — Нет. Иди, — неслышно шепчет Роман, — не смотри, Валь. Не оборачивайся. И, конечно, Валя, его милый, хороший, послушный Валечка исполняет его прощальную просьбу. С глухим надрывным вздохом он шагает за калитку; Роман остается на месте — ему дальше нельзя. Ветер бьет Валентина в лицо, распахивает его тонкое не по погоде пальто, взметает неизменный клетчатый шарф. Роман машинально хочет в последний раз поймать его пальцами, но мягкая ткань скользит по воздуху прямо сквозь. Невысказанные сожаления дерут горло словно медвежьи когти, но какой от них прок, Валя его не услышит, а Роман просто безнадежно надеется, что совсем скоро он наконец провалится в ад, прямо в кипящие котлы, как ему и положено. Роман не смотрит, как Валя уходит. — Харрэ, бл-блять, — где-то сзади полурычит полубулькает Катамаранов. Покачиваясь, он неторопливо шагает к калитке, с трудом волоча за собой какой-то грязный мешок с бог (ха-ха) знает чем внутри. Он подходит ближе, тычет в Романа бутылкой с прозрачной жидкостью почти на донышке. Мешок кренит его куда-то влево и Игорь хватается за ближайший крест, оставляя полосы сажи. С плеч едва не сваливается телогрейка, накинутая на сиротливую черную майку-алкоголичку. — Валюху… оставь, гов-воррю. Утащ-щишь его за собой — пол… получишь у меня по р-рроже… — Катамаранов еле ворочает языком, но диковатые глаза его сейчас нечеловечески черны и холодны, как самая беспросветная трясина, в которой не вздохнуть, как метры стылой земли, под которыми гниет романово тело. — Ебало завали, — вяло отмахивается Роман. Игорь жжет его взглядом еще пару мгновений, и наконец расфокусированно отлепляет свое тело от чужой могилы, что-то бубнит под нос, кривовато семенит к выходу на тяжелых ногах, и скоро от его присутствия остается только едва слышный шлейф дыма и спирта. Тварь инфернальная. Тишина привычно опускается на кладбище темным мягким болотом, в котором Роман тонет уже пять лет подряд. Незаконченные, сука, дела, значит? Роман не знает, могут ли мертвые чувствовать что-то вообще или ощущение абсолютной опустошенности достается в подарок всем неудачникам, застрявшим между адом и небесами, и ему по большому счету плевать. По тропинке он возвращается к своему месту (блять, как же это звучит отвратно) и тяжело усаживается на холм мерзлой земли прямо напротив собственного фото, черно-белеющего на сером мраморе. У Романа Железнякова рана в виске размером с тридцать шестой калибр, и такая же в сердце, но когда он смотрит на кроваво-алый ликорис, мерзнущий на осеннем ветру, в его мертвой груди становится на одну дыру больше.