lectii de onestitate

[Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты]

Дан с отчаянием на лице достает из принтера несколько еще теплых листов формата А4 с упражнениям по румынскому языку за четвертый класс, и едва не закатывает глаза, плохо понимая, как ему решить их хотя бы на проходной бал. Ребенок его лучших друзей зависает перед камерой в видеозвонке с ним, кривляясь в нее и радуясь, что ему удалось поспорить с Даном на румынский и откосить от домашней работы, которая дистанционкой проходится по нему, как танком. Сева мигает своими темными глазами, пока Дан падает на стул, устраивая айфон на столе перед собой, чтобы не терять мальчишку из поля зрения, и упирает кулак в висок, думая. — А какие словарные слова вы учили, Сева? — обреченно спрашивает Дан, надеясь на внятный ответ десятилетнего мальчика, который дурачится и не воспринимает проблемы своего взрослого друга серьезно. Раньше, чем Сева решит помочь Дану сделать правильно хоть что-то из изменившейся школьной программы, в гостиную вплывает Кара с огромной чашкой чая в пальцах. Останавливаясь за спиной Дана, она пальцами зарывается в волосы на его затылке, и с усмешкой смотрит, как тот сверлит взглядом бумаги с упражнениями, и смеется над ним сильнее мелкого Севастьяна. — Господи, это же так легко, Данчик, я даже без румынского все тебе решу. Сева не понимает ни слова по-русски, но улыбается одними глазами, поближе сдвигаясь к камере, когда в зоне ее действия возникает Кара, тонкими пальцами утягивая из-под носа у Дана эти чертовы упражнения и пробегая по ним глазами слишком легкомысленно быстро. Она все так же стоит у него за спиной, играя во взрослые игры перед лицом ребенка, когда медленно наклоняется поближе к Дану, обжигая своим дыханием его ухо, намереваясь сказать шепотом какую-нибудь непристойность, радуясь, что Сева пока еще не магистр русского языка. Дан нервно сглатывает, когда она намеренно цепляет его самообладание полуэротичными намеками, предлагая совместить приятное с полезным — решить ребенку домашнюю работу и развлечься самим. Сева во все глаза смотрит, как Кара оплетает своими бледными руками шею Дана и что-то ему рассказывает, размахивая его домашней работой, как билетами в цирк. Отчего Дану становится совсем неловко и он спешно говорит Севастьяну быстрое «до свидания» и обещает прислать все решенным уже через два часа на эмэйл его отца. Сева кивает, не желая упускать возможное шоу, но Дан так яро сверкает глазами, что мальчик только кивает, нажимая на кнопку сброса звонка, и бросает Кару наедине с Дракулой. Кара обходит стол как-то слишком уж медленно, словно идет на экзамен к профессору, не собираясь сдавать этот экзамен общепринятым способом. Со страдальческим видом садится на стул напротив и невинно упирается взглядом в стол. — Легко, говоришь? — усмехается Дан, прокручивая ручку в пальцах, отчего Кара невольно переводит взгляд на его руки и думает о перспективах, — тогда решай. Если сделаешь хоть одно упражнение правильно и без ошибок, перейдем в кровать… Он многообещающе ставит паузу голосом, сладенько заканчивая первую часть сделки о «решенном румынском», пока она обнадеживающе вскидывает на него свои ясные голубые глаза, рисуя у себя в голове воздушные замки, однако ее приземляет то, что это не конец его условий, не весь «контракт на салфетке». — А если я ошибусь? — с наигранным испугом интересуется она. — Перейдем в кровать, но по другому поводу, где за каждую ошибку тебе полагается ремень, милая, — искрит глазами Дан, философки рассуждая об ее участи, — но, лиса, предупреждаю, за каждое нерешенное задание, но это только в случае если ты решишься сдаться, заработаешь уже два шлепка, а за каждое написанное наугад — три. Сама посчитаешь, какой у тебя выбор в итоге? Она слишком пламенно ничего не говорит, пытаясь отвлечь его внимание на что-то другое, растегивая верхнюю пуговицу своей рубашки, отчего Дан под конец своего вопроса звучит излишне строго, приказывая ей опустить руки на стол и подумать… о румынском. — Девять? — с надеждой хочет остановиться на этом она, но встречаясь с ним глазами, все-таки продолжает, — восемнадцать или двадцать семь… Дан одобрительно кивает, радуясь, что хотя бы с математикой у его дерзкой ученицы нет проблем. Кара выразительно ерзает на стуле, словно пытается «насидеться перед смертью», заставляя Дана самодовольно усмехнуться, но не подобреть. Она нервно бегает глазами по упражнением, радуясь, что он хотя бы не ставит ей ограничения во времени. Потому что она уже не понимает ни слова, даже через английский, даже через логику. Кара протягивает ему ладонь, без слов прося передать ей ручку, но он видит в этом ее жесте робкую просьбу и наглое желание отвлечь его от главного нежным током от прикосновения, поэтому Дан просто роняет ей карандаш в пальцы, не бросаясь с головой в омут ее игры «отвлеки его и сорви спор». — Давай начинай, — поторапливает он, отстукивая пальцами дробь по столешнице, сбивая ее с мыслей. Каре мешает его самодовольное выражение лица, поэтому она заранее готова сдаться, не понимания даже условия заданий, не то что способы их решений. Но она достаточно уперта, чтобы еще побороться, пока Дан нагло пьет ее чай и сам накидывает в голове ответы, осознавая, что за ней все равно придется все исправлять. Она эротично закусывает ручку, пытаясь перевести Дана с языкового урока на какой-нибудь другой урок. Но пытаться растегнуть еще одну пуговицу на длинном ночном платье-рубашке она все же не решается точно так же, как и смотреть Дану прямо в глаза, потому что сейчас он — ее учитель, а она — его ученица. И это учитель будет решать, когда ее наказать, а когда помиловать. Когда ее деяния не берут нужного эффекта у Дана, Кара страдальчески вздыхает и вчитывается в напечатаное на листке, не выдерживая неподвижно и в молчании больше пары минут. — Можно мне переводчик? — заранее зная ответ, на всякий случай просит она. — Нет, — строгим голосом обрывая все ее возможные дальнейшие возражения, отвечает он. — А можно мне тогда выход из этой сделки? — уже жалея, что пошла на эту авантюру, хоть как-то пытается спастись Кара. — Восемнадцать, — с долгими паузами озвучивает условия выхода из контракта Дан, — все еще хочешь выйти? — Почему ты такой безжалостный, Дан? Ее вопрос риторический, поэтому он в ответ на него только по-доброму улыбается, обнадеживая ее, что с жалостью у него все в порядке, а Кара раздумывает над «выходом», пытаясь разобрать хотя бы ряд слов по составу, и расставить пропущенные знаки препинания в предложениях. И восемнадцать шлепков уже не кажутся ей смертельным числом по сравнению с двадцати семью, которые она получит за попытку написать ответы наугад. Дан слишком проницателен в ее намерениях, поэтому она наигранно грустнеет, почти сдаваясь. Придумать три предложения со словосочетанием «свежий воздух», у нее выходит туго, хотя бы потому что она даже не понимает это словосочетание до тех пор, пока Дан не жалеет ее и не озвучивает ей перевод. — Я согласна на восемнадцать, — равнодушно откладывает она ручку в сторону, пододвигая к нему эти чертовы упражнения, с собственными неверными ответами, добровольно сдаваясь. Дан таким же равнодушием пробегается глазами по строчкам и знакам, написанным ее рукой, и с трудом сдерживает смех, потому что обещал себе сегодня не смеяться над ее румынским, понимая, что потом ему может стать не смешно от слова «абсолютно». Он жестом просит передать ему стирательную резинку и стирает ей почти все, что Кара так старательно выводила на листке для Севы, напрягая ее этим еще больше. — Ты была близка, кстати, — неожиданно мягко комментирует он, отмечая, что в разборе слов по составу логика ей не отказала, и она даже верно нашла корень и основу, но не разобралась в суффиксах. — Так скинь за это парочку ударов, — торгуется она, не особо надеясь, что Дан согласится. — Прости, это станет нарушением контракта, — он рушит ее надежды со сладкой улыбкой, заканчивая с проверкой домашней работы и озвучивая оценку, — ну, Кара, это два. Она сглатывает тяжело и предвкушающе одновременно, закрывает глаза, стараясь представить силу удара и задерживает свой взгляд на домашних спортивных штанах Дана, отмечая, что ремня в них быть не может. Закусывает губу, проводя указательным пальцем по поясу мужчины, и он усмехается, хватая её ладошку и поднося к губам. Целует тыльную сторону и отпускает, едва ли не бросая, будто ему вообще стыдно к ней прикасаться. За этим деланым жестом стоит гораздо больше смысла, но Кара не хочет об этом думать. Она послушно идёт в сторону кровати, снимая с себя футболку. — Ты ничего не перепутала? — он приподнимает брови, открывая шкаф, на дверце которого висит множество ремней, выбирает тот, что помягче и складывает его вдвое, проводя вверх по предплечью до локтя и наслаждаясь нежностью черной кожи. — Нет, — Кара не поворачивается, продолжая свои манипуляции, а он подходит ближе, ремнём поддевая низ её недо-платья. Приподнимая его вверх. — Тогда начни с этого, — Дан тянет нежную ткань, и тонкие женские пальчики присоединяются к его грубым. Она скидывает ночнушку на пол и переступает через неё, удобнее устраиваясь на кровати. Уже на ней снимает трусики, аккуратно складывая их у подушки. Тянет время нарочно и непредусмотрительно, пока мужчина наслаждается её сомнениями. Во рту пересыхает у двоих, и Дан бы высушил губами всю Амазонку, но сейчас перед ним только одна река и она уже расстекается по шелковому одеялу, непрерывно ёрзая на животе. Он не может сдержаться, садится на край кровати, располагая левую руку на пояснице Кары, пробегает большим пальцем вдоль позвонков и его губы приземляются между лопаток, оставляя там невесомый поцелуй. В этот же момент ремень опускается ровно посередине бедра, едва ощутимо, потому что Дану жутко не удобно, поэтому он сразу же выпрямляется. — Это был пробный, — проводит широкой ладонью по спине, будто пытается стереть её мышцы, и воспоминания о ластике скользящем по её буквам всплывают в голове как-то слишком быстро. Кара прикрывает глаза, стараясь не представлять себя листом бумаги, потому что пальцы Дана такие же грубые, как затирачка, а его губы на коже гораздо желанне правильных ответов в детском домашнем по румынскому, и она бы прокляла Балана за то, что в её голову врываются подобные сравнения, но сама виновата. — Он не считается, — шепчет уже тише и размахивается, оставляя алую полосу на женской попе. Кара вскрикивает. Сама не знает, от чего больше: боли или неожиданности, но место удара печет, и она надеется, что её не отправят обедать сразу после проведения воспитательного процесса. — Это нечестно, Дан, — она неосознанно закусывает одеяло, подложив руки под голову, чтобы было удобнее, впивается ноготками в ладони и закрывает глаза. Представляет себе море. Волны бьются о скалы. Горячий песок под ногами. Воображение разыгрывается настолько, что она даже слышит шум воды, но он разрывается низким голосом, и она надеется, что её тело не покрылось мурашками, выдавая полностью её состояние. — Кто говорил про честность? Малыш, — он добавляет ласковое прозвище погодя, когда его рука сбегает по её рёбрам вниз, и она радуется, что не боится щекоток, лишь шумно выдыхает, когда ремень второй раз приземляется на вторую половину ягодиц и бросает на Дана через плечо рассерженный взгляд. — Меня отец так строго не наказывал за ошибки, Дан, — констатирует недовольно, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть лукавой улыбки и огонька в глазах даже боковым зрением. Рассматривает зелёные деревья и радуется белому цвету на них. — Иногда я завидую выдержке твоего отца, — он наклоняется, оставляя поцелуй на изгибе шеи и второй в волосах, проводит зубами по мочке уха и ложится возле неё на бок. Кровать печально скрипит от резких движений, и Кара поворачивается к нему лицом. — Дан! — её щеки краснеют, когда мозг заканчивает обрабатывать информацию и посылать намёки в мыслительные центры. — И радуюсь тому, что я не он, — он просовывает руку между кроватью и её телом, параллельно опуская ремень выше предыдущих двух полосок, которые алеют на бледной коже. Кара вздрагивает, а затем его рука касается затвердевшего соска, и длинный стон вырывается из её рта, из-за чего она моментально приходит в себя, приподнимается на локтях и бьет Дана по руке ладошкой. — Не отвлекайся, — шипит она, снова устраиваясь поудобнее. Уже ненавидит одеяло, которое отчаянно сползает, сбиваясь из-за её постоянных движений. — Ты мне сейчас напоминаешь Катю Ралли, — он целует её плечо, оставляя четвёртый удар, который пересекает все предыдущие, и Кара едва не кричит, закусывая губу до крови. Перед глазами на какое-то время вслывают разноцветные пятна, и она надеется, что Дану не понравится подобная практика удара. — Твоя бывшая? — старается звучать ровно, а он смеётся ей на ухо и садится рядом с девушкой. Его ладонь исследует её ногу от колена и до бедра по внутренней части, и он отрывает её, не доходя до такого желаемого места на теле девушки. — Бывшая, — тянет, оставляя поцелуй на одном из ударов. Проводит языком вдоль другого, и она едва сдерживается, чтобы не перевернуться на спину и захватить его губы в сладкий плен, позволить ласкать себя всю. Горит не только от ударов, но еще и прикосновений. — Революционерка, — пятый удар ложится гораздо ниже других, но ощущается ярче, и Кара снова вскрикивает. — Я ведь могу и не выдержать, — он акцентирует внимание на её эмоциях, и она прячет лицо в тёмной ткани. — Надеюсь, ты не её по ночам представляешь, — хочет уколоть в ответ, но получает лишь очередную насмешку. — Надеюсь, ты не папочку представляешь, — лицо Григория неожиданно появляется перед глазами Кары, пока Дан потешается над ней, и отец в этом видение неодобрительно качает головой. Она вздрагивает, отгоняя видение, из стороны в сторону бегает глазами и наконец успокаивается. — Я ведь даже еще не продолжил, — комментирует он её действия, поражаясь подобной реакции. Его руки так и норовят расчертить полосу по гладкой коже, но он сдерживает себя. Она хочет прокомментировать отсутствие стоп слова в их игре, но упорно молчит. Страшно. Что он не остановится на восемнадцатом. Она вспоминает попавшую к ней недавно на стол книгу про различные методы порки и вспоминает о восьмидесяти ударах за непослушание. В голову врывается шальная мысль, но она едва выдерживает шестой удар, который гораздо слабее предыдущих, и прекрасно осознаёт, что даже восемнадцать для неё будет слишком. Чертёнок внутри упорно твердит просить о помиловании, но она достаточно сильная, чтобы чуть-чуть потерпеть. Она достаточно гордая, чтобы расплатиться за свои ошибки. И упрямая, чтобы признаться, что ей нравится эта боль. — Так продолжай, папочка, — она провоцирует его этим прозвищем и сама радуется, что её отец не был таким, как он, иначе бы она специально ошибалась в каждом правиле и слове, только бы расплачиваться за грехи еще более грешными путями. — Я достаточно плохо разбираюсь в украинских законах, чтобы знать, разрешены ли у вас подобные практики, Кара, — выдыхать ей в ухо вошло у него в привычку, но в этот раз он еще и дует холодком на кожу шеи, и она вытягивается, как струна, наслаждаясь контрастом. Её тело буквально пылает, и она не знает, чего ей хочется больше: попросить о продолжении наказания или умолять остановиться. Она надеется, что ночью его ладонь не приземлится со шлепком на болючие следы, но достаточно хорошо знает мужчину, чтобы ожидать именно этого, а еще сладких поцелуев в качестве извинений. Она определённо готова потерпеть сейчас, чтобы выиграть потом. Она изначально знала, что вступала в неравный бой, но это доставляет извращенное удовольствие им двоим. По крайней мере Кара знает, что Дан точно не станет бить их детей ремнём. Ремень у него ассоциируется только с ней. — Ты точно никого там не представляешь? — она интересуется на всякий случай, из банального интереса. — Слышал, что порка помогает избавиться от зла и очистить душу, — он игнорирует её выпад и говорит свои мысли вслух. — Наверное, стоит пороть тебя чаще, — облизывает губы и на несколько мгновений разворачивает Кару лицом к себе, врываясь языком в её рот. Он проводит им по ровным рядам зубов, по нёбу девушки и оставляет это дело так же быстро, как начал. — Тебе так нравится меня пороть? — она приподнимает брови, стараясь скрыть довольную улыбку от полученного поощрения, но её глаза так предательски горят, что ему не пришлось бы включать ночью свет, чтобы прочитать ей отрывки из любимой книги перед сном. — Мне нравятся только стоны, моя дорогая, — он снова бьёт её поперёк предыдуших полос, и сразу между двумя полосками, и мозг едва успевает посылать импульсы в тело, когда Кара кричит. — Оpt, — добавляет гораздо тише, целует девушку в щеку и ждёт пока она скажет хоть что-то. — Восемь, — удивляет практически сразу, и Дан улыбается. — Выучила числа? — он прячет ей за ухо волосы, чтобы видеть раскрасневшееся лицо и слегка мокрые от проступающих слёз глаза. Уголки её губ слегка приподнимаются, и она решает не говорить, что просто тоже считает. — У числа восемь мистический смысл: тянется к небу, опускается к земле, — он цитирует свой любимый фильм, и Кара даже не хочет напрягаться, чтобы вспомнить, откуда это. Любое её движение отдаётся болью в ягодицах и она просто смотрит на Дана, который погряз в своих мыслях. — Ровно, как и ты, — он кусает её за шею, и она отталкивает его от себя, сопротивляясь, когда Дан заносит ремень. — Стой! — выставляет руки вперёд, отодвигаясь немного в сторону. Умоляюще смотрит на Балана, не желая расставаться с кожей окончательно. — Есть какие-то предложения? — он довольно улыбается, склоняя голову на бок, чтобы лучше её видеть. — Да, — закусывает губу, боясь озвучить, но всё-таки говорит на свой страх и риск. Он слышит бешеные стуки её сердца о грудную клетку и решает, что ему точно не нужен фонендоскоп, чтобы прослушать ритмичность сердечных сокращений. Ему достаточно будет просто приложить голову к спине или груди. Или взять в руки ремень. — Давай возьмём паузу? — умоляюще шепчет она, понимая, что сорвётся. Дан подпирает подбородок рукой, раздумывая. У него перед глазами восемь одинаково ярких полос, а еще белоснежная спина и голубые глаза, с которых готовы сорваться слёзы. Он обещал ей, что она никогда не будет плакать с ним. И он упорно сдерживает своё обещание, но это не те слёзы, от которых он клялся её беречь, и не та ситуация, из которой они выйдут несчастными. Стрелка на его весах бегает из стороны в сторону и не может остановиться на какой-то одной отметке. Она слишком переусердствовала с румынским, он слишком рад её «наказать». И он знает, что они вдвоём получают от этого удовольствие. Ремень приземляется на набухшую кожу в девятый раз и Кара едва не кричит. Она не верит в то, что ему совершенно её не жалко. — Пожалуйста, давай сделаем передышку? — она повторяет. Знает, что он любит её достаточно сильно, чтобы пойти на такие незначительные уступки. Что она достаточно сильно его любит, чтобы продолжить терпеть, даже если он не согласится. Но к ее абсолютному удивлению он соглашается на передышку и даже милосердно предлагает ей встать и попить холодной воды, чтобы скинуть градус жары, если не с горящей попы, то хотя бы с головы и собственных эмоций. Кара без лишних «спасибо» и шуток о его внезапно проснувшейся жалости исчезает в кухне, зачем-то вытирая почти сухие глаза ладонями, и пытается продышаться тишиной помещения, где ее не преследует его пристальный взгляд. Она не знает, сколько он даст ей времени на передышку прежде, чем скажет вернуться в прежнее положение и продолжит с ней занимательную беседу с неравными аргументами, где ремень идет главным из них. Залпом выпивая стакан холодной воды, она вдруг решает умыться и, упираясь локтями в раковину, долго держит под еле теплой струей свои запястья, прикрывая глаза, пытаясь не концентрироваться на сгустке пульсирующей боли, которая отзывается в мозгу накатывающими волнами, как на морском побережье в шторм. Еще больше ее поражает только то, что Дан совсем ее не торопит, растягивая ее внутренний нерв, как пружину, мучая ожиданием, поэтому на продолжение «наказания» ей приходится решиться самой. Надеясь, что он не накинет ей ударов за задержку и скорбный внешний вид, она находит Дана в гостиной, где он усаживается одним бедром на стол и мерно похлопывает себя ремнем по раскрытой ладони. — Видимо, ты уже устала лежать, поэтому теперь постой, — жестом приглашает ее к столу Дан, глазами показывая на те самые упражнения и лежащую рядом с ними ручку. У Кары не выходит сдержать стон, когда она понимает, что он находит, как заставить ее расплатиться за передышку. На кровати ей было значительно легче извиваться и терпеть обжигающие укусы ремня. И ее даже хватало на остроумные шутки. Но она медленно и нерешительно приближается к Дану, пытаясь разжалобить его ее вмиг ставшим детским взглядом, но он только непреклонно улыбается ей в ответ Однако не выглядит палачом, однако и она не идет на эшафот. Поэтому все-таки проходит этот путь до него, замирая перед длинной столешницей, начиная, мягко говоря, недолюбливать румынские школьные программы. Дан давит ей на плечи, вынуждая наклониться к столу и взять в мокрые от воды пальцы ручку, чтобы конспектировать сказанное им. — Пожалуйста, не бей так сильно, — проникновенно и уже без шутовства просит Кара Дана так же, как и он, выискивая себе компенсацию. В ее случае за смену позы. Потому что стол неприятно упирается ей в живот, не позволяя дергаться и пытаться уворачиваться от ремня. Когда Дан уклончиво говорит ей в ответ: — Как получится, милая, как получится, Она понимает, что обречена. И чертова ручка дрожит в ее пальцах, Пока Дан бьет ее с размаху сильнее, чем во все предыдущие разы, отчего на ее глаза мгновенно наворачиваются свежие слезы, давая ей железно усвоить, что она не управляет процессом своего воспитания, но все-таки он готов ей уступить. — Мне кажется, ты сильно отвлекалась от занятий на кровати, — давая ей время прийти в себя и скинуть черные точки с глаз, комментирует свои наблюдения Дан, — поэтому усваивай урок в процессе своего наказания. Пиши ответ в первое задание своей рукой. В слове «copilḯță» суффикс i"-ță», а не «-lïță». Дан опускает ремень ей на попу, примерясь для одиннадцатого шлепка, но не замахивается раньше, чем Кара выделит правильный суффикс, аналогично исправив и остальные слова. Когда она медленно выдыхает весь воздух из легких и ее прямая спина искрит напряжением, он принимает это за ее готовность к продолжению и слабо шлепает ее по попе аккурат в место предыдущего удара, заставляя Кару вздрогнуть и оставить чернильную линию на бумаге, неосторожно чиркнув ручкой по листу с заданиями. — Кара, — строго, с сочувствием и с нотками острого в интонации начинает Дан, заставляя ее нервно ударить себя ладонью в лоб, подумав о том, что он дополнительно шлепнет ее за эту отплошность. — Миленький, ну, прости, — театрально тянет она звонким, невинным голосом, умоляя мужчину прислушаться к его человечности, — я не специально, ты просто больно бьешь. — Не стони, — усмехается на ее попытки сократить наказание Дан, — у меня мягкий и широкий ремень. Им, конечно, больновато пороть, но зато через два часа ты сможешь сидеть, и я не оставлю на тебе никаких синяков на долгую память. Она только обреченно кивает, не осознавая в полной мере его слова. Дан прощает ей маленькую синюю полосу на уголке листа, разумно полагая, что ей и без того достаточно неприятно, потому что вся ее попа давно прилично горит, и двенадцатый шлепок идет уже по второму кругу, и поэтому ему приходится значительно сбавить силу, хоть Кара этого и не чувствует, полагая, что он продолжает равномерно стегать ее так же, как и в самом начале — довольно сурово и по-отцовски. Очередная просьба исправить окончания и объяснения, как подчеркнуть правильно члены в предложении проходятся по ней осознанием, что ей не стоило просить передышку. Пока она берет «cĕ» в скобки и под инструкциями Дана находит все подлежащие и сказуемые в предложении, которое стоит в еще одном предложении, он любуется проделанной работой, нежно поглаживая ладонью ее румяную попу, мешая Каре сосредоточится. От такого контраста между нежностью и строгостью, ей сносит разум, и она полностью отдается ощущениям, опасаясь совершить ошибку в самом простом — провести под линейку две черты или одну под словами и указать стрелочкой определяющее слово для второго сказуемого. Тринадцатый удар — чертова дюжина, выбивает из нее громкий вскрик, заставляя Кару зажмуриться, чтобы не заплакать и не залить слезами эту многострадальную домашку, отчего Дан решает не мучить ее правками, которые даются ей так тяжело, и не заставлять ее расставлять пропущенные знаки препинания в предложении, просто-напросто, самостоятельно расставляя их у нее на попе — новыми двумя быстрыми ударами крест-накрест. Она всхлипывает от боли, все-таки не сумев сдержаться, и утыкается лицом в ладошки, успокаивая себя, что это почти конец, и в душе надеясь, что Дан не выдаст ей оставшееся, что ей причитается таким же способом. Ее щеки горят почти так же сильно, как и попа, и на них хоть яичницу жарь. Ей становится стыдно за то, что ей хватило душевных сил, чтобы ввязаться в эту спорную авантюру, но не хватило этих сил, чтобы выдержать стойко последствия своих дерзких идей и действий. А потом Кара понимает, что ей абсолютно точно не стоило просить у него передышку. Ей, вообще, не стоило ничего у него просить. И Дан, замечая ее состояние, вдруг добреет, жалея ее. Неожиданно сам для себя спрашивает: — Мне остановиться? Кара хочет дерзко пошутить «ага, и продолжить с двойным усердием потом?», но вовремя прикусывает язык, понимая, что Дан говорит вполне искренне. Он не собирается выбивать из нее откровенные рыдания и, действительно, полагает, что она получила уже достаточно за свои необдуманные слова и действия. — Что писать? — отказывается она, стеклянея в ожидании продолжения своего перевоспитания, уверенно опуская ручку на листок, не сразу замечая, что они уже добираются до упражнения «свежий воздух». Дан бегло читает условие, вникая в его суть, заранее зная, что едва ли Каре хватит румынского записать три предложения с этим злосчастным словосочетанием, поэтому ровно отвечает: — Ничего, я сам это сделаю, когда закончу с тобой. Дан подкрепляет свои слова двумя последними шлепками, больше не решаясь на перекрестные удары. Он в полсилы бьет ее по бедрам чуть ниже попы, чтобы не шлепать ее по уже прилично отшлепанному месту по третьему кругу, и мгновенно сглаживает две новые красные полосы на белой коже нежным прикосновением руки. Дан пытается растереть боль от своего наказания нежностью, но Каре все равно больше неприятно, чем приятно, и, поэтому она продолжает вытирать мокрые глаза, но больше не всхлипывает. — Семнадцать, — вслух считает вдруг Дан, пробираясь рукой под ее живот, собираясь поднять ее со стола, — вставай! — Но, — начинает сопротивляться его рукам удивленная Кара, полагая, что Дан сбился в условиях контракта и ее выхода из «сделки». — Я засчитал тебе тот едва ли ощутимый первый, милая, — ласково шепчет ей он, больше не играя ни в сторогого папочку, ни в учителя, мастерки развоплощаясь назад в ее доброго и заботливого Дана, — а теперь вставай. Кара медленно поддается на его уговоры, отлипая от столешницы, с которой уже сроднилась, и растирает затекшие от неприятного стояния локти, не решаясь попытаться остудить попу, хотя бы ладошками. Дан лукаво на нее смотрит, прекрасно понимая ее ощущения, и его забавляет ее потерянное выражение лица. Как джентельмен, он стягивает с себя через голову футболку, на ходу бросая ее ей, позволяя наказанной даме, наконец, одеться. Он усаживается на стул, уже по-серьезному возвращаясь к домашней работе Севы, окончательно доделывая оставшиеся упражнения, гораздо быстрее справляясь с теми, с которыми не смогла правильно справиться она, и точно так же застревая на «свежем воздухе». Почему-то из всех возможных предложений ему в голову приходит только одно — «где в этой комнате свежий воздух?», и отчего-то он его пишет, глядя на то, как Кара пытается нормализовать дыхание. Чем дольше он смотрит, как в учащенном ритме поднимается и опускается ее грудная клетка, тем сильнее сбивается дыхание и у него. Кара остается стоять на ногах, крепко сжимая пальцы на футболке Дана, что те белеют, и равнодушно наблюдает, как он внимательно в последний раз все перепроверяет, желая удостовериться, что в двух листах у них не скачет почерк с женского на мужской и нет никаких нехарактерных для носителей языка ошибок. Замечая, что она так и не садится, переступая с ноги на ногу в молчании, не собираясь отвлекать его, что Дан решает весело-невесело пошутить. — Прости, детка, свободных мест нет, — оглядывая ряд пустых стульев, констатирует какой-то собственный факт Дан, всматриваясь в ее полные слез глаза, — могу предложить только свое колено. Он не верит, что она примет его предложение, что рискнет присесть даже на мягкую ткань его штанов. Однако Кара поражает его, когда как-то слишком быстро забирается к нему на колени, морщась, едва ее попа соприкасается с его спортивками, но не жалуясь. — Ну, иди ко мне, я тебя пожалею, — мгновенно оттаивает Дан, обнимая ее рукой за талию из желания успокоить. Он сам стирает остатки слез пальцами с ее щек и смотрит ей в глаза с особой теплотой, что Кара чувствует себя маленькой девочкой в надежных руках. — Сначала бьешь, а потом жалеешь? — безобидно поддевает Дана она, но даже не надувает губы. Она просто интересуется и, забирая у него из рук телефон, сама фотографирует два листа этих чертовых школьных заданий, в душе радуясь, что с ними наконец-то поконченно. — Поверь, тебе это идет пользу, — в тон ей, отвечает Дан, целуя ее в лоб, не тратя больше времени на разговоры. И она затихает у него в руках, не мешая вспоминать ему эмэйл своего друга, вбивать в тему сообщения — «заговор на укрепление семейной жизни (домашка твоего сына)», даже не закатывая глаза на эти напечатанные слова. Но как только Дан заканчивает, освобождая все свое внимание лишь для нее она предательски-невинным голосом отвечает ему дерзостью на его последние слова, говоря: — Ну это только твое мнение, Дан! И она почти готова соскочить с его колена, как только он в шутку (а в шутку ли?) тянется к ремню, и с едва ли забытыми ей нотками строгости предупреждает ее: — Кара! — Прости, миленький, — она виновато опускает глаза и упирается носом ему в шею, тихо посапывая от боли, старается не нервничать слишком явно, а еще — не выдавать желаемое за действительное, но это получается еще хуже, потому что она ёрзает по ткани его штанов и шипит каждый раз, когда касается покрасневшей кожей шва. Дан осторожно гладит её по спине, всматриваясь в картину на стене, наслаждается теплом любимого тела и воцарившейся атмосферой, но его постепенно начинают раздражать её постоянные передвижения, и он поднимается со стула, ссаживая Кару со своих колен. Она смотрит в недоумении, но не решается задать никаких вопросов, просто ждёт ответов, не надеясь их получить. Он уходит из комнаты и вскоре возвращается с каким-то тюбиком, а потом прихватывает со стола ремень и наклоняет Кару, заставляя снова опереться локтями на столешницу. По её телу пробегаются мурашки от страха, и она бросает испуганный взгляд через плечо на мужчину. — Дан, — зовёт настолько робко, что ему становится даже смешно. — Что ты собираешься делать? — он не придавливает её к столу, а она не предпринимает попыток подняться, почему-то вверяя своё тело ему. — Собираюсь закончить начатое, — он улыбается как-то сильно хитро и проводит ремнём по её бедру, заставляя разлиться по телу девушки тёплую волну предвкушения, смешанную с волнением. Он замахивается ремнём, и она отворачивается, закрывая глаза, но тот пролетает мимо её попы и вскоре оказывается на своём месте в шкафу. Её сердце бьётся слишком бешено, и она не знает, как это контролировать, смотрит на Дана, который приподнимает ей футболку и выдавливает мазь себе на ладони, согревая. Он наносит её на раскрасневшуюся кожу слишком нежно, круговыми движениями осторожно втирая, чтобы это успело вызвать контраст с предыдущими его прикосновениями и заставило закусить губу едва ли не до крови. Мазь приятно холодит кожу, когда Дан нависает над ней, целуя за ухом. — Прости, — улыбается он, сам не знает, за что извиняется, мерно поглаживает её кожу и разворачивает лицом к себе, сжимая в объятиях. Ноутбук пищит один раз, прежде чем Дан успевает понять, что происходит, но когда он протягивает руку к мышке, чтобы сбросить видеозвонок — программа автоматически его принимает, и первое, что он видит — счастливое лицо Севы, а затем слышит его оглушающий свист и торопиться убрать Кару от камеры, понимая, что ребёнок уже успел увидеть слишком много, чтобы подробно объяснить своему отцу, что значит тема его сообщения. — Сopilḯță, — успевает сказать он, прежде чем Дан захлопывает крышку ноутбука и прячет покрасневшее лицо в ладонях. — Что это значит? — интересуется Кара, смеясь, пытаясь представить разговор Дана со своим лучшим другом, где тот объяснит ему все прелести полового воспитания несовершеннолетних. — Что именно? — он подхватывает её настроение, и сам смеётся, принимая комичность ситуации. Кара пытается подражать вырвавшемуся слову мальчика, но румынский даётся ей всё так же плохо и она боится получить восемнадцатый полный удар. — Сopilḯță — это ты, — смеётся Дан, целуя девушку в щеку, и на всякий случай опускает вниз её футболку, скрывая бёдра. Его руки смыкаются на спине Кары, и она обхватывает его за шею, доверительно прижимаясь. — Ты не переведёшь мне слово? — он лишь качает головой, теряясь дыханием в её волосах.